Палачи тоже умирают

Гермиона безмолвно следила за тем, как магические часы, сделанные по типу песочных, медленно отмеряют время. Густая жидкость в чаше второго уровня медленно просачивалась сквозь узкий просвет, на каждую секунду делясь каплями с резервуаром снизу — те, разбиваясь о вязкую гладь, расходились по поверхности разноцветными кругами. Красными. Оранжевыми. Лимонными. Изумрудными. Лазурными. Красиво до дрожи. Гермиона сглотнула вязкую слюну, дерущую пересушенное горло, и перевела взгляд на женщину-колдомедика, сосредотачиваясь на озабоченном лице, с которым та изучала витающие вокруг золотистые магические показатели здоровья, чем-то напоминающие голограммы из фантастических фильмов о далеком будущем. Агата — колдомедик, что специализируется на лечение авроров уже несколько лет к ряду, — брови бледные сдвинула к переносице. Она выдала очередной пасс волшебной палочкой рядом с виском Гермионы, и к общей картинке добавилось еще несколько мерцающих нитей. Женщина задумчиво прикусила нижнюю губу, окрашенную ярко-бордовой помадой, и головой покачала. — Я не вижу ничего вне нормы, — произнесла она тихо и посмотрела в карие глаза Гермионы своими — прохладно-голубыми. — Ты уверена, что вмешательство было? — Я подозреваю достаточно серьезно, чтобы переживать, — кивнула Гермиона, не позволяя себе поддаться щедрому облегчению, способному испарить те тиски, которыми, по ощущениям, сковало ее хребет сразу же, стоило ей увидеть записку в оставленной на прикроватной тумбе книге. Она поверила каждому слову сразу, что стало еще одним свидетельством — не зря она все прошедшие годы корила себя за неспособность порвать с Драко. Нормальные чувства, в ее понимании, всегда отличаются тем, что близкий человек носит ярлык приоритетного — в первую очередь становишься на его сторону при любых обстоятельствах. Особенно если нет прямых доказательств вины. Прошлой ночью у Гермионы была всего лишь нацарапанная криво записка из нескольких слов, а она вмиг обвинила того, кого «любит», во всех грехах мироздания. Следующей мыслью, разящей подобно огненному мечу в непроглядной ночи, стало то, что нет никаких сомнений — Драко действительно мог поступить так, как начертано на бледном стикере. Отойдя от первого шока и наблюдая за штилем эмоций на спящем лице мужчины, она так и не засомневалась в том, что видимая невинность в спокойных чертах совсем не гарант отсутствия под светлой кожей монстра. Гермиона не тешилась иллюзиями и давно знала, что Драко — чудовище. Такое же, как она сама. Вот только раньше она считала, что они в одинаковом положении — упали с головой в чувства, пусть и в разное время, и, не получив взаимности в ответ, не смогли отстраниться и здраво пережить. Она думала, что они идентично взращивали в себе обиду, напитывали смесь злостью, а катализатором использовали страсть, превращая то, что во всех словарях считается чистым чувством, в одержимость. Однако предположение о том, что Драко ей «помог» принять верное решение много лет назад, когда Гермиона попыталась раздробить их болезненную связь в магической академии, но так и не смогла, не вызвало отторжения. Как и то, что в последние годы он мог периодически подобные «убеждения» повторять, — тоже. Мужчина, который открыто шантажирует, держит ее на коротком поводке путами Непреложного обета и не гнушается пользоваться физическими слабостями в угоду собственных желаний, вряд ли видит хоть какие-то границы и в скрытных манипуляциях. Что бы Драко ни лил ей в уши, заманивая в капкан официальных отношений, утверждать, что он не врал ей постоянно, никак нельзя. Да и… если оставаться честной хотя бы с собой, свалить ответственность за упущенные шансы на вмешательство магии — до смешного просто. Какая, к Мерлину, искренняя любовь? Пора открывать глаза, Грейнджер. Все эти мысли заставили ее на следующий же день заявиться к тому специалисту, кого не замечали в дружбе с Драко и кто не создавал впечатление опасающегося его влияния человека. Выбор пал на Агату еще и потому, что у них с Гермионой давняя история приятельства. Пять лет назад еще начинающий кодомедик только появилась в Мунго, и ее направили в не самые приятные коридоры стажироваться — к тем палатам, где содержались особо буйные пациенты. Именно Гермиона в страшнейший на профессиональном пути Агаты дней оказалась поблизости. Тогда на молодую девчонку напал один из волшебников, подверженных страшному проклятью, вызывающему необоснованную агрессию — бич того времени, авроры потратили много недель, чтобы поймать организатора того безобразия. Так они с Агатой и сблизились. Гермиона не сказала бы, что они прямо-таки друзья, однако, обдумывая, к кому может прийти с деликатной просьбой проверить на ментальные манипуляции, чтобы это не стало достоянием общественности сразу же, она быстро приняла решение, отметая другие кандидатуры. Стоящая сейчас перед ней женщина, что колдует и пытается обнаружить прорехи в разуме, ни за что не кинется к журналистам типа Скитер, чтобы опорочить ведущего аврора Министерства, что и делает ее лучшим вариантом. — Хм, — задумалась Агата. — Серьезно подозреваешь, говоришь. Она поправила светло-каштановые волосы, спадающие на плечи немного спутанным после ночной смены каскадом, и вновь обняла древко волшебной палочки крепким хватом. Пробегаясь взглядом по «диаграммам», отражающим мозговую активность Гермионы, она прикусила алый ноготь на большом пальце отбеленными магией зубами и головой слегка покачала. — Знаешь… — произнесла она размеренно и скрестила взор с темным, принадлежащим неофициальной пациентке. — Слишком идеальная картинка для того, кто пережил войну и уже много лет служит в Аврорате. Тебе когда-нибудь прилетало что-то серьезное по менталке? — Насколько Круциатус тяжело по менталке заходит? — спросила Гермиона, решив, что Лейстрейндж — самый худший опыт в ее жизни. — На войне по мне им знатно прошлись. Пусть в ее профессиональной карьере и мелькало много боевых заклинаний, они в один ряд с палочкой бешеной соратницы Волан-де-Морта не встанут никогда. — Довольно серьезно, боль идет из разума, Круциатус всегда оставляет следы. Но много времени прошло, — с сомнением произнесла Агата. Она постучала пальцем, что еще секунду назад прикусывала, по бледной щеке и снова головой покачала. — Из недавнего ничего не припоминаешь? — Не знаю, — тихо произнесла Гермиона, а потом ее резко осенило: — Экстаз. Случайно приняла два дня назад. Агата застыла на месте, даже пальцем дробь отбивать по скуле перестала. Она пристально посмотрела на Гермиону сверху вниз распахнувшимися в удивлении глазами и спустя секунду отошла к своему столу, где магические часы все еще «тикали», обложенные десятками умных колдомедицинских книг и заключений на больных, что числятся пациентами этой женщины. — Что с тобой делали после Экстаза? — напряженно спросила она, резко выдвигая верхний ящик стола. — Мне дали противоядие в тот же день, — топорно ответила Гермиона. — На следующий дважды прокапали каким-то новомодным составом, разработанным Малфоем как раз для наркоманов, сидящих на Экстазе. Она на пару мгновений задумалась, пытаясь припомнить что-то еще, но вряд ли секс мог считаться лекарством от фальшивой похоти, а ничего другого Драко с ней не делал. Поэтому она выдала лишь: — Это все, насколько мне известно. Гермиона безотрывно отследила то, как Агата с огромными усилиями достала огромную папку в лимонной обложке и, бухнув ее на столешницу, открыла, не замечая, как от ее действий одна из книг свалилась на пол; зашелестели страницы, которым вторил гневный шепот почившей ученой из колдомедиков, чьим голосом наделили магический талмуд. — Мистер Малфой всегда действует в соответствии с инструкциями, он все сделал верно, — уважительно заявила Агата, продолжая перелистывать сразу по несколько страниц в поисках чего-то только ей известного. — Но даже он не в силах сразу убрать влияние целиком, — она акцентировала настороженные интонации на последнем слове, на секунду мазнув взглядом по золотистым нитям над макушкой «пациентки». — Следы должны были продержаться еще неделю, и это только в случае минимальных дозировок. Если тебе понадобилось противоядие, значит, ты употребила достаточно для месячного следа. — И что со мной тогда? — затаив дыхание, спросила Гермиона, когда Агата вновь уделила внимание записям на столе. — Не могу ручаться точно, но очень похоже на хитроумную иллюзию, — произнесла та. Перевернув еще один лист, она наконец расплылась в улыбке. Быстро прочитала несколько строк, кивнула сама себе и, вновь вооружившись палочкой, направилась к Гермионе. — В моей практике никогда подобного не было, но о случаях сокрытия картинки здоровья от пациента я читала, — сказала она, подойдя вплотную. — Очень сложное заклинание и редко используется из-за того, что не всегда приятно переносится пациентами, однако иногда к нему прибегают, чтобы смертельно больных не расстраивать. Гуманный способ позволить им дожить последние дни в неведении. Иногда вот такие картинки… — она ткнула кончиком палочки в одну из нитей над Гермионой, — не красивенько золотистые, а почерневшие. Так себе способ дать надежду. Потерпи, возможно, будет больно, я впервые прибегаю к этой магии. Закрой глаза. Гермиона сделала, что велено — опустила веки и заодно закусила губу, заранее готовясь к возможным мучениям. Однако заклинание прошлось лишь слабой щекоткой по корням волос, она даже расслабиться успела, но ненадолго — пораженный выдох Агаты, прозвучавший через пару секунд, вновь заставил ощетиниться против всего мира. Когда Гермиона позволила магическим светлячкам-лампам кабинета обжечь яркостью склеру, перед ней развернулась картинка, что могла бы показаться чудной, если забыть, что речь все еще о чьем-то мозге. Кое-где виднелись синие вкрапления, но не они показались странными. Золотистые нити больше не были чрезмерно идеальными, нарисованными каким-то талантливым художником: они местами выглядели драными, как если бы кто-то с усилием их долго тянул в разные стороны; на пушистых обрывках мерцали изумрудные отпечатки магии — они не окрашивались чужеродным волшебством поверху, а смотрелись так, будто золото разъело чем-то вроде кислоты и под ним обнажился стержень другого цвета. Но самое худшее — в центре инсталляции мигало алым, как чертово предупреждение о скорейшем самоуничтожении. Даже будучи в прошлом студенткой Гриффиндора и ценящей сочетания красно-золотого, Гермиона поняла сразу же, что в этом случае ничего общего с благородством и храбростью она не услышит. — Святой Мерлин, — прошептала Агата, во все глаза пялясь на то, что обнажилось, стоило подрихтовать иллюзию. Она приблизилась носом к кровавого оттенка пятну и задумчиво брови нахмурила, изучая детали связи. — Ты знаешь, что это такое? — Не имею представления, — покачала головой колдомедик и чуть отпрянула, чтобы установить с Гермионой зрительный контакт. — Это Экстаз, — не удивила Агата, отметив синие вкрапления магии, но после она указала кончиком палочки на изумрудные «обрывки», прежде чем сказать: — А вот это очень похоже на Обливиэйт, но малоагрессивный, скорее всего, пытались стереть что-то несущественное, поверхностное. Этим тебя ударили совсем недавно, и связи вернутся в первоначальное состояние через пару недель, когда измененные воспоминания сольются с сознанием. Больше всего меня пугает… — она перевела кончик древка в пятно по центру, что снова стало предсказуемым, — это. Оно на тебе давно и постоянно повторяется, эффект очень похож на накопительный. Я не могу сказать конкретное заклинание, но оно влезает в основу твоего мышления и внимания. Что-то очень сильное, я бы даже сказала древнее. Она замялась на пару секунд, поозиралась по сторонам, будто боялась, что их могут подслушать. И прошептала тихо: — Я бы поставила на родовые проклятья сильных родов, Гермиона, или что-то соразмерное, — Агата выдохнула протяжно, губу покусала нижнюю, съедая часть помады, и припечатала: — Впервые вижу что-то подобное, но я могу сказать тебе точно, что это заклинание наслаивается. Кто-то постоянно корректирует твое мышление, одно идет из другого, то из третьего и так далее. Это как башня ложных убеждений на фундаменте твоей личности. — Можно как-то проверить, что именно делает эта магия? — спросила Гермиона, вновь ни на секунду не сомневаясь, на чей род стоит грешить. Малфои с давних времен обладают огромным количеством темных вещей, запрятанных по самым потаенным углам Малфой-мэнора. Люциус очень постарался обогатить их мерзкую коллекцию, собирая поганые пакости по всему свету — как артефакты, так и заклинания. Драко вроде как терпеть не мог родителя, однако… …однако он все еще не тот, кто откажется от преимуществ из-за банального отвращения. — Дай подумать, — Агата подбоченилась и постучала палочкой по своему виску, и этот жест показался бы Гермионе забавным, если бы мир под ее ногами в эту самую секунду не трещал по швам. — У тебя есть какие-то подозрения о теме внушения? — Грейнджер молча кивнула, не собираясь вдаваться в подробности. — Поразмышляй об этом, посмотрим на реакцию. Агата подбородком указала на мерцающие магические нити, намекая, как именно они будут следить. Гермиона сразу же метнулась к тем думам, которые вечером ее смутили легким ощущением размытости — она скакала от воспоминания к воспоминанию, воскрешала каждый момент с Драко на протяжении последних дней, и ровно тогда, когда подумала о сексе-истерике на кухне, изумрудные фрагменты данных замерцали ярче. — Интересно, — констатировала Агата с налетом исследовательского усердия, что, впрочем, не покоробило. — Но нам нужно узнать, что вот это такое, — напомнила колдомедик, ткнув палочкой в алый центр. — Постарайся. Гермиона обращала внимание на все — разбирала их с Драко историю кирпичик за кирпичиком, день за днем, секунду за секундой. И когда алое все же замерцало, ослепив своей яркостью, она ошарашенно вылупилась на потрясающее — если не знать деталей — явление, совершенно не ожидая, что для нужного эффекта всего лишь стоит подумать об одном из бывших. Агата тут же насторожилась и потребовала: — Еще раз то же самое. Гермиона сделала веленное, и красное начало пожирать золото, расползаясь — оно будто выжигало на своем пути все, что про понятие «здоровое мышление». И именно в ту секунду, когда алое полыхнуло особенно сильно — как сигнал на крышах магловских машин спецслужб, что вертится и попеременно бьет светом по глазам, — она поняла, что не так. Ее сбивало с мыслей. Стоило ей подумать о том, что после расставания она ни разу не пересекалась с Уайтом, с которым они пусть и жили в разных частях города, но встретились впервые все же в ее любимом парке, как она, того не желая, окуналась в самые отвратительные фрагменты их последнего разговора. Гермиона вновь попыталась сконцентрироваться на дальнейшей судьбе мужчины, однако опять лишь горькие реплики и грязное «прощай». — Это оно, можешь остановиться, — сделала вывод Агата. Она посмотрела в глаза Гермионы и, похоже не заметив там ничего, кроме пустоты, прикусила нижнюю губу, вновь собирая эмалью частички яркой помады. Она обеспокоенно положила свою ладонь поверх другой — контрасты температур поразили, и лишь тогда Гермиона поняла, что замерзла, — и сжала ледяные пальцы в простейшем жесте поддержки. — Я разберусь, не заморачивайся, — мертвым тоном отмахнулась Гермиона и силой вытащила руку из-под чужой. — Спасибо за помощь, дальше я сама. Она ощущала, как дохло внутри все светлое, что она все еще видела в Драко. Все те дни, в которые мужчина поддерживал ее, делал все, чтобы облегчить переживания, и стоял безоговорочно на ее стороне — они не просто стирались, теряя значимость. Они полыхали огнями инквизиции. Не имело никакого значения, сколько всего хорошего привносил в ее жизнь Драко, когда перед глазами развернулось свидетельство того, как он уничтожал ее личность. Он переписывал ее внутреннее я, чтобы приковать к себе нерушимыми цепями и отомстить за то, что не осталась много лет назад послушной собачонкой. Похоже, выбрав однажды себя, она слишком задела его хрупкое эго. Стоило Агате, обеспокоенно оглядев «голограмму» еще раз, развеять магию мановением палочки и отвернуться к столу, как Гермиона нащупала собственное оружие в кобуре на бедре. Она поднялась с кушетки, абсолютно неслышно щелкнула креплением и, ощутив, как вместе с теплом дерева на кончиках пальцев чует и силу магии, направила палочку на женщину. На секунду зажмурившись, Гермиона уверила себя, что поступает правильно — их с Драко история принадлежит лишь им двоим, оттого и завершить ее кому-то другому она не позволит. Она распахнула глаза и одними губами произнесла заклинание, пуская в сторону Агаты зеленый луч и надеясь, что той в ближайшее время не придет в голову идея проверить себя на воздействие извне: — Обливиэйт. Когда дезориентированная колдомедик повернулась к двери, в кабинете, кроме нее, уже никого не было.

* * *

Гермиона медленно ступала по коридорам больницы Святого Мунго, не отрывая взгляда от стерильного мрамора под ногами и не боясь столкнуться с кем-то из посетителей — на часах давно натикал поздний вечер и толпы у палат как не бывало. Ее слух улавливал тихие переговоры тех волшебников, что находились здесь только из-за срочности, да звуки коротких перебежек дежурных колдомедиков, обязанных провести ночь в стенах клиники ради спасения жизни экстренных пострадавших. В отличие от разгара буднего дня, атмосфера стояла почти умиротворенной, но так Гермионе казалось ровно до той секунды, как за одной из ряда дверей, мимо которых она держала путь, раздались приглушенные крики. Ей пришлось поднять голову, чтобы не врезаться в двух молодых девчонок-ассистенток, и она проводила их обеспокоенным взором, заметив, как искры на кончиках их палочек замерцали еще до того, как они оказались в нужной палате. После Гермиона зашагала еще медленнее, оттягивая встречу с Драко. Тот сегодня задерживался не по причине ночной смены — таковые давно стали в его карьере редкостью, ведь он уже много лет занимал должность ведущего исследователя больницы. Раньше она всегда испытывала гордость за то, каких высот смог достигнуть тот, кто много лет назад был лишь трусливым мальчишкой, кто если и должен стать кем-то значимым, то только благодаря набору букв в строчке его фамилии. Тогда Гермиона думала, что война, вопреки всем ужасам, сказалась на Драко благосклонно — дала ему толчок к личностному росту. Сейчас, неся в своей голове следы страшных заклинаний, она больше не позволяла подобным мыслям течь по сознанию, и ей вовсе не гордо — ее не покидают предательские предположения о том, на какие еще низости готов пойти мужчина, раз уж вроде как любимой женщине скрытно промывал мозг много лет подряд. В переносице начало жечь, а ресницы увлажнились непролитыми слезами — не в первый раз за сегодняшний день. Подойдя к светло-бежевой двери с громкой табличкой «Старший колдомедик Д. Малфой», Гермиона оступилась на последнем шаге, как если бы ее реальность рушилась совсем не фигурально, оперлась ладонью о стену рядом с косяком, лицо к потолку задрала и часто-часто заморгала, не позволяя ядовитой тоске осесть на щеках солью. Ей казалось, что земля обваливается под ее ногами, а не просто худший-лучший мужчина ее жизни оказался совсем не тем, кем она его считала. Прежде чем постучать в дверь, Гермиона потратила еще около минуты, чтобы нацепить личину одухотворенной доброжелательности. Когда она услышала спокойный тон, позволяющий войти, она растянула губы в той улыбке, которая должна дать эффект искренности, пусть и была насквозь фальшивой. Стоило ей пересечь порог кабинета, и ее встретила ответная — по-настоящему радостная. Драко откинулся на спинку стула, забывая о документах на столе, и проследил за каждым шагом Гермионы, скользя по облаченному в аврорские шмотки силуэту томным взглядом так пристально, как если бы пытался обнажить женское тело без вмешательства крепких рук. На дне его зрачков зажглась привычная и родная похоть — он всегда был слаб перед формой. — Ты еще долго? — спросила Гермиона ласково. Она уселась на стол рядом с бумагами и чуть случайно не смахнула чернильницу с торчащим из нее пером — такой себе атрибут времен самого Мерлина, постепенно сменяющийся магическим аналогом шариковых ручек, спасибо Джорджу Уизли, однако в местах, подобных Мунго, все еще возглавляющий рейтинг популярных. Гермиона вздрогнула, когда Драко обвил ее левую ногу изящными бледными пальцами, но тот, кажется, списал это на сам момент прикосновения, потому что улыбка насквозь пропиталась похабными подтекстами. Он шире расставил бедра, уместил ее ступню на сиденье меж ними и начал слабо массировать под коленом — поверх высокого аврорского сапога. — Почти закончил, — промурчал Драко. — Мы что-то планировали на вечер, и я умудрился за всем этим ужасом забыть? — он на секунду мазнул взором по документам, оценивая их так, будто те — величайшие предатели в его жизни, а после снова посмотрел Гермионе пристально в глаза. — Прошу прощения, мэм, у меня скоро месячный отчет. — Нет, не планировали, я просто соскучилась, — не так уж соврала Гермиона, отчего ей самой от себя стало противно, ведь даже после того, как Агата показала ей истину, ей все еще очень радостно в обществе мужчины. Впрочем, наряду со счастьем ей крайне отвратительно. От них обоих. Лицо Драко просияло. Он сильнее вцепился в ткань ее брюк, прощупывая подушечками пальцев под коленом, а в чертах нарисовалось столько концентрированного благоговения, что стало жутко. Гермиона тонула в глубине расширенных зрачков, сожравших светло-серую радужку подчистую, и никак не находила там ужасного человека. Перед ней сидел все тот же Драко, от чьего вида сердце надрывно ныло. Все такой же красивый, как черт. Все еще лучший мужчина в мире. Равно как и худший. — Что-то случилось? — похоже, ей все же не удалось скрыть части эмоций, потому что, озвучивая вопрос, Драко нахмурился. Он чуть потянул ее на себя, вынуждая проехаться задницей по столешнице и оказаться ровно напротив — лицом к лицу. — Выглядишь не очень. Гермиона знала, что должна сделать — спровоцировать на контрольную проверку, — но никак не могла решиться. Она закусила губу, отвела взгляд к развешенным на стенах грамотам и дипломам, которыми мужчина не то чтобы гордился, а хранил в кабинете только потому, что так в здании клиники принято. Она читала десятки одинаковых имен и фамилий, отпечатанных на пергаментах и обычной магловской бумаге различными цветами и шрифтами, и буквально себя заставляла. Но это так же сложно, как неделю не дышать — если Драко сделает то, что она предполагает, верить больше будет не во что. — У меня странное ощущение, — сказала она все же, мысленно радуясь, что удалось придать тону непринужденности. Она вновь установила с мужчиной зрительный контакт и потянула уголки губ вверх, стараясь настроить его на более-менее расслабленное состояние. Включай хорошего аврора, Грейнджер. — У меня весь день голова болит, — она помассировала виски и поморщилась для достоверности. — И я какая-то рассеянная. Она пялилась в лицо Драко, надеясь уловить хоть какой-то мимический намек, однако тот выглядел все таким же — обеспокоенным искренне. Он отпустил ее ногу, перехватил за запястье и потянул на себя, в этот раз уже вынуждая перебраться к себе на колени. Обняв ее за талию, он чуть наклонился вместе с ней к столу и, прихватив с него волшебную палочку, вновь уселся вальяжно, тесно прижимая женщину грудью к груди. — Я посмотрю? — спросил он так, будто ему действительно есть дело до ее мнения. Он едва заметно коснулся кончиком древка виска Гермионы, где выбившаяся из пучка коротковатая прядь закручивалась, щекоча завитками скулу. Она медленно кивнула, не отрываясь от взгляда, где серебро практически испарилось за чернотой, не позволяя рассмотреть иных желанию эмоций. Драко применил то же заклинание, каким ее еще утром сканировала Агата, и вокруг них золотистой аурой рассыпались «голограммы», кое-где исчерченные точечной синевой. Гермиона опустила веки, пряча стремительно влажнеющую склеру, и выдохнула через приоткрытый рот, чтобы заглушить позорный всхлип. Драко воспроизвел магию точно так, чтобы иллюзия обнажила только то, что ей следовало увидеть. Никаких алых пробоин. Ни единой изумрудно выпотрошенной нити. — Больно? — спросил он, поглаживая свободной от палочки ладонью спину Гермионы над аврорских кожаным корсетом, и тон его звучал слишком натурально, чтобы обнаружить в нем хоть единую ноту лжи. Однако, когда она вновь посмотрела на мужчину, та светилась отблесками в его чертах — золотистыми отражениями, которые портили лишь редкие темные пятна. Чужая одержимость, заставляющая поступать вот так, пугала. Пусть Гермиона тоже не ангел, однако каждое крохотное предположение о том, что еще Драко мог с ней делать вне поля зрения ее сознания, буквально парализовало. — Нет, все хорошо, — прошептала она и, приподняв голову, сделала вид, что не видела материальную инсталляцию своего здоровья лишь несколько часов назад. — Такая потрясающая магия, — произнесла будто бы вдохновенно, а по факту давя клокочущие в глотки рыдания. — Я очень давно не видела ничего красивее. — Надо тебе заценить скан кровеносной системы, он еще занятнее, — с улыбкой проговорил Драко. Коснувшись губами уголка ее рта, он уделил все внимание золоту вокруг них, словно действительно мог увидеть там что-то для себя новое, а не создал картинку сам, щедро сыпанув иллюзией, как песком по зрачкам. Он задумчиво нахмурился, отчего лоб расчертили первые намеки на морщины, и приблизился носом к одному из синих пятен — крохотному, напоминающему звезды на ночном небе, только в обратном порядке оттенков, как если бы через экстравагантный фильтр негатива пропущенный. Гермиона сохраняла молчание, наблюдая за чужой клоунадой, что предназначена не детишек веселить, а рушить чертову жизнь. — Не вижу ничего необычного, — заключил в конце концов Драко. Он шевельнул палочкой, убирая магию, и опять наклонился вперед вместе с женским телом, чтобы отложить с тихим стуком древко рядом с бумагами. Но в этот раз он не принял прежнее положение, а так и продолжил чуть нависать над Гермионой, прижимая ее спиной к углу стола. — Какого характера боль? — Забудь, — прошептала она и головой помотала. — Она не настолько сильна, чтобы заморачиваться. Перепады погоды, возможно, — с ее губ срывалась откровенная ложь, но лучше она, чем жалобные всхлипы. — Поцелуй меня, я соскучилась. Очередная победная улыбка Драко полосонула лезвием по сердцу, разрывая все многолетние швы, которыми Гермиона подлый орган штопала, чтобы хоть как-то свою жизнь выносить. Он прижался к ее губам, и она сразу же углубила поцелуй, обхватывая ладонями бледное лицо и все же позволяя себе издать всхлип в надежде, что Драко примет его за восторг, а не желание жалко разрыдаться. Облизывая жадный язык, Гермиона крепко жмурилась, ощущая, как ресницы влажнеют, и ей хотелось верить, что и это Драко, чьи руки плотнее сжимались на талии с каждой секундой жаркого поцелуя, спишет на удовольствие. Впрочем, он очень редко не погружался в близость настолько, чтобы хоть что-то лишнее заметить. Что произошло и сегодня: хватило лишь пары минут, чтобы мужчина сорвался с цепи и дернул шнурки на ее корсете так сильно, что затяг выбил воздух из грудной клетки. — Мы в твоем кабинете, сюда может ворваться кто угодно, — чуть хрипло выдала Гермиона из-за дискомфортного давления на нижние ребра Но, вопреки словам, вновь припала к губам и приподнялась на носках, чтобы проехаться по паху Драко и побыстрее превратить его в похотливое месиво. Все, лишь бы заставить его забыть о недавней проверке ее разума. Она не могла гарантировать, что он не найдет причин стереть и этот эпизод из ее памяти. Похоже, Драко тоже пытался ее отвлечь, потому что даже ответа саркастичного не удостоил. Он просто встал, легко подняв женщину, что на контрасте с ним весила слишком мало, и усадил ее на стол; никто из них не обратил внимания на шелест бумаг, что повалились на пол, когда высокая башня из бледно-желтых папок накренилась. Коснувшись палочки и так и не оторвавшись от губ Гермионы ни на секунду, он пустил невербальное Запирающее по двери; замки щелкнули, оставляя всю нормальность снова за пределами одной на двоих клетки. Драко поступал так, как делал всегда, давя на неудержимое физическое влечение, что стирало грани между ними и подвешивало хлипкие мосты над пропастью разочарования друг в друге. Путаясь узловатыми пальцами в тугих креплениях корсета ее формы в попытке побыстрее содрать тряпку с узкой талии, он вылизывал рот Гермионы почти что яростно, вжимаясь твердостью в ее промежность. И именно так он всегда глушил подозрения в ее голове — теперь Гермиона понимала это точно, вспоминая десятки таких же ситуаций. Одну за другой — разрушительнее и разрушительнее. Каждая секунда, каждый жгучий поцелуй стирали остатки этих отношений, что чем-то близким могли зваться лишь с огромной натяжкой. На место ядовитых надежд, ни одна из которой не оправдалась, приходила пустота, напоминающая тишину на кладбище поздней ночью, когда глохнет даже шелест ветра, чтобы не мешать шептаться мертвецам. Но и та не задержалась надолго. Треск аврорской водолазки, которую вслед за сброшенным на пол корсетом дернули вверх, стал первой искрой разгорающегося пожара. Гермиона подняла руки, позволяя высвободить себя из одежды, но Драко замедлился, когда узкий ворот полз по лицу, и вновь припал к припухшим от кусачих поцелуев губам в ту секунду, когда ткань осталась лишь на глазах — будто плотная пелена. Показавшаяся насмешкой аналогия подлила горючего в тлеющие угли. Ярость, растопленная обидой, забурлила внутри, готовая вырваться в любую секунду. Отвечая на поцелуй, Гермиона выбралась из водолазки и обняла ладонями мужское лицо, ощущая под кончиками пальцев легкие уколы дневной щетины. Она чуть отстранила Драко от себя, посмотрела в дикие, затопленные животным голодом расширенные до предела зрачки и прошептала, в очередной раз падая ниц перед главным желанием всей своей жизни… — Я люблю тебя, знаешь? …желанием нанести как можно больше смертоносных ран. С губ Драко сорвался тягучий стон, словно она не просто слова ему в рот выдохнула, а дала то, что ему необходимо жизненно. Звук его довольства вышел таким сладким, что его захотелось слизать с языка тут же; склеру зажгло непролитыми слезами сильнее. Гермиона знала правду, она знала, что ничего хорошего не осталось, но смириться с тем, что иллюзия действительно оказалась лишь иллюзией, так же сложно, как собственноручно оторвать себе любую конечность. Драко навалился на нее всем телом, вновь жадно целуя; Гермиона тихо зашипела, оцарапав лопатки о резные грани чернильницы, под напором свалившейся на бок. По стенам завибрировал смешок, когда мужчина приподнялся, упираясь ладонью рядом с ее головой, и он смахнул другой со стола все лишнее. А после растер между пальцами чернила, в которых умудрился не только заляпаться сам, но и окропить крупными кляксами ребра Гермионы. Их взгляды пересеклись. Веселье, плещущееся в горячей похоти, окантованной тонким ободом серой радужки, прошлось новым витком едкого жжения по свежевскрытым рубцам на сердце Гермионы — будто какой-то садист щедро ливанул спирта по обнаженным от кожи мышцам. Драко застыл на пару секунд, как если бы раздумывал над важной задачкой, а потом принялся стирать чернила с пальцев о плечо Гермионы. Она приподняла голову, чтобы увидеть его художества, и протяжно выдохнула, опять гася всхлип в зародыше, когда заметила почти законченную руну Гебо — выведенную каллиграфично, будто все детство Драко учили писать не на пергаментах, а на женских телах. Ее бы не удивило, если бы четкий знак зажегся светом магии на ее коже, впечатывая магию привязанности клеймом. Впрочем, таковое уже давно выжжено на ней, только внутри — на том органе, которое, кажется, сегодня окончательно догниет. Гермиона откинулась макушкой на стол и вцепилась в пряди Драко, когда он, закончив с руной, обжег дыханием ее шею, увлекаясь другими рисунками — багровыми засосами по контурам сонной артерии. Она прижимала его к себе, царапала ногтями у корней волос и, сцепив ноги на его пояснице, потиралась тазом о пах, вторя мелким толчкам через одежду. Когда мужчина выбрался из ее захвата, сползая ртом по телу ниже, Гермиона ухватилась за столешницу над головой и уставилась в потолок. Она часто-часто моргала и кусала нижнюю губу до боли, запоминая, как на животе могут гореть ожоги кусачих поцелуев — Драко окончательно сорвало после признания. Мужские пальцы врезались в ее бедра, давили, причиняя дискомфорт даже сквозь плотную ткань, но она наслаждалась этим сильнее обычного — с маниакальным довольством, которое больше подошло бы какой-нибудь сбрендившей. Вроде покойной Беллатрисы, например. Гермиона усмехнулась сквозь рвущийся из груди стон — она не уверена, что, если бы сейчас они с подохшей сукой оказались плечом к плечу перед зеркалом, она смогла бы обнаружить в сумасшедшем блеске радужек их отражений хоть какие-то различия. С уголка левого глаза сорвалась соленая капля и, прочертив щекоткой дорожку до виска, сгинула в растрепанных кудрях. Гермиона крепко зажмурилась, не позволяя позорной слабости затмить иллюзию власти, что она вручала Драко подарком, чтобы тот утратил бдительность. Она воскресит мерзкое чувство позже — когда придет время корить себя за слабости. Заслышав щелчок своего ремня, Гермиона приподняла бедра и помогла стянуть с себя брюки. Она вкушала безумие Драко, оседающее синяками на ее теле, и представляла, как они могли бы быть счастливы в какой-нибудь другой реальности. Отвечая на поцелуи и подмахивая жестким толчкам, стесывающим кожу на ее лопатках о лакированный стол в мясо, она рисовала под веками картинки того, как они могли бы влюбиться взаимно сразу и, научившись сосуществовать мирно, махнули бы куда-нибудь в Австралию. Они обязательно поженились бы на берегу океана, купили большую квартиру, завели общего кота и появлялись бы в городе их страшного детства только для того, чтобы повидаться с друзьями. Она позволяла кипящему удовольствию вместе с несбыточными мечтами рвать остатки ее сердца на куски. И бесконечно повторяла себе, что это — Гермиона и Драко — происходит в общей истории в последний раз.

* * *

Откинувшись макушкой на спинку кресла, Гермиона терла виски и морщилась — голова ныла нещадно. Она провела безвылазно в своем кабинете уже пару часов, не показывая нос в коридор, но причиной стала вовсе не рабочая загруженность, ведь из ежедневных обязанностей сегодня числилась только необходимость опросить гостей с вечеринки, где их с Тео опоили Экстазом. Разговоры с последней парой человек ношей взвалил на себя тот самый Тео, отпустив Гермиону отдыхать после десятков бесполезных бесед, из-за которых мысли давно превратились в кашу, не оформляясь во что-то осознанное. Гермиона обязательно позже скажет ему «спасибо». Когда убедится в том, что сам Нотт никак не причастен к ее отравлению — эта гипотеза все еще теснилась в списке возможных, даже несмотря на то, что мужчина успел достать бесконечными извинениями. Гермиона тихо простонала под нос и поглубже зарылась спиной в кресло, вытягивая ноги в массивной обуви по столу. Она ползла взглядом по стыкам плит на потолке, обдумывая все свои прошлые отношения в попытке понять, что именно с ее восприятием сделал Драко, однако природу вмешательства определить никак не удавалось. Она могла воспроизвести все дни кратковременных связей до минуты — спасибо феноменальной памяти, — но стоило задуматься о том, где мужчины теперь, и все. Оставался лишь белый шум. Логично напрашивалась гипотеза о том, что Драко как-то повлиял на ее желание видеться с бывшими в будущем, но это не имело смысла — он прекрасно знал, что Гермиона ни к одному мужчине не относилась с той серьезностью, с которой к нему самому. Да и все отношения заканчивались не по ее инициативе, так что тут еще гордость замешана, а через ту она могла переступить лишь ради единственного человека — того самого, кто вырвал часть ее личности и заменил более удобной. Она ничего не понимала. Грешным делом Гермиона решила проверить особенности наложенной на себя магии напрямую в общении с теми, с кем когда-то делила постель, однако выйти на них не удалось. Она звонила тем, кто умел обращаться с магловской техникой и имел таковую, но у каждого абонент оказался вне зоны действия сети, а касаемо остальных — они будто в Лету канули, ни единого следа. Закрались совсем уж отчаянные предположения, но Гермиона отмела их моментально. Драко, может, и козел с абсолютно поехавшей моралью, но он в первую очередь колдомедик, постоянно борющийся за жизни волшебников, так что убивать кого-то точно не стал бы — вопросы долга для него очень важны. Правда, здравый смысл нашептал о том, что ее собственные запястья скованы Непреложным обетом, но Гермиона быстренько его заткнула, ведь тут речь вообще о разных вещах. Драко не смог убить Дамблдора ради родителей. Ради нее он эту грань никогда не переступит тоже — не тот характер. Из поганых размышлений Гермиону вырвал осторожный стук в дверь, в котором сходу угадывалась личность. Она вздохнула тяжело, уселась нормально, опустив ноги на пол, и выровняла сваленные в угол стола документы, надеясь создать хоть какую-то видимость привычного порядка. И лишь потом взмахнула палочкой, отворяя замок, что запирала на работе редко, однако сегодня не удержалась — ей нужно было спрятаться от навязчивых коллег. Но тот коллега, что заглянул в проем с неловкой улыбкой — самый навязчивый из всех, — сейчас пришел очень вовремя. — Ты еще здесь? — уточнил Тео, будто не доверял собственному зрению. — Хотела дождаться, пока ты закончишь, — «отчиталась» Гермиона и указала ладонью на место напротив себя, безмолвно предлагая мужчине присесть. Пока он лениво подходил, спрятав ладони в карманы форменных брюк, она нашла среди хлама шариковую ручку — что не из разработок Джорджа для магов, а самая обычная — и стукнула колпачком по столу ровно в тот момент, как Тео опустился в кресло. — Ничего конкретного сказать не могу, — без прелюдий начал мужчина, точно зная, чего от него ждут. Он вальяжно расселся, широко расставив ноги, и, удобно уложив руки на подлокотники, скрестил пальцы на уровне живота. — Но последняя дама вроде как видела нашего клиента. Гермиона брови к переносице сдвинула и пожевала губу, стараясь запустить свое умение в профессионализм, которое за любовными думами как-то незаметно заглохло. Если одна из гостей на вечере колдомедиков действительно видела волшебника, что давно находится в розыске, потому что против него свидетельствовало сразу несколько человек, то с Тео можно снимать подозрения — рослый мужчина со шрамом поперек лица мелькает в их сводках достаточно часто, чтобы принять его вину за неоспоримую. Будто читая мысли, Тео поинтересовался вкрадчиво, когда молчание затянулось: — Ты все еще считаешь, что это я? Его осведомленность совсем не удивила, ведь в среде авроров каждый знает непреложное правило — в первую очередь в любом преступлении проверять нужно тех, кто крутится рядом, будь то родственники или друзья, а также всех, кто в общество знакомых затесался лишь недавно. — Ты меня нет? — Гермиона бровь изогнула, отбив на каждое слово удар колпачком ручки о стол. — Салазар, Грейнджер, — прыснул Тео и сразу же продолжил, выделяя интонацией последнее слово: — Зачем это тебе? Он посмотрел на шкаф за спиной Гермионы, где, помимо всякой заумной литературы, можно, постаравшись, найти кучу занятной вроде магловских художественных книг — издержка того, что она проводила в своем кабинете почти все имеющееся время. Пока он изучал, острым взором цепляя названия на обложках, его «препарировал» другой пристально, что он явно замечал, но виду не подавал. — А почему у меня не может быть причин? — спросила Гермиона спустя пару десятков секунд молчания, что трещало между ними напряжением. Тео цокнул языком, возведя взгляд к потолку, а потом метнул тот в женщину, да такой, что от него плечами захотелось передернуть. — Потому что ты прекрасно знаешь, что привлекаешь меня физически, — разжевал для «идиоток» ровно по выстроенному «идиоткой» сценарию. — Тебе не нужно подливать мне наркотическую виагру, чтобы к чему-то склонить, — и губы растянул в той самой ухмылке, от которой все молодые девчонки Министерства растекаются, стоит мужчине мимо пройти. — Достаточно просто попросить. — Вот как, — протянула Гермиона Отбросив ручку — та откатилась и не свалилась со стола только благодаря документам, встретившимся на ее пути преградой, — она досконально отразила позу Тео и голову к плечу склонила, изучая чужие весьма привлекательные черты. Перед ней сидел главный подозреваемый ее отравления, однако в то же время в картине мира Гермионы он же главный триггер для Драко, так что… Тео еще ни разу не показался ей опасным. Не так, чтобы стоило бояться за жизнь. Он точно часто не был с ней честен, явно прокручивал в голове не самые целомудренные предложения с первого дня их «второго» знакомства, но Гермиона не видела в нем того чудовища, которое способно загнать ее в угол. Она не стала себе напоминать о том, что и в Драко подобного монстра так и не узрела. — Поужинаем? — предложила Гермиона, все же решаясь. Тео прищурился. Тоже голову к плечу наклонил, как если бы решил ее отражением на полставки поработать. И неожиданно спросил: — А как же Драко? — Драко, очевидно, ужинать придется где-то в другом месте, — со смешком прокомментировала Гермиона. Если она захочет посмотреть на соревнования за самку, она наведается в зоопарк. — Видишь ли, Грейнджер, — елейно продолжил Тео и, подперев щеку кулаком, вновь улыбнулся широко, накручивая на отставленный указательный палец кудряшку, — твой друг, или кем он там тебе приходится, ясно мне сказал от тебя отвалить. Не то чтобы мне не похер на то, кто с кем спит или детей планирует, но у нас с Драко вроде как приятельские отношения. Я не хотел бы их портить. Тео соврал — Гермиона понимала это отчетливо. В его радужках совсем не светилось честности, он, похоже, строил свои капканы, чтобы подтолкнуть к каким-то решениям, но это все еще не ощущалось опасным и совпадало с планами самой Гермионы. К тому же слова Тео лишь подтвердили, что она правильно выбрала пешку, чтобы срубить короля. — Ты врешь, Тео, — сказала Гермиона прямо и удовлетворенно улыбнулась, заметив лукавых блеск в глазах напротив. — В любом случае нас с Драко связывают не те отношения, которые меня как-либо ограничивают в досуге. Гермиона знала, что задуманный поступок — низкий. Да и все это обсуждение звучало совершенно бездушно, что лет десять назад стало бы для нее подобно катастрофе. Однако Тео не таил плотских притязаний исключительно на ее тело, оттого и расшаркиваться с ним на любую романтику не стоило затраченного времени. Ей нужен тот, кто точно заденет Драко. Гермиона отчаянно желала, чтобы ее «любимого» мужчину вывернуло наизнанку — всеми сердечными ранами наружу, — и ради лицезрения этого чуда природы она готова на все. Наступить на гордость себе и на душу Тео в том числе. — Вру, — не стал отрицать Тео, поднимаясь. Обойдя стол, он протянул ей руку, соглашаясь: — Раз не те отношения, то поужинаем. Вечером в небольшом ресторанчике в центре магловского Лондона Гермиона неплохо проведет время, потому что позволит себе забыть ненадолго о циничном плане всего мероприятия. Она искренне насладится обществом мужчины, который вполне приятен и жаль, что появился в ее жизни слишком поздно — уже после того, как Драко надел оковы больной привязанности ей на горло.

Поздней ночью, когда Гермиона сорвет голос под лихо отозвавшимся на ее ненавязчивый флирт Тео, она будет так же смотреть в потолок, как и предыдущим днем, вот только глаза ее будут ясны настолько, что те исполосует сухостью. Она впервые задумается о Драко в постели с другим не для того, чтобы что-то почувствовать. А после, пялясь на отражение в ванной внутри квартиры чужого мужчины и поглаживая кончиками пальцев багровые следы на шее, она оставит каждый до последнего на своем теле воспоминаниями, точно зная, что тот, кому обращено послание, обязательно все поймет. Рассуждая о разнице факультетов, Драко часто называл гриффиндорскую храбрость тупостью. Он всегда указывал на то, что представители Слизерина изначально в более выгодной позиции, ведь они гораздо хитрее, никогда не действуют в лоб, а долго выжидают, выискивают слабые места. Они выслеживают добычу и подбираются к ней скрытно до тех пор, пока не останется расстояния, достаточного для резкого броска. Оттого они так редко и оказываются в рядах проигравших. Даже упустив победу из хладнокровных пальцев, они находят лазейку, чтобы избежать закономерной участи. Драко восхищался змеями и принижал львов, совершенно забыв, что кошки, какого бы размера ни были, поступают не хуже обожаемых мужчиной рептилий — медленно подкрадываются, ждут удобного момента, чтобы в один прыжок подмять жертву под себя и уничтожить точным рывком пасти. Что же. Пришло время напомнить, что не зря символ гриффиндора — царь дикой природы. А у той, как известно, свои законы.