Палачи тоже умирают

Просыпаться с кем-то было по-особенному необычным. Гермиона подобное не практиковала уже много лет, однажды решив устроить из своей квартиры неприступную крепость, где люди в целом бывали крайне редко, а в ее постели и вовсе. Она никогда не занималась самокопанием в поисках рациональной причины, смирившись с тем, что так ей комфортней. Просто так сложилось, что после первого разрыва с Драко она оставила спальню местом неприкосновенным — даже с теми мужчинами, с которыми недолго встречалась, не придавая отношениям серьезного смысла, она предпочитала видеться вне родного дома, а ночевать всегда отправлялась под собственное одеялко, жаждая нежиться под теплым пухом в полном одиночестве. Лишь в последние недели она несколько раз подряд оставалась у Драко и один раз позволила спать у себя и ему, но там каждый раз тревожное чувство от постороннего присутствия ее не настигало, потому что было место совсем иным, более ярким: злобе, растерянности, надежде, краху иллюзий. Сейчас же теплое дыхание на шее сзади казалось просто… странным. Как только Гермиона слегка вынырнула из сонной неги, она тут же распахнула глаза. Ощущая горячую ладонь на животе и тепло на спине от крепкой груди, она проморгалась, стряхивая туман бессознательных грез и стараясь сфокусироваться, чтобы определить, где находится и что вообще вчера было. А после нос сморщила, вспомнив. Точно. Она переспала с Тео и осталась у него. Нет, не так. Они поужинали, немного выпили, пришли к нему, много целовались и пили дальше, а потом переспали. После чего снова разорили бар хозяина квартиры на почти целую бутылку редкого эльфийского вина и трахнулись еще раз. И еще. А в итоге Гермиона вымоталась настолько, что поняла — до дома не доползет. Так что, пока ее обнимал чужой мужчина, она проваливалась в сон, гоняя по кругу мысли под эгидой: «Драко обязательно узнает». Гермиона пошевелилась, и ее тут же прижали к твердому мужскому телу крепче; с ее губ сорвался тихий страдальческий стон. У нее ломило, кажется, все до единой кости, а мышцы, даже самые глубокие, ныли, как у престарелой бабки в демисезон. Пусть она не понаслышке знала, чем наутро оборачивается жесткий разнузданный секс — Драко в этом плане занимался ее образованием очень усердно, — однако вчера она преследовала целью вовсе не удовольствие, оттого и эффект оказался куда ярче. Она мстила. Она выплескивала злобу. Она закапывала отчаяние в очередной могиле на кладбище своей больной любви. На протяжении жизни Гермиона делала множество глупостей, недостойных ее звания «самой умной и еще что-то там», которое она в глубине души ненавидела из-за отсутствия права на ошибку, но сейчас ее ранили настолько, что она окончательно переступила собственные моральные черты. И самый рациональный человек однажды срывается так, что конченый авантюрист, наблюдая за чужим хаосом, присвистывает восхищенно и выдает что-то вроде: «Вот это да!». А после перекрещивается, потому что сам в здравом уме — сомнительное заявление для тех же адреналинщиков, кстати, — никогда бы на такое не решился. Секс с Тео не стал чем-то потрясающе-разрушающим, он ни капли не напомнил те соития, которые в ее жизни давно заняли категорию привычных и понятных — как бы убого это ни звучало. Этой ночью Гермионе было больно морально, и ей требовалось перекрыть это болью физической, что, впрочем, происходило с ней в последние годы перманентно, но вчера наступил момент квинтэссенции. Их «рандеву» на черных простынях, что под конец щедро покрылись белесыми разводами, походило на побоище, но, впрочем, Нотта это вполне устроило, потому что, подхватив настроение, он дал желаемого с лихвой. Гермиона чувствовала каждой клеткой то, насколько ночью было хорошо-плохо. Однако жаль, что буря в душе все равно не стихла — стоило открыть глаза, и правда обрушилась девятым валом, напоминая почему. Говорят, разбитое сердце — самое ужасное, с чем человек только может столкнуться. И кто несет эту бессмыслицу, явно понятия не имеет. Сердце Гермионы же разлетелось осколками по полу очень давно, и ей есть с чем сравнивать. Потому она знает точно: самое ужасное — утрата надежды. Почти как последнего родственника закопать в яме полтора на два — вот настолько тяжело. Особенно после того, как ты только это эфемерное чувство обрела, согрела в ладонях и подумала, что смогла приручить. Гермиона отлично помнила эти эмоции еще с военных времен — множество раз победа казалась ей близкой, а после всполохи боевой магии крошили ее душу сигналами «Ничего подобного, утрись». Сейчас ее крыло чем-то похожим — пусть последствия и не грозили разрушениями всему миру, однако мир Гермионы постепенно осыпался пеплом, а она могла лишь бессильно наблюдать и пропускать тот сквозь дрожащие пальцы. Опустив веки, она легко могла представить ласковую улыбку Драко и его тихий шепот, вещающий слова любви. Вот только теперь она так же легко визуализировала и то, от чего на протяжении огромного количества времени отмахивалась, предпочитая не замечать — маниакальный блеск на дне зрачков. Именно такой легко может заменить четко сформулированный диагноз на одной из страниц в больничных картах обоих главных героев этой трагичной истории. Наверное, такой зажигался в серых радужках ее любимого мужчины не только в секунды разделенной на двоих близости, но и в те моменты, когда тонкие аристократические пальцы обхватывали волшебную палочку, чтобы прописать нужные «коды» в мозге и вручить преданность женщины на блюдечке хозяину оружия. Гермиона всегда думала, что пусть Драко и не самый потрясающий человек, он не способен на что-то ужасное. Что ж. Теперь она знала точно, как сильно ошиблась. Гермиона отмахнулась от навязчивых мыслей и, перехватив руку Тео, скинула ее с себя. Она быстро ретировалась с постели, собрала с пола тут же брошенное белье вместе с форменной водолазкой и, не прислушиваясь к бормотанию за спиной, направилась по изученному пути — за ночь она успела побывать в обитом черном мраморе большом помещении трижды, чтобы бесполезно смыть с тела чужую слюну и сперму, ведь те оседали на ее коже снова всего через пару десятков минут и несколько глотков туманящего сознание пойла. Ступив в ванную, Гермиона поежилась от прохлады на темной плитке, что обжигала ступни ввиду полного отсутствия согревающей магии и тем более теплых полов, которые, вопреки постепенному проникновению в сознание волшебников новшеств маглов, в этом квартале, в отличие от района Драко, еще не прижились. Она подошла к внушительного размера раковине и, врубив прохладную воду и посмотрев в огромное зеркало, поморщилась. По горлу и плечам цвели яркие засосы, которые ночью отзывались восторгом, потому что давали огромное поле для фантазии о реакции Драко, а теперь немного ныли и создавали впечатление того, что ее не просто трахали — ее пытались сожрать. Такого себе даже главный палач до ее тела никогда не позволял, а она снова знает, о чем говорит, ведь после Малфоя она часто выглядела избитой. Впрочем, Драко она так сильно, как вчера Тео, на жестокость и не провоцировала, он всегда упивался лишь собственными фетишами. Гермиона наложила на багровые пятна магию, чтобы те исчезали крайне медленно, ополоснула лицо, почистила зубы оставленной рядом невскрытой зубной щеткой — стоит сказать Тео спасибо за предусмотрительность — и, натянув водолазку и белье, связала спутавшиеся волосы в высокий хвост резинкой с запястья, решив, что воевать с вечно неуправляемыми прядями будет уже дома. Она придирчиво осмотрела отражение и удовлетворенно кивнула самой себе. Пусть выглядела с запавшими под глазами синяками и припухлостью похмельного недосыпа так себе, все же достаточно приемлемо, чтобы прогуляться по улице и не распугать прохожих непотребным обликом. Ей хотелось побыстрее уйти, и она надеялась, что, если ее одноразовый любовник проснуться не успел, сделать это окажется очень проще. Правда, когда она покинула ванную, ее желаниям сбыться уже не было суждено, потому что на кровати никого не наблюдалось, а хозяин шумел водой в другой ванной, что примыкала к соседней комнате большой квартиры — Гермиона услышала звуки, высунувшись в серый коридор. Возможность удалиться по-английски, несмотря на страну проживания, показалась совершенно невежливой, так что Гермиона перестала торопиться — она размеренно облачилась в другие клочки форменной одежды и направилась на поиски кухни, остро нуждаясь в кофеине. Без труда обнаружив искомое помещение — квартира Тео ощущалась крайне дорогой, но не ошарашивала площадью, — Гермиона тихо хмыкнула. Пусть Нотт создавал впечатление того, кто проникся миром маглов едва ли не так же сильно, как Драко, его рабочая зона значительно отличалась, выдавая, что здесь никто и никогда готовить не пытался: отсутствовала любая техника, кроме кофемашины и полутехнического холодильника — одного из изобретений современности, функционирующего по принципам обычных людей, вот только не от электричества, а благодаря волшебству. А вот ее собственную квартиру это помещение напомнило чрезвычайно — на любой мало-мальски подходящей горизонтальной поверхности ютились папки, заметки, колдографии, связанные с целой кучей расследований. Пока Гермиона разбиралась со сложным механизмом кофемашины — она такое чудо техники дома не держала и предпочитала запасаться ядреным напитком в любой попавшейся на пути кофейне — и искала хоть что-то, похожее на коричневый молотый порошок, Тео успел справиться с утренними процедурами. Когда он переступить порог кухни, Гермиона напряглась, услышав тихие босые шаги. Она чуть просыпала кофе, который в этот момент отмеряла в нужную чашу, и даже дышать стала медленнее, ожидая поступков мужчины, что все еще, если забыть о том, что они часто виделись на работе и познали друг друга плотски, был для нее практически незнакомцем. — Доброе утро, — бодро пожелал Тео и, стоило отдать ему должное, не попытался нарушить ее личное пространство, чего Гермионе сейчас отчаянно не хотелось. Он появился в зоне видимости в тот момент, когда она ловким мановением ладони защелкнула чашу кофемашины, и, нажав на кнопку включения, Гермиона перевела на мужчину взгляд. Тот тем временем залез в холодильник, подставляя зрительному обзору обнаженную исполосованную спину, и она скривилась — глубокие царапины, рисующие картину импрессионизма по смуглой коже, должно быть, нещадно жгли. Но Гермиона и не подумала извиняться — у нее ныло все тело, они в равном положении. — Доброе, — тихо вымолвила она, отступая к обеденному столу, который вряд ли хоть раз по прямому назначению использовался, ибо завален бумагами он был сильнее всего. — Как спалось? — с улыбкой поинтересовался Тео, зачем-то поддерживая светскую беседу. Надо было убраться отсюда раньше. — Нормально, — будто бы без напряга пожала плечами Гермиона, отслеживая то, как мужчина, отвинтив крышку, жадно глотает воду из запотевшей пластиковой бутылки. Смотря на него сейчас, она не ощущала тех предательских мурашек возбуждения, что вчера разбегались по коже вместе со стянувшимся узлом желания в низу живота, вызванным немалой дозой алкоголя и общим скачком адреналина, вероятно. Тео был красив — с этим мало кто мог поспорить. Он поддерживал физическую форму не только ради эстетики, но и по долгу службы, да и генетика ему на мордашку отсыпала благ с лихвой — стоило признать, что и старший Нотт отличался харизмой, несмотря на поганый характер и слабость перед властью, предоставленной щедро навыками темной магии. Однако вопреки мыслям, что возникли в начале напарничества, Тео так и не добрался до глубин души, хоть и для разума все еще представал кем-то вполне подходящим — пусть и ветреным, но все же легким, ненапряжным. Тем, кто точно не стал бы привязывать к себе путами Непреложного обета. Он ощущался безопасным вариантом. И в этом все еще была его главная проблема — Гермиона давно разучилась существовать в безопасности. Отставив бутылку, Тео оперся поясницей о столешницу и скрестил руки на груди, отчего проработанные на тренировках мышцы привлекательно обозначились. Он лукаво прищурился, левый глаз прикрыв чуть сильнее правого, и выразительно осмотрел точеную фигуру Гермионы, успевшей полностью спрятаться за ткани аврорской формы, как за броню. — Зря ты оделась, — протянул он ласково и шагнул вперед. Гермиона шарахнулась от него так, будто от чудовища скалящегося, и больно впечаталась поясницей в стол позади; зашелестели папки, те, что лежали в углу, тут же ссыпались на пол, разлетевшись листами по полу. Тео нахмурился и сразу же отступил, очевидно не понимая чужой затравленности, за что Гермиона тут же мысленно себя прокляла — вот уж точно зарекомендовала себя истеричкой перед человеком, ничем не заслужившим оказаться в ее жизни и вкусить безумия на собственной шкуре. Но и она сама не ожидала, что уже накрутила себя настолько, чтобы выдать подобное. — Тихо, Грейнджер, я не буду тебя насиловать. Тео двигался так осторожно, будто с умалишенной пытался заобщаться, что, впрочем, не было такой уж неправдой. Он аккуратно переступил с ноги на ногу, оценивая пристально ее реакцию, сделал еще полшага назад, выдерживая между ними должное расстояние. И руки поднял, демонстрируя безоружные ладони. — Прости, вчера ты вела себя иначе, так что я сделал однозначные выводы. Если у тебя другие соображения о нашей интрижке, будь добра — скажи прямо. У меня отвратные навыки в легилименции, — он натянуто улыбнулся, явно ощущая себя неловко. — Хочешь оставить случившееся здесь, не выносить за пределы этой квартиры и никогда больше об этом не заговаривать? — он спросил последнее риторически и плечами пожал. — Ради Мерлина. Я не обиженный ребенок, который ущемится отказом, уверяю. — Прости, — Гермиона головой помотала, стараясь не зацикливаться на вроде как обыденной реплике. Но как же в точку та прозвучала, жестоко вспарывая последние швы на ее многострадальном сердечке, которое кровоточило уже так долго, что по всем правилам должно давно иссохнуть, да все никак не сдается. Тащится потому что по тому самому ущемившемуся ребенку, что цепью ей на запястье нарисовал клятвы Непреложного обета. — Не извиняйся, — пожурил Тео, добавив в тон несерьезного осуждения. — Было классно, и я бы с удовольствием повторил. Но мы взрослые люди, я не буду настаивать, если тебе достаточно, — он снова улыбнулся — в этот раз с меньшей неловкостью. — Более того, я легко могу работать с тобой дальше без заскоков с моей стороны и преследовать тебя не стану. Так что давай обойдемся без абсурда, ладно? — он голову к плечу склонил и прищурился, отчего его лицо стало выглядеть еще доброжелательнее. — Хочешь — я здесь. Не хочешь — твое право. Гермиона робко кивнула, присаживаясь на корточки, чтобы собрать разлетевшиеся бумаги и вместе с тем спрятать растерянность. В ее жизни были ненавязчивые мужчины, но у тех склад характера изначально отличался, а Тео она с самого первого дня совместной работы отождествила с Драко, поэтому и иные паттерны поведения в ее прогнозы не вписались. Она слишком долго участвовала в гонке на выживание с человеком, не понимающим отказы, оттого и разумные доводы сейчас ощущались дикостью. Ей бы не помешало подлечить голову, прежде чем бросаться в авантюры, на которые реагировать нормально в силу привычки она уже просто не умеет. Тео опустился к полу напротив нее всего лишь в шаге, и они какое-то время молчали, пока собирали рассыпавшиеся снимки и документы. Гермиона старалась не лезть в то, что ее мало касалось, однако ее рука застыла, стоило ей натолкнуться взглядом на обычную фотографию, сильно выделяющуюся на фоне движущихся магических — с той на нее смотрел знакомый мужчина. Она брови к переносице сдвинула, внимательно изучая Лекса, с которым встречалась недолго около полутора лет назад. И нет, даже не сам снимок показался ей странным, а то, что он магловский. Лекс, насколько она успела его за жалкие мгновения «отношений» узнать, к обычным людям относился весьма снисходительно. Это была его единственная черта, которая раздражала, пусть к маглорожденным он и не имел никаких претензий. Гермиона припомнила, как нелепо они расстались — Лекс оказался мужчиной с чрезмерно завышенными требованиями и нормально проехался по самооценке «своей женщины», ткнув в каждый ее недостаток очень грубо носом. По вискам щекоткой вновь прошлась та самая магия, которой ее «наградил» Драко, — фокус внимания тут же рассеялся. — Кто это? — спросила она, стараясь звучать как можно равнодушнее, и, когда Тео вскинул взгляд, показала ему фотографию. Тот сдвинул брови к переносице, будто не мог припомнить, а после руку протянул и пальцем поманил. Когда ему передали изображение, он внимательно уставился на чуть пухловатое лицо мужчины, который совершенно не вписывался во вкусы Гермионы, оттого она и возжелала его подержать с собой несколько месяцев — контраст ощущался очень ярко. Спустя долгую минуту, что показалась едва ли не вечностью, Тео покачал головой. — Я не помню имени, — он убрал фотографию в одну из папок и, установив с Гермионой зрительный контакт, плечами пожал. — Мой коллега из Штатов поделился, когда я ему сказал, что уезжаю домой. С частной практики, — пояснил он, заметив непонимание на женском лице. — Попросил поинтересоваться тут, потому что ходил слушок, что парниша до исчезновения в Британию собирался, но я как-то совсем забыл. — Исчезновения? — спросила Гермиона и прочистила горло, потому что тон прозвучал слишком хрипло. — Он пропал без вести в прошлом году, — вновь пожал плечами Тео равнодушно, возвращаясь к складыванию листов одного из расследований в бледно-желтую папку. — У него отец из американского магического правительства, поднял весь местный Аврорат на уши, но ничего. Как Обливиэйтом стерли, только прямиком из жизни, — он хохотнул над беспонтовой шуткой, не содержавшей никакого комичного подтекста, а после тихо поинтересовался: — Знаешь его? Гермиона не сразу поняла, что последнее прозвучало вопросом к ней самой, — она бросилась в еще более страшные думы, как в озеро с разбега. Драко, обещания, клятва Непреложного обета, магия внушения, неприятное чувство растерянности при мыслях о мужчинах из прошлого, скоротечная кончина альтернативой магическому замужеству… Все это складывалось в очень неприятную картинку, от которой сердце не просто зашлось галопом, оно забилось бешено в глотке, вот-вот собираясь пробить трахею насквозь. Гермиона была влюбленной женщиной, каждой из которых свойственно закрывать глаза на косяки выбранного мужчины в силу затмевающих трезвое мышление чувств. Но, помимо этого, она еще и аврор с огромным стажем и знает точно, что, если перед тобой набор случайных фактов, связь между коими едва ли улавливается, но точно есть — это не случайность. И сейчас эти две ее ипостаси спорили друг с другом, грозились вцепиться ногтями до боли, лишь бы продвинуть свою точку зрения. За этими мыслями Гермиона заметила пристальный взгляд Тео спустя минуту, наверное. И только тогда сказала: — Нет, я его не знаю, — соврала без зазрений совести. — Просто привлекло внимание, что фотография магловская. Она была аврором, рядом с ней сидел ее напарник, с которым она должна делиться любыми подозрениями, ведь все дела они в той или иной степени обязаны вести вместе. Но, помимо этого, она все еще влюбленная женщина, чей мир постепенно рушится. Прежде чем рассказывать что-то Тео и решить, как быть, ей нужно самой сначала понять, сколько столпов ее реальности разнесет в пыль та вакханалия, что подозрительным сверчком застрекотала в разуме.

* * *

По щекам Гермионы текли не просто слезы, радужку затапливали целые водопады, через которые она, сколько бы ни терла глаза, мало что могла различить. Она захлебывалась рыданиями, судорожно глотала воздух, пытаясь хоть немного надышаться. То и дело закусывала губы, сдерживая подвывания, и тут же морщилась от привкуса крови, сочащейся из глубоких трещин, вспарываемых на нежной коже зубами. Но не сдавалась, продолжая пялиться на набор случайных фактов, которые точно никакая не случайность. Закономерности хлестали ее плетьми по хребту, вынуждая сильнее прижиматься к полу. Внутри ее квартиры фонило защитной магией так мощно, что в висках нещадно гудело, будто по ним ежесекундно били тяжелыми кувалдами — настолько аура стояла тягостная. Гермиона, помимо стандартных заклинаний, наложила на двери и окна все ей известные — даже запрещенные, — лишь бы Драко точно не смог до нее добраться. Хотя, быть может, голова болела оттого, что истерика в несколько последних дней стала для нее обыденным состоянием. В гостиной вся мебель магией была неаккуратно сдвинута к стенам — на паркете остались не просто царапины от ножек, а целые кратеры, так бешено Гермиона освобождала себе место. Шторы глухо занавешивали окна, и вокруг стоял густой сумрак: единственными источниками света служили несколько синеватых огоньков под потолком, которые не разгоняли всю чернь, а лишь позволяли ей таиться по углам. Пол вокруг сидящей на коленях женщины усыпал снегопад из колдографий, листов, заметок, в зрачках аж рябило от белого. Рябило бы, если бы склеру не жгло слезами так, как если бы в лицо плеснули ядреной кислоты. Вновь потерев веки, Гермиона с подвыванием всхлипнула и пощупала припухлости под глазами — там уже саднило. Пользуясь кратковременной передышкой в волнах истерии, она пробежалась взглядом по колдо- и фотографиям знакомых лиц всех мужчин, с которыми за шесть лет, прошедших с разрыва с Драко, коротала свои будни, стараясь вылечить сердце. Джош. Уэйн. Винс. Лекс. Крис. Фрэнк. Другие имена, со времен произношения которых языком Гермионы прошло слишком много месяцев, чтобы все досконально помнить. Пришлось потратить целый день, чтобы составить список и убедиться, что никого не упустила. Пришлось потратить еще неделю, чтобы поднять информацию на всех и оценить, как развернулась их судьба после недолгого и не такого уж яркого фрагмента «отношения с Гермионой Грейнджер». Пришлось потратить четыре дня, чтобы смириться — все, кто когда-либо мелькал в ее жизни, после бесследно исчезли, не оставив ничего, кроме букв в документах, подтверждающих, что они вообще хоть когда-то существовали. В эти показавшиеся бесконечными сутки Гермиона едва не тронулась, потому что каждый раз, стоило ей задуматься об одном из не-героев ее романа, ее разум туманился. В какой-то момент она даже посчитала себя по настоящему умалишенной и решила, что всех навоображала, однако короткий разговор с Гарри подтвердил, что Уайт — ее последний «официальный любовник» — существовал не только в ее голове. Тот же диалог подтвердил, что Драко экспериментировал не только с ее восприятием, потому что Поттер ответил так, будто встречался с Уайтом лет с двадцать назад — он помнил мужчину очень смутно. Она не стала спрашивать о других, дабы избежать лишних подозрений, ведь Гарри пусть в последние годы и вел себя слегка странновато — за что тот же Драко порой нарекал его блаженным, — однако чутье у него все еще превосходное, а Гермиона совсем не нуждалась в помощи. Она должна разобраться с Драко самостоятельно. По итогу почти двух недель Гермиона так и не узнала о будущем своего прошлого никаких подробностей. После того как они расставались, мужчины исчезали, и больше никто о них не слышал. Не то чтобы она хоть когда-то интересовалась их ближним кругом, так что информацию о семье и друзьях пришлось раскапывать с трудом, но даже это ничего не дало: чьи-то родители отошли в мир иной, чьи-то с детьми давно не общались, а кто-то… не мог сформулировать ничего внятного — они бормотали что-то о том, что их сыновья решили путешествовать по миру. Каждый, черт возьми, внезапно заделался туристом с долгоиграющими планами. В том числе и Винс, который из дома-то выходил неохотно, являясь дотошным интровертом с задатками социофобии. Гермиона не первый день в сыскном деле, так что она смогла проверить гипотезу «отправились путешествовать». К счастью, связи между магическими и магловскими системами правопорядка испокон веков держатся тесные, ведь координацию в ненарушении статута как-то нужно соблюдать, так что нарыть информацию о билетах, тратах и перемещениях не стоило больших трудо- и времязатрат. И здесь Гермиона тоже нашла странность в закономерности: одинаковый способ оплаты, одинаковый вид транспорта, даже путь плюс-минус совпадал — разнился разве что в деталях. Можно было пробить еще и камеры, но для этого полномочий магловского офицера, с которым она на короткой ноге, не хватало, а подавать запрос непосредственному начальнику — читай как Гарри Поттеру — она по-прежнему не собиралась. Драко Малфой все еще проблема исключительно Гермионы Грейнджер. Даже если, кажется, он совершил что-то настолько страшное, с чем вмешательство в ее разум и рядом не стояло, — все рухнувшие надежды предстали перед ней невинными незабудками, потому что речь шла о глобальном. Об исчезновении десятков человек. Гермиона пусть и одержима Драко — теперь она даже мысленно не позволяла себе использовать совсем неуместное слово «влюблена», — она опытный аврор, чтобы уметь анализировать подобные «совпадения». В конце концов, именно такие создали ряд стереотипов, что отражают в кинематографе маглов. Просто так, не собираясь заранее и не прощаясь, действуя абсолютно одинаково и выбирая плюс-минус схожие маршруты, никто и никогда не исчезает. Ни один человек на планете в сознательном возрасте и в более-менее адекватном психическом состоянии не сорвется во внезапную кругосветку. Последние сомнения рухнули в тот момент, когда Гермиона пообщалась с теми редкими родителями, что со своими отпрысками до того, как тех занесло в жизнь не той женщины, поддерживали контакт. Опыт наблюдения за обычными людьми, которых шарахнули Обливиэйтом, у нее был — расфокусированный взгляд при упоминании стертой вещи она до сих пор постоянно лицезрит на лицах собственных родителей временами. Маглы, к сожалению, волшебство переносили особо сложно, а маги не то чтобы запаривались тем, как заклинание отразится на их психике. Похоже, Драко тоже не придал значения, вопреки колдомедицинскому образованию, что этот след слишком очевиден. Мать Фрэнка, что была самой что ни на есть стопроцентной маглой, предстала пред Гермионой именно такой — ее стеклянные глаза напоминали рыбьи в тот момент, когда она рассуждала о том, как ее «милый мальчик» решил, что в Британии ему ловить больше нечего и пора покорять новые высоты. — В тридцать с огромным хвостиком действительно самое время валить с должности заместителя директора крупной промышленной компании, — шепнул в ту секунду Гермионе на ушко саркастичный внутренний голос. Тот быстро сменился витком истерики, стоило ей покинуть район несчастной родительницы, что ни капли не волнуется о сыне, которого, вероятно, больше никогда не увидит. А потом Гермиона вспомнила о своем первом после Драко «увлечении» — Льюисе. О нем, как ни странно, нашлось больше всего подробностей, пусть этот эпизод в ее жизни и считался самым давним. Однако не сказать, что информация стала сюрпризом — Гермионе известно, что он умер в тот же год, когда они вместе закончили магическую академию. Правда, в деле она никогда не копалась, потому что и услышала случайно о его кончине намного позже, да и интерес он ее вызывал только в момент последней вечеринки, куда она пошла с ним ради того, чтобы ткнуть Драко носом в то, как плохо он с ней поступил. После связаться она с ним больше ни разу не пыталась — и смысла не было, и времени, ведь тогда она вернулась в Аврорат и сначала окунулась в круговорот должностных обязанностей, а после опять объявился Драко и принялся по кирпичику разрушать все, что до этого не успел. Но теперь Гермиона постаралась поднять все, что когда-либо раскапывали по делу Льюиса, и каков же стал шок, когда выяснилось, что с момента того злосчастного вечера его больше никто и никогда не видел. Она догадывалась, что прожил он не долго, но не могла представить, что аж до утра. Воспользовавшись авторитетом и тем, что в архиве работала пара ее должников, которых она с год назад прикрыла перед начальством за исчезновение документов, Гермиона перерыла все, что сохранилось по тому убийству. На ее разочарование, там оказалось всего три скудных листа — приплели каких-то бандитов, связанных с семьей, нормального расследования не проводилось. Тут любой стажер трубил бы о халатности, однако в послевоенные годы таковая наблюдалась везде, в том числе в Аврорате. Общество едва-едва оправилось и начало подниматься с колен, куда все население жестко усадил Волан-де-Морт, какое уж тут полноценное следствие по убийству из мести. Зато колдографий разложившегося тела было уйма, и Гермиона не побоялась их стащить прямо из-под носа архивариусов. И сквозь слезы сейчас она вновь и вновь пробегалась взглядом по фрагментарным снимкам раскрошенного предположительно кулаками черепа, тихо подвывая. В сравнении с маглами, тут доказать ничего не получится, но она знала, кто это сделал. Она была готова взвалить на Драко все грехи. Всего пару дней назад Гермиона считала, что самое ужасное, придуманное больным разумом мужчины, произошло с ней. Что ж. Кажется, ей пора отбросить любые предположения о «любимом человеке». Потому что тот Малфой, которого, как выходит, она никогда не знала, действительно способен на что угодно. Гермиона склонилась вперед и уткнулась лбом в единственный просвет между снимками трупов, ощущая кожей холод паркета. Она вслепую нащупала палочку и прошептала точечное заклинание, что давно поддавалось ей играючи, даже если она не могла контролировать дрожь на кончиках пальцев. Под тихий треск тлеющей бумаги она заскулила раненым животным, позволяя огню коснуться каждого листочка, подтверждающего, что мужчина всей ее жизни стал для нескольких людей проводником в объятия Смерти. Доказательства пылали вместе с крупицами надежды на любой конец, хоть немного похожий на хороший. На следующий день Гермионе пришлось потратить больше часа, чтобы не выдать внешним видом то, что чувствовалось за ребрами. А там все будто через мясорубку прокрутили, чтобы после скомкать кое-как и запрятать в грудную клетку — авось никто разницы не заметит. Она вспомнила самые лютые заклинания гламура, чем никогда особо не интересовалась, однако сейчас вынуждена прибегнуть, потому что синяки под ее заплывшими от истерики глазами можно было выставлять с короткой надписью снизу «Образец представителя маргинального общества». Парочка вышла откровенно плохо, прибавив ей с пару лет, другая, напротив, превратила ее в выпускницу начальной школы, нашедшую у матери косметичку и решившую, что десять — самое время экспериментировать с красками. Гермиона успокоилась только тогда, когда смогла подобрать заклинания, превратившие ее лицо в пластиковую мордашку барби из цветастых коробок на самых высоких полках детских магазинов — все лучше, чем разгуливать по улицам, косплея пугало. Она трижды стирала любимую Драко алую помаду магловского производства, которая легко поддавалась размазыванию и дарила ублажение потаенным фетишам — та никак не ложилась ровно из-за трясущихся пальцев. Затягивая корсет аврорской формы на талии, Гермиона постоянно переусердствовала, как если бы хотела саморучно удавиться побыстрее и не встречаться с «любимыми» серыми радужками взглядом в поисках страшной правды. Ей не стоило идти в одиночку. Она знала это. Ей следовало сообщить хотя бы Гарри, чтобы тот держал пару лучших бойцов в постоянной готовности на случай срочного сигнала. Ей нужно было поступить правильно, ведь, если все, что она себе за две недели вынужденного одиночества надумала, правда, Гермиона добровольно ступала в капкан, что замкнется наточенными лезвиями на ее щиколотках сразу же, стоит первому слову сорваться с напомаженных губ. Однако она не могла поступить иначе — просто физически. От одной мысли о том, как на запястьях Драко засветятся магические наручники, а потом дементоры начнут вытягивать из мужчины остатки того человеческого, чего в нем и так, как выяснилось, практически не осталось, все внутренности скручивало. У нее не осталось надежды, но маленькая девочка внутри Гермионы не могла смириться и вряд ли когда-то сможет, ведь… Получается, она соучастница. Не досмотрела, не поняла, не предотвратила. Провоцировала, жадно вкушая искры бешенства и одержимости в серых глазах, вытягивала Драко жилы, толкая его на более и более безумные поступки, и думала только о себе. Только о том, насколько счастливой себя чувствует, облизывая губы чужих мужчин и растирая гордость мужчины «любимого» подошвой по асфальту. Она виновата в их смерти. Во всех до единой. Гермиона шла к Мунго пешком — пренебрегла и трансгрессией, и любым другим транспортом. Она ступала медленно, озираясь по сторонам и рассматривая то, как влюбленные парочки прогуливаются по аллеям, а группы детей резвятся в тенях осыпающихся деревьев, совсем не пугаясь грузных туч, придавливающих тяжестью атмосферу к влажной земле. Это ощущалось так странно — то, как мир других людей продолжал двигаться, пока ее замер, чтобы постепенно тлеть и осыпаться пеплом несбыточного будущего. Гермионе казалось, что она вдавливала собственное сердце в брусчатку тяжелыми подошвами шнурованных сапог, приближаясь с каждой секундой к трагичному исходу, однако никто вокруг не слышал ее надрывных криков — те звучали лишь в ее голове при непроницаемой маске спокойствия на разукрашенном магией лице. Пока Гермиона ждала Драко у порога Мунго, она ощущала, как мелкие капли все же заморосившего дождя саднят по щекам. Ледяная влага жалила стайкой кровожадных ос, но то, что впрыскивало в ее распотрошенное сердце с каждой едкой мыслью новые и новые порции яда, отвлекало. От безликих прохожих, прячущихся под черными зонтами. От мерцающих вывесок лавочек вокруг, поддерживающая магия на которых из-за непогоды рябила, заставляя те мигать. Начнись сейчас Третья магическая или даже Третья мировая, Гермиона и этого бы не заметила. У нее своя война. Когда Драко показался на пороге, она щелкнула креплением на кобуре палочки, стягивающей ремнями плотно бедро, чтобы, если понадобится, достать оружие молниеносно. Мужчина ничего не заметил, пусть и выцепил ее взглядом среди темных силуэтов деревьев сразу же — его утомленное лицо просветлело. Пока он подходил, Гермиона, скрестив руки на груди, впитывала взором его фигуру, что в ореоле мерцающих огней и под тонкими струями усилившегося дождя смотрелась завораживающе. Как всегда, одет с иголочки: выглаженная белая рубашка без единой складки, пижонское пальто из последней коллекции лучшего дизайнера магической моды, прическа уложена волосок к волоску. На губах — ласковая улыбка, что точит на чуть уставших чертах эмоции предвкушения, ведь Гермиона пригласила его на ужин спустя пару недель разлуки, которую якобы потратила на командировку. А на самом деле на истерику в четырех стенах. Он подошел вплотную и, приобняв Гермиону за талию, попытался поцеловать, но она сразу же отвернулась, подставляя под губы щеку, от которой — ей так казалось — скрывающей рыдания магией фонило за версту. Даже сквозь шелест дождя по брусчатке тихий цок языком мужчины прозвучал настолько громко, что заныло в висках. — Ты меня дразнишь? — поинтересовался Драко, теснее прижимая ее к себе. Он чуть склонился, вынуждая Гермиону прогнуться в пояснице, и провел носом по щеке, задевая кожу губами. Она веки поверженно опустила, все еще наслаждаясь лаской монстра и позволяя себе мысли о том, что, пока Драко такой, ей хочется простить ему все что угодно. Она никогда не понимала истории женщин, которые, будучи вполне адекватны психически, следовали за своими мужчинами вопреки любому злостному поступку. Она просто физически не могла представить, каково улыбаться убийце, зная, что за пределами уютного дома он вырезает сердца детям; каково ложиться с ним в постель, пока в слив ванной стекает кровь, что он смыл, вернувшись под бок своего близкого человека сразу после того, как прикончил нескольких чужих близких; каково понимать, что тебя ласкают те же руки, что еще час назад рассыпали по чьему-то телу тонким порошком смерть. Гермиона видела десятки таких историй. Она общалась с родственниками многих преступников, и, вопреки тому, что пишет пресса, на самом деле очень малая часть из них не догадывалась. Многие успевали что-то заподозрить. Кто-то знал точно. Но оставались рядом. Гермиона никогда этого не понимала. Для нее в таковых поступках не было логики. Сейчас поняла. Такие женщины не отличались адекватностью, и о логике они совершенно не задумывались. Просто они выбирали себя и его — вместе, в тесной связке. Даже в хаосе бездыханных тел, обезумевшие и одержимые, они держали за руку чудовище. Они догадывались, что однажды это чудовище может перегрызть их собственную глотку. Но продолжали верить. — Я так блядски соскучился, — тихо произнес Драко, обжигая дыханием край челюсти. — Я тоже, — ответила взаимностью Гермиона и крепко зажмурилась, чтобы не позволить надоевшим слезам сорваться с ресниц. Она так устала. Она хотела остановиться. Замереть в мироздании, вырубить чертово течение времени. Застыть вот так и ни о чем не думать. Ничего не помнить. — Пойдем, — отстраняясь, она ощущала этот разрыв буквально, как если бы их с Драко тела сшили толстой нитью и она выдирала куски своей плоти, отвоевывая крохотный глоток личного пространства. — Нужно поговорить без лишних глаз. Она ухватила его за запястье, поразившись тем, какие теплые у Драко ладони — сейчас ей казалось, что от него должно разить холодом за версту, ведь все внутри давно оледенело. Она медленно обходила прохожих, двигаясь к запримеченному ранее проулку между домами: глухому, бледному, ровно такому, что призван отталкивать людей нормальных и звать к себе пустых — таковой Гермиона себя чувствовала. Драко задумка оказаться наедине посреди толпы явно понравилась — настолько красноречивый смешок сорвался с его губ и ударился эхом в женскую спину. Скорее всего, предвкушение клубилось в его разуме фантазиями, насквозь пропитанными черной похотью, ведь пусть ему почти тридцать, в глубине души он все тот же мальчишка из магической академии, который, оборвав нити, связывающие его решения и твердую руку отца-диктатора, любил нарушать правила и в мельчайших их проявлениях. Гермиона могла голову на отсечение дать, что фетиш к сексу в публичных местах вытекал откуда-то оттуда — из глубин нерушимых запретов и обязанности ходить по струнке во имя сохранения своей жизни и жизни любимой матери. Стоило им скрыться из поля зрения прохожих, она вновь ощутила крепкую хватку на талии; чужими усилиями ее крутануло вокруг оси, и серые радужки с широким запредельно зрачком тут же заточили в плен ее собственные — карие. Губы Драко расползлись по лицу лукавой улыбкой, морщинки в уголках глаз слегка обозначились. — Я соскучился, — проурчал он ласково и наклонился, собираясь прижаться поцелуем, но от него вновь отвернулись. Гермиона ощутила в усилившейся хватке его недовольство — он наконец начал понимать, что что-то не так. — Что опять не так? Не так было абсолютно все. Гермиона вдохнула глубоко, собирая всю смелость по крохам. Выдохнула протяжно. И лицом обратилась к лицу, вцепляясь в сузившиеся подозрениями светлые глаза намертво. — Я. Все. Знаю, — отчеканила она твердо, но Драко, похоже, не придал значения ее тону, продолжая слабо улыбаться. — Это всем известно, — и флиртовать он тоже не перестал, укладывая и вторую ладонь на тонкую талию женщины. — Самая умная ведьма всех времен, все дела. В хрипотце голоса Драко послышалась неприкрытая гордость, но теперь и эта эмоция в восприятии Гермионы изменилась. Раньше ей казалось, что мужчина искренне ратует за ее успехи, сейчас же она понимала, что это про удовлетворенное эго. Малфои всегда получают самое лучшее. Даже если Малфои ненавидят свой род и фамилию, догмы они все еще чтят. Драко ощупал пристальным взором ее напряженное лицо и посерьезнел. А потом его взгляд скользнул ниже — туда, где от резкого разворота ворот водолазки чуть смялся, обнажая багровые «напоминания» о жаркой ночи с Тео. Он поднял одну руку и указательным пальцем медленно потянул ткань вниз, открывая себе вид на бо́льший фрагмент картин страсти, расписанных по ее телу не его губами. В следующую секунду с языка Гермионы сорвался болезненный хрип, когда ее лопатки с силой ударились о кладку камней. Она инстинктивно ухватилась за запястье, пытаясь вдохнуть хоть каплю кислорода пережатым горлом, но ладонь Драко очень крепко стиснула ее гортань. Здравствуй, чудовище. — Кто? — прошипел Драко ядовитой змеей, удерживая хрупкое тело прижатым к стене ближайшего дома, но в ответ ему доносились лишь сиплые звуки, что вибрировали по его же ладони. Он немного ослабил хватку и повторил вопрос чуть громче: — Кто, Гермиона? — Я все знаю, Драко, — слова полыхали по точно травмированному горлу режущей болью, будто наждачкой царапали, но она все равно продолжила говорить: — Джош. Уэйн. Винс. Лекс. Крис. Фрэнк, — перечислила она, но Драко лишь бровь вскинул, будто не понимал, о чем речь. — Льюис, — обратилась она к самому первому имени. — Его труп ты не стал прятать. Но от других избавился, да? — Что за бред ты несешь? — попытался откосить он, но на его лице по-прежнему и мускул не дрогнул, словно претензии для него оказались ни капли не неожиданными. — Натрахалась до бреда? — последнее он выплюнул; в его глазах блеснули искры праведной злости. — Может, тебя на осмотр пригласить? — протянул ядовито. — Заодно проверим, где ты свою верность растеряла. Он немного отстранился, позволив Гермионе сделать глубокий вдох, но лишь для того, чтобы после вновь впечатать ее с силой в стену, опять срывая с губ болезненных хрипы. Его пальцы чуть подрагивали, выдавая ярость, и вместе с непроницаемым лицом это казалось чертовски жутко. Ведь если дразнить монстра, находясь с ним в запертой клетке наедине, — это каждый день расписываться на предсмертной записке. Кажется, сегодняшний росчерк Гермионы из разряда последних — тех самых, точкой в которой становятся капли крови, впитывающиеся в белую бумагу. — Заодно в очередной раз наложишь на меня пару заклинаний, чтобы я вновь стала послушной псиной? — прохрипела Гермиона, безуспешно пытаясь разжать хоть один из ледяных пальцев. — Магия твоей семьи, верно? Она пошла ва-банк с предположениями о том, чем же пичкают ее мозг годами, однако все остальное было доказанными фактами. И именно это возымело эффект — черты Драко его выдали: хватка на горле ослабла, подбородок дрогнул, а взгляд ушел из плена другого сбоку от лица Гермионы на каменную кладку. Но так продлилось недолго — Драко почти не понадобилось времени, чтобы совладать с собой. Когда он вновь посмотрел на нее, Гермиону передернуло от вязкого страха, что осел на плечи жуткой тьмой, полыхающей в зрачках мужчины чем-то очень плохим. А затем на губах Драко расплылась та улыбка, которую она до этого никогда у него не лицезрела, однако видела в других местах — на тех этажах Азкабана, где содержат самых отъявленных преступников, прокладывающих себе путь по костям убитых ими людей. А также у той женщины, чья кровь струилась по всем отпрыскам Блэков и которая до сих пор приходила иногда Гермионе в кошмарах, напоминая о страшных военных событиях, отпечатавшихся на коже шрамом под подбородком. Кровожадный оскал стал не чем иным, как чистосердечным признанием.