Перевал

Звезда системы Альфы Центавра еще не показалась из-за Полифема, но Куоритч уже не спал. По армейской привычке он проснулся рано, впрочем, как и Лайл, но тот довольно быстро свыкся с новым несолдатским распорядком дня и поэтому просто нежился в их общей широкой кровати, которая на самом деле была спаяна из двух, ожидая, когда проснется мятежный городок, частью которого они стали. Майлз, примкнувший к предателям и знающий много, что могло бы помочь совершить диверсию с высоким процентом успешности, задумчиво вертел в пальцах бусину. Она была нанизана на цепочку с его армейскими жетонами, с которыми он не смог расстаться, как бы ему этого не хотелось. И этот бледный шарик был подарком Паука. Он долго объяснял, насколько эта вещь важна в культуре на’ви, но полковник хранил ее не по этой причине, ему было откровенно поебать на песенные бусы и всю эту на’вийскую муть. Он дорожил этим маленьким шершавым шариком, не потому, что ими дорожили аборигены, а потому, что ему ее дал его сын. И пускай по сути это не так, но ничего не могло заставить его думать иначе, даже осознание, что он совершенно другой организм с чужими воспоминаниями. Бусина была довольно крупная для человека, но малая для рекомбинанта. Твердая и крепкая, словно кость. Впрочем, судя по цвету и структуре, это и была кость, из которой мальчишеские пальцы старательно вырезали небольшой неровный шарик. Куоритч тщательно прощупывал обструганную жесткую поверхность, направив взгляд в потолок выделенной им комнаты, и практически видел, как наточенный клинок в человеческих руках раз за разом отсекает лишние костяные опилки. Он улыбнулся, почти счастливо, хотя впереди его ждет чертовски опасная авантюра, чей план действий еще обсуждается и тщательно прорабатывается с учетом всех факторов, уже известных и тех, которые могут возникнуть. Майлз выпустил из пальцев дорогой подарок и повернулся на бок к Лайлу (благо, кровати в «Адских Вратах», предназначенные для аватаров, имели схожую основу, как в капсулах для управления аватарами, благодаря чему хвост не зажимался и чувствовал себя весьма комфортно, если реком лежал на спине). Тот все так же притворялся спящим, не желая вставать с уютной нагретой кровати и не понимая, что его уши, старающиеся уловить каждый звук со стороны полковника, выдают его с хвостом. Куоритч вздохнул, а потом, откинув легкое одеяло, встал. Он неторопливо потянулся, спрятал цепочку с армейскими жетонами и драгоценной бусиной между ними под нелепую цветастую майку (в гардеробе мятежного городка не нашлось ни одной однотонной одежды) и развернулся к кровати. — Рота, подъем! — неожиданно гаркнул он, и Лайл, начисто забыв все на свете, автоматически подскочил с койки и, чуть ли не в воздухе приняв стойку «смирно», встал. — Ма-айлз, — обиженно простонал он, когда сообразил, что произошло. — Нечестно, — и, несмотря на напускную обиженную интонацию, зевнул, как ни в чем не бывало. — Умывай мордашку, чисти зубы и на пробежку, пока брюхо не отрастил, — скомандовал Куоритч своим полковническим голосом. Старые привычки, даже, если они вшиты с чужими воспоминаниями, трудно преодолеть, но Майлз и не пытался. Наблюдая, как неохотно Лайл, любящий предаваться сну нагишом, одевается, он подумал о том, что этим же вечером после всех стратегических обсуждений наденет ему на шею его первую бусину, которую вырезал из местного дерева, спасибо Кексику за добытый материал. Даже если этот самый материал предназначался для гнезда, но Куоритч нагло решил, что от одной толстой ветки не убудет. Лайл любит что-то напевать под свой синий нос, уж что-нибудь сочинить для деревянного шарика (так нелепо, что полковник неосознанно фыркнул, заставив капрала с подозрением на него покоситься) сможет.