Возлюбленный бога

Старую телегу по раздолбанной дороге тащили два вола. Они казались еще древнее, чем эта телега и эта дорога, седоватая шерсть топорщилась, а хвосты уныло сметали пыль с пробившихся сквозь дорогу одуванчиков. Один из волов был слеп. Телегой правил старик в латаной-перелатаной, но опрятной одежке. Соломенная шляпа скрывала от солнца его морщинистое лицо, а белая борода торчала вперед. Хлыста у него не было, только потертые поводья, которыми он медленно водил, направляя волов. — Ооой, — изредка протяжно говорил старик, чтобы подбодрить их. В телеге за его спиной в копне сена сидел мальчик лет восьми, худенький и слабый. Он прижимал к себе пустой мешок, обводя окрестности голодным взглядом. Путник вышел им навстречу из цветущей рощицы. Высокий молодой мужчина в простом дорожном наряде, но стать и повадки выдавали в нем благородного, а бледное лицо вероятно никогда не маралось палящим солнцем. — Ууу. — Старик остановил волов и внимательно посмотрел на путника. — Удачи тебе в дороге, отец! Не подвезешь меня до монастыря? — Путник учтиво склонился перед стариком. Между шляпой и бородой зашевелилась соломинка, которую старик зажал в зубах. — Полезай в телегу, — неторопливо ответил он, рассмотрев путника. Тот с радостью вскочил в телегу и устроился за спиной старика, ласково улыбнувшись мальчику. — Отец, вы ведь тоже держите путь к монастырю? По какой же надобности? — спросил путник. Скрип старой телеги почти заглушал его тихий голос. — Молиться об окончании голода. Слыхал, по берегам Синей реки, все земли выкосил голодомор? — Так зачем же для этого идти до самого монастыря Пресветлого Лаа? — удивился путник. — Неужели нет храмов и монастырей ближе? — Может и есть. Я давно в тех краях не был, — пожал сухонькими плечами старик. — Подобрал семью паломников, вот только не выжили они, слишком ослабели. Кроме мальчика. Его и везу. Путник с сочувствием посмотрел на мальчика, который крепче вцепился в свой мешок. — А в том монастыре помимо храма Пресветлому Лаа есть часовенка для местночтимого святого. Преподобный Далэ, первый Настоятель монастыря, считается защитником от голода. Три сотни лет назад собрал он тысячу голодающих мальчиков, так и построил этот монастырь, — степенно пояснил старик. — Вот оно что. Так ты, малыш, будешь молиться за свой народ преподобному Далэ? — уточнил путник. Мальчик серьёзно кивнул. Путник долго смотрел на него, в его светлых глазах мягко сияла чистая печаль. Наконец он достал из своей заплечной сумки душистое крупное яблоко и отдал мальчику. — Ешь, не торопясь, — тихонько сказал он и погладил его по голове прежде чем спрыгнуть с телеги. Впереди уже белели стены монастыря на склоне священных гор. — Спасибо, отец, что подвез. — Путник низко поклонился старику, и пошёл прочь. — Оооой! — протянул старик, чуть качнув поводьями. Вскоре телега выехала на широкую ровную дорогу, ведущую к монастырю. По ней брели паломники, катили повозки с подношениями. Мальчик, жуя сочное яблоко, высунулся из сена и во все глаза глядел на ящики да бочонки. Крестьяне здесь были рослые, сытые по сравнению с жителями его городка. У ворот старую телегу не остановили, пропустили как паломников. Старик пристроил её среди крестьянских повозок, отправил волов на водопой и тогда повел мальчика к храму, где сразу потребовал встречи с Настоятелем. Мальчик робко прятался за старика, особенно когда увидел невысокого монаха, которого называли Настоятелем. Нельзя было сказать, стар он или молод, красив или прост, но мальчик решил, что такие добрые серые глаза могут быть только у святого. Выслушав рассказ старика, Настоятель согласился оставить мальчика молиться преподобному Далэ и передал его брату Лобе. Мальчику совсем не хотелось расставаться со стариком, но худенький монашек, среди этих холеных щекастых лиц так похожий на его земляков, тоже показался очень добрым и пообещал его отвести в трапезную. Не выпуская мешок из рук, мальчик шел за ним, оглядываясь по сторонам. Монастырь и так был очень чистым, однако тут и там постоянно сновали монахи с метлами, и одеты все были очень опрятно и красиво. Но просто, без украшений. Мальчику начинало нравиться в божьем доме. Брат Лобе терпеливо ему объясняя, как надо себя вести, провел его в храм, поклониться скульптурному образу Пресветлого Лаа. Мальчик замер в восторге, глядя на огромную каменную фигуру под потолок, изображающую блаженного юношу со скрещенными на груди руками. — Пресветлый Лаа так молод? — тихонько спросил он у брата Лобе. Тот с мягкой улыбкой указал ему опуститься перед статуей на колени, коснуться лбом пола и потом его поцеловать. — Но ведь пол грязный… Его ногами топчут. Зачем его целовать? — удивился мальчик. — Люди целуют то, что для них свято, — пояснил Лобе. — Разве мать отказалась бы поцеловать ребёнка, даже если тот вымазан в грязи? Мальчик не понимал, как это можно сравнивать, но все же послушно стукнулся лбом о пол и нехотя поцеловал холодные плиты. Возможно в монастыре, где монахи все так тщательно моют, пол и правда чище, чем была посуда в его доме, но его сызмальства учили, что есть высокое, а есть то, что попирается ногами. — А преподобный Далэ тоже хочет, чтобы перед ним целовали пол? — уточнил он, тайком утирая губы. — Когда преподобный Далэ открыл этот монастырь, первые монахи жили в пещерах, а каменный храм построили уже перед его смертью, — улыбнулся Лобе. — Ты услышишь об этом на уроках, когда станешь послушником нашего монастыря. — Я не стану послушником, — возразил мальчик, хмурясь. — Я пришёл молиться за свой народ. И когда преподобный Далэ дарует нам чудо, я вернусь домой, чтобы отстроить родной город. — Да разве же у тебя остался теперь выбор? Полно. Ты же хочешь посвятить свою жизнь служению богу? Идем, я провожу тебя в часовню, — Лобе покачал головой, грустно вздыхая. — Не хочу! Я не останусь в монастыре на всю жизнь! — мальчик испугался и чуть не заплакал. Он остался один, даже старик ушёл, и что он сможет сделать, если монахи заставят его принять постриг и до самой смерти остаться здесь? — Что здесь за шум? Брат Лобе, кто это с тобой? — раздался за его спиной низкий спокойный голос. Мальчик, дрожа, обернулся. К ним подошёл высокий монах, юный, как и Лобе, но от него веяло непоколебимой силой, какая и от Настоятеля не ощущалась. А скорее… Мальчик почему-то припомнил того путника, что угостил его яблоком. — Брат… Брат монах, я не хочу становиться здесь послушником, — робко сказал мальчик, прижимая сумку к груди. — Брат Жэнир… — Лобе отчего-то испугался, глядя на этого монаха. Жэнир с улыбкой присел перед мальчиком. — Как тебя зовут, дитя? — его низкий голос обволакивал все существо, вызывая волну мурашек. И мальчик неожиданно расслабился. — Фенке, меня зовут Фенке, брат Жэнир… Я просто хотел помолиться преподобному Далэ, чтобы спас мой народ от голода, — пожаловался мальчик. — Пойдём, Фенке, я провожу тебя к нему, — Жэнир предложил ему руку. И мальчик доверчиво вложил в нее свою ладошку. В небольшой тесной часовенке так же горели свечи и курились благовония, как и в главном храме. Статуя Настоятеля напоминала старую божества, но он был одет и выбрит по-монашески, в одной руке он держал хлыст, а в другой плетеную корзинку с едой. Фенке этот облик воодушевил. — Я помолюсь вместе с тобой, — сказал Жэнир, вставая на колени рядом с Фенке и показывая ему, как правильно сложить руки перед грудью. Маленькая часовенка, залитая вечерним светом через узкие окна, погрузилась в тишину. Рядом с Жэниром Фенке молилось легче, словно он всю жизнь это умел. От всего сердца попросив у преподобного Далэ хлеба и дождей, Фенке старательно отбил ему поклоны, а потом Жэнир повел его, держа за руку, в трапезную. Но когда они проходили мимо главного храма, оттуда донесся душераздирающий вопль. — Подожди меня здесь, — Жэнир нахмурился и поспешил в храм. Конечно, Фенке не мог остаться в стороне и незаметно юркнул следом, ввинчиваясь в толпу монахов. Перед статуей Пресветлого Лаа бесновался юноша в одежде монаха, но с короткими, торчащими волосами. — Брат Марис, угомонись! — встревоженно увещевали его другие монахи, но не все решались приблизиться. — Что ты можешь сделать?! На что ты способен?! Ответь! Ничего ты не можешь! — надрывно вопил он, дергаясь в руках двух монахов, и наконец плюнул на пол перед статуей! Фенке испуганно охнул. — Вы! Вы все грешники! Все сгинете в огне, похотливые ублюдки! Кто-то залепил ему затрещину такую, что голова чуть не слетела с шеи. Фенке замер от ужаса, но его вдруг подхватил на руки взявшийся откуда-то Жэнир и вынес из храма… — Почему он сказал, что мы все сгинем в огне? — пробормотал Фенке, прижимаясь к плечу Жэнира. — Он не про тебя говорил, не бойся, — усмехнулся тот, успокаивающе похлопав его по спинке, и понес к трапезной. И Фенке ему поверил. Съев крошечную миску вкусной каши, он захотел спать, и уснул бы прямо в трапезной, но Жэнир отвел его в спальное помещение для самых маленьких послушников. Фенке не возражал, вот только ему сказали омыться перед тем как ложиться спать, а старую одежду пригрозили сжечь. Он в ужасе вцепился в свой мешок. — Что в нем такого важного? — спросил бдительный Жэнир. — Это мешок… Для хлеба… — прошептал Фенке. Его глаза наполнились слезами. Жэнир легко потянул за потертые ремешки и мальчик безропотно отдал ему мешок. — Я сохраню его для тебя, — серьёзно пообещал Жэнир. Фенке кивнул, успокаиваясь, и пошёл с дежурным монашком в купальню.

***

В тот день Лобе присматривал за послушниками, убиравшими храм после вечерней службы. Пока они меняли свечи и снимали натекший воск, он подложил в курильницы благовоний. Проследив, чтобы все перед уходом положили нужное количество поклонов, Лобе перевел дух, по-быстрому помолился и поспешил вон из храма. Луна освещала переходы монастыря, но он все равно тащил фонарь, понимая, что с его везением может споткнуться о ступеньку или порожек. Жэнир неожиданно вышел из-за колонны и поймал его за талию. — Брат Жэнир… — проскулил Лобе, чуть не уронив фонарь. Ноги подогнулись, он почти обмяк в крепких объятиях. — Брат Жэнир, колокол… Отзвонил ко сну… Жэнир забрал из ослабевших пальцев фонарь и поставил его на землю. Лобе крупно дрожал, прижавшись лопатками и бритым затылком к стене. Он смотрел на него, как кролик на хищника, стараясь втянуть голову в воротничок. Улыбка изогнула губы Жэнира, он влажно поцеловал трясущегося Лобе, приподнимая под ягодицы. Тому пришлось встать на цыпочки, ведь он был ниже на полголовы. Лобе заскулил тихо, тонко, бессильно уперевшись небольшими ладонями в плечи Жэнира. — Брат… Грешно… — хныкнул он. Связи между монахами за спиной экзекуторов карались как и в обычных монастырях. А сейчас Жэнир не был в облачении экзекутора, и Настоятель его не благословил на соитие с Лобе. Но желание юного монаха к приятелю было слишком велико, и он устал ждать, когда Лобе попадётся ему для отбывания наказания. — Тише… Не скули, и нас не застанут… — прошептал Жэнир, вжимая его в тень за колонной. Фонарь у ног светил тускло, со стороны его бы не увидели. Ловкие пальцы Жэнира, промяв костлявое тело Лобе, забрались под рясу, приспустили штаны и сжались на худеньких ягодицах. — Ох… Брат Жэнир… Мне страшно… — всхлипнул Лобе, у которого горело лицо и уши. Он и сам не понимал, казалось, желает ли близости с Жэниром. Запретной, опасной близости, лишь для утоления животной похоти. Он зарылся лицом в его плечо, пока Жэнир, шепча успокаивающие слова двумя пальцами разминал его поджатый зад. Холодное твёрдое горлышко бутылька с маслом вошло в тело Лобе, и тот со стоном качнулся, закатывая глаза. Жэниру пришлось потрясти бутылек, давя им на края тугого отверстия, а потом он отбросил его и насадил Лобе на пальцы уже до упора. Закрывая его открытый рот поцелуем, Жэнир покачивал пальцами в тугом заду, заставляя мышцы расслабиться, и лаская подушечками нежное нутро. И лишь когда пальцы свободно покинули тело с влажным чмоканьем, Жэнир развернул Лобе к стене и направил пульсирующий от желания член между бледных ягодиц. — Брат Жэнир… — Лобе выгнулся, тяжело дыша. Тот привалился к его спине, толкаясь членом в отставленный зад, прижимаясь виском к его виску. Струйки пота, стекающие по их лицам, смешивались, Жэнир держал Лобе под грудь и живот почти на весу, натягивая на член, а тот не сопротивлялся и лишь изредка издавал слабый стон, похожий на писк. Луна, как их тайный заговорщик, скрылась за тучами, когда снизу пошли дозорные, и Жэнир, зажав Лобе рот ладонью, резче затолкался, стараясь быстрее излиться. Прямо в него, без благословения осквернив тело брата по вере. Лобе вытянулся стрункой, беззвучно скуля в ладонь, и затоптался носочками по земле. Семя пролилось, и Жэнир притиснул его к колонне, упираясь в нее лбом. — Нас накажут… — обиженно хлюпнул Лобе. — Никто не узнает, — хрипло усмехнулся Жэнир. — Мы слишком поздно отходим ко сну!.. — Скажем… Молились… — Жэнир дал себе время прийти в себя, держась за колонну, не выходя из него. И Лобе не пытался выбраться.