Возлюбленный бога

Мариса в этот раз избили до полусмерти. Но он и не сопротивлялся, разом потеряв всякое желание двигаться, едва получил отрезвляющую затрещину от Лажэра. Юный послушник лежал на тонком одеяле в холодной камере, глядя в потолок ясными, словно незрячими глазами. Он видел цветы, облака из цветов, даже слышал их легкий аромат, и не желал покидать свои грёзы. В монастырь Марис попал таким маленьким ребёнком, что не помнил ничего из своей мирской жизни кроме этих цветов. У него были родители, конечно же, и Марис не знал, что с ними случилось. Изредка в его снах среди цветов возникало красивое, юное и будто бы мужское лицо с невыразимо ласковой улыбкой. Словно Марис лежал в колыбели из цветов, и над ним склонился отец. Эти воспоминания он бережно хранил в своем сердце. А о том, что было дальше, вспоминать Марис не хотел больше никогда в жизни. Всё остальное было ложью, обернувшейся адом этих последних трех месяцев. Настоятель говорил, что в монастырь его отдал дядя, бобыль без гроша за душой, который и себя прокормить не мог. Вся жизнь Мариса протекала в стенах монастыря. Он сызмальства старательно учился, усердно трудился и все это в непрестанной молитве, находя в ней настоящее блаженство для своей души. Никто не мог так молиться, как он, самим сердцем, порой без слов вознося хвалу и благодарность небесам. Марис слышал даже разговоры о том, что он непременно достигнет святости и начнёт творить чудеса, но оставался к ним равнодушен. Сама возможность молитвы казалась ему наградой. Так он прожил до совершеннолетия и уже был готов принять постриг в монахи. Конечно, он слышал и об экзекуторах, и о каких-то изощренных наказаниях, но ни разу с ними не сталкивался. Его просто не за что было наказывать. Лишь однажды его чуть не выпороли вместе с соседями по комнате, когда распорядитель сгоряча назначил наказание, не разобравшись. Марис был готов к порке, но Настоятель вовремя вмешался. Все, что Марису оставалось, это молиться за избитых друзей и ухаживать за ними, искренне печалясь об их боли. А те никогда не рассказывали ему, через что им приходилось пройти. Пока однажды его самого не схватил экзекутор. Марис не узнал кто был под маской, он был погружен в свои мысли, когда сильный мужчина сгреб его в охапку прямо во время работы в саду и непристойно облапал все тело, хватая даже между ног. Марис замер на мгновение, но потом сразу забился птицей в его руках, пытаясь вырваться. Экзекутор оказался намного сильнее, и сопротивление юноши лишь распаляло его. Марис даже представить себе не мог, что кто-то в монастыре может обойтись с ним так, что чьи-то похотливые руки полезут ему под одежду, сжимая бедра и грудь до синяков, схватят и сожмут самое сокровенное. С каким ужасом он прибежал к Настоятелю, в слезах и горе требуя разобраться с негодяем! Марис даже не сразу смог выдавить из себя признание, что именно делал с ним тот экзекутор. А все это оказалось лишь детским лепетом. Настоятель отнесся к его словам равнодушно, а друзья вечером лишь сочувственно похлопали по плечу. Очень скоро Марис узнал, что все они, все без исключения, прошли через что-то в сотни раз хуже! И тогда он снова пошёл к Настоятелю. И получил свою первую порку. Боль и кровь его не остановили, Марис продолжал требовать остановиться, прекратить эту грязь в святом месте. И за поркой последовала вторая, а потом откровенные пытки. Мариса заставляли пройти по углям, топили в бочке с холодной водой, но он не унимался. Уже все друзья молили его остановиться. В конце концов после месяца издевательств и унижений руки у Мариса опустились. Он перестал обращаться к Настоятелю, только денно и нощно молился, не покидая храм и отказываясь от еды. А потом Настоятель сам призвал его к себе, чтобы благословить на потерю целости. Марис безропотно прошёл все необходимые ритуалы перед этим событием, готовясь к нему серьёзно, как к постригу. Другие монахи и послушники, желая подбодрить доброго и ласкового юношу, рассказывали, что этот ритуал всегда проводит Настоятель, а он осторожен и заботлив, лишней боли не причинит. Но Марис понял, что что-то пошло не так, уже когда его привели в подземелье, похожее на то, где раньше истязали. Вместо Настоятеля пришёл Лажэр, зачем-то связал его руки и подвесил за них к потолку, чтобы не мог лечь. — Сейчас придёт мой помощник, — бросил он, собираясь оставить подготовленного Мариса одного. — А где Настоятель? — вырвалось у того. Лажэр оглядел его прищурившись, подойдя, крепко ухватил его за колени и развел их в стороны, становясь между ними. Марис понял, что это не он был тем экзекутором, что пристал к нему впервые. Пальцы Лажэра были как тиски. — Не будет Настоятеля. И не думай о том, чтобы он тебя трахал, — грубо отрубил Лажэр. Он никогда не говорил красивые слова о святости в отличие от других монахов. — Он — твой отец. Марис даже не сразу осознал эти слова. Время остановилось, он перестал воспринимать то, что происходит. Позднее он лежал уже с развязанными руками, зад саднило, изо рта, все ещё раскрытого распоркой, стекало чужое семя. И в этот момент он ясно понял, что все в его жизни было ложью. Ложью, способной разрушить даже святое цветочное воспоминание. Марис вернулся к работе и учёбе, только перестал молиться, молча стоя на коленях во время служб или бормоча себе под нос что-то бессмысленное. Настоятеля он избегал даже взглядом, опасаясь увидеть в его лице подтверждение словам Лажэра. Но эту хрупкую тишину нарушило решение Настоятеля отдать его тому юному экзекутору, который помогал Лажэру и насиловал его рот. Марис пришёл к отцу, уже не страшась никакого наказания. — Отец, за что вы так со мной? — хрипло спросил он, не поднимая головы. — Как вы можете так поступать… Если я действительно плоть от плоти вашей? — Кто тебе это рассказал? — Голос Настоятеля звучал холодно. — Что бы ни было в юности, я давно отрекся от мирского. И то, что тебя породило мое семя, не позволяет тебе нарушать устав монастыря. Марис, сглотнув, уже открыл рот, готовый спросить про цветы, но Настоятель продолжил, чуть мягче: — Я и так к тебе милосерден из-за долгих лет твоего безупречного послушания. Этот юный экзекутор — самое лучшее, что я могу тебе дать. И Марис не решился задать свой вопрос, боясь услышать жестокий ответ. Бредя мимо храма и пугая паломников своим растрепанным видом и обросшей головой, он в спутанном сознании взглянул на блаженную статую бога. И в следующий миг бросился к ней с проклятьями и упреками. Лишь оглушительная затрещина вернула его мозги на место. Это все было бесполезно. Навалилось ощущение неотвратимости зла, предчувствие собственной гибели. Во всем монастыре не осталось ни единого священного места, оставалось лишь грезить о цветах, что все так же ласкали его внутренний взор, взывали к душе, утешая ее шепотом нежного шелеста. *** Перед назначенной экзекуцией Марис коротко остриг голову, как полагается послушнику, надел чистую одежду и положенное время отстоял на коленях в храме. Лишь ранка на губе, вокруг которой расплылся синяк, выдавала, что это был не тот святой Марис, которого все знали, а безумный смутьян, осквернивший храм своим богохульным поведением. Братья молча проводили его в башню наказаний, окружив плотной толпой. Не то чтобы поддержать, не то чтобы защитить, не то чтобы не дать сбежать. Юный экзекутор встречал Мариса, сложив руки на животе, в новом облачении, ладно облегающем стройную фигуру. Марис поднял на него безразличный взгляд. Он знал, кто это. Брат Жэнир. Раньше они не пересекались, ведь Марис редко выполнял работы, не требующие особой чистоты духа и помыслы. А этот юный монах явно не относился к тем, кто ими обладал, а значит трудился как обычный человек. Марис увидел его в храме, когда пришёл в себя, и сразу узнал эти тёмные красивые губы, чьи уголки сами собой были приподняты в улыбке. Да, брат Жэнир и правда был греховно красив. Марис заметил, как он в тот день подхватил на руки маленького испуганного мальчика и уволок из храма. Страшно было представить, что за участь ждала этого малыша… Марис невольно сглотнул, вспоминая, как экзекутор терзал его рот, заставляя захлебываться и обтекать слюной. Горло долго потом саднило. Настоятель с такой уверенностью сказал, что брат Жэнир — лучший из экзекуторов, словно это действительно должно было утешить его сына. Неужели лишь за красоту и молодость можно было простить ему зверства? — Брат Жэнир, — тихо сказал Марис, хотя тот уже был в маске, и это обращение нарушало устав. Красивые губы шире разошлись в улыбке, обнажая белые ровные зубы. Экзекутор подхватил Мариса под локоть и повёл вниз, где ждали старшие. Марис отчего-то вздрогнул от прикосновения его пальцев. Он сжимал его руку не грубо, но крепко, вел не властно, но твердо, как искусный всадник направляет своего скакуна. А внизу их ждала целая толпа. Двадцать экзекуторов сидели в тяжёлых креслах или стояли, оперевшись о них. Марис с тревогой оглядел их, опасаясь увидеть Настоятеля, но к счастью тот не пришёл смотреть на его наказание. Место в центре занимал старейший из экзекуторов, чью фигуру Марис тоже сразу узнал. Он и подумать не мог, что владыка библиотеки, его уважаемый учитель, тоже занимается подобным! Жэнир вывел его в центр, прямо над головой в крыше было круглое окно, так что он был залит светом, тогда как экзекуторов освещали лишь тусклые свечи. — Послушник Восточного монастыря пресветлого Лаа, брат Марис, — раздался старческий голос владыки библиотеки. — Преподобный Настоятель благословил тебя на Отречение плоти за мятеж, богохульство и осквернение храма. Помнишь ли ты деяния Пресветлого Лаа, бога нашего? — Помню, владыка… Брат экзекутор, — тихо проговорил Марис, глядя в пол. — Пресветлый Лаа — святое божество, воин света. Он сотню лет непрерывно сражался с демонами, разя их своим сиянием, и обращая в цветы, камни и быстрые реки. Могучий и проклятый демон Мор вошёл в царство смертных, и тысячи людей стали одержимы и сеяли вокруг зло. Лаа спустился к людям, чтобы спасти их. Одержимые подло напали на него, но он не мог их тронуть, ибо они оставались людьми, хотя их души и прогнили насквозь из-за деяний Мора. Одержимые пронзили Лаа сотней мечей и пиков, и подняли вверх на глазах у толпы народа. Тогда случилось чудо: пики и мечи обернулись лучами света и поразили убийц, превратив их в ползучих гадов, а Пресветлый Лаа на глазах у всех по этим лучам вознесся снова на небеса. Те двенадцать лучей, что окружают его любое изображение, это они и есть. Любой молящийся может попросить бога отрезать от своей души любой порок: гнев, гордыню, зависть, жестокость… Похоть. Последнее слово Марис произнес тихо, но твёрдо. — Понимаешь ли ты значение этой истории? — не смутившись, спросил экзекутор. — Понимаю. — А раз понимаешь, то прими свое наказание и отрекись от плоти ради божественного света. Послушники нашего монастыря готовы принять тысячу пиков в свое тело, чтобы уподобиться богу. Пусть сегодняшнее наказание изгонит из тебя скверну через пронзание плоти. Пусть пресветлый Лаа спасет твою душу! — торжественно проговорил экзекутор. У Мариса дрогнули губы. — Могу я задать вам один вопрос? — Он поднял глаза. — В тех книгах, что я прочёл, ничего об этом не сказано. Но вы мудрее и просвещеннее меня. Будет ли у вас ответ? — Спрашивай, — сурово сказал экзекутор. — Пресветлый Лаа сражался с одержимыми рабами демона Мора. Но сразился ли он с ним самим? Победил ли его? — Марис чуть скривил губы. — Уничтожил ли воин света саму причину зла в мире людей? В писаниях рассказывается много о его победах, о его слугах, о его друге, Блаженном боге Оэне. Но что же случилось с Мором? Экзекуторы рассмеялись. Марис обернулся, и увидел, что Жэнир все так же улыбается. — На свете еще много нечисти, но Мора Пресветлый Лаа победил, — снисходительно отвечал старый экзекутор. — Брат, душа брата Мариса одержима преступными сомнениями в величии бога. Приступай же скорее. Марис тоскливо оглядел собравшихся. «Вы все демоны и есть, — думал он с горечью. — Жестокие похотливые демоны, под человеческими ликами. Пресветлый Лаа не победил зло, оно правит в его собственном монастыре, где родной отец отдаёт сына на осквернение и поругание на глазах у престарелых сластолюбцев». Сильные пальцы коснулись его шеи и сжались, заставляя запрокинуть голову. Жэнир подошёл к нему со спины вплотную. Он медленно обласкал открытую беззащитную шею Мариса, то водя подушечками пальцев, то царапая легонько острыми ногтями поверх бьющейся жилки. Кадык дернулся под его ладонью, Марис замер, глядя широко открытыми глазами наверх, в небо через оконце. Маска экзекутора на миг прижалась к его щеке, и Жэнир склонился ниже, чтобы коснуться губами его шеи. Теперь замерли и экзекуторы, полная тишина воцарилась в комнате. Марис дернулся от щекотки, по спине пробежали мурашки. Он было подумал, что мурашки отвращения, но почему-то совсем не хотелось отстраниться. Объятия Жэнира, спокойные и неизбежные, не напоминали клетку или кандалы. Марис судорожно вздохнул. Жэнир повернул его голову и запечатал поцелуем губы. В рот смятенного Мариса лениво заполз влажный язык. Марис долго готовился к крови и боли, раздирающей нутро, и теперь совсем потерялся! Все должно было быть не так! Жаркий румянец прилип к лицу, Марис даже вопреки своему решению быть покорным, дернулся, чтобы вырваться, но Жэнир развернул его к себе лицом и положил его руки себе на плечи. — Обними меня, — хрипло шепнул он, изгибая темные губы в улыбке. Марис хмурился, заглядывая ему в глаза, и Жэнир не отводил взгляда, хитрого, горящего, но не отталкивающего. Он не стал настаивать, когда руки Мариса безвольно упали с его плеч, и уже не медля потянул с него одежду. Экзекуторы снова забормотали, обсуждая тело юноши перед собой, одобрительно цокая. Марису хотелось прикрыться, но толку в этом не было. Ухватив за деревянную ручку, Жэнир с грохотом вкатил в круг света тяжелую коробку на колёсиках, с кандалами, отверстиями для веревок и еще неизвестно для чего. Дернул рычаг, и коробка крепко встала на пол, так что теперь ее нельзя было сдвинуть. — Забирайся, — предложил Жэнир Марису. Тот ощутил неуместную благодарность за то, что его не затащили на коробку, как адепты демонических культов затаскивали животных на алтарь для жертвоприношения. Запрыгнуть на коробку было не трудно, вот только за каждым его движением с вожделением наблюдали экзекуторы. Жэнир деловито приподнял заднюю часть коробки, превратив в подобие кресла, расставил ноги Мариса к углам, а его руки закинул наверх. Но не стал скреплять. Марис опустил глаза, не в силах смотреть на собравшихся, и увидел, как Жэнир выдвигает ящик из передней части коробки. Глаза Мариса округлились. Он теперь совершенно точно понимал, для чего нужны продолговатые предметы разной длины и формы. Жэнир провел над ними рукой, словно оглаживая и с улыбкой обошёл коробку, чтобы снова нагнуться к Марису. — Тебя ведь не надо связывать? — Он обеими ладонями охватил его лицо, заглядывая в него с заботой. — Лежи смирно. И молись пресветлому Лаа, чтобы дал тебе сил в этом испытании. Марис хотел сказать, что Пресветлый Лаа ни за что бы не благословил подобное, но только нервно сглотнул. Он не понимал, почему Жэнир ведет себя так. Почему не лапает его между ног, не лезет в него насильно пальцами, на радость наблюдателям? Почему гладит лицо, шею, даже не пытаясь придушить, как по словам друзей любил делать самый мерзкий из экзекуторов? Почему Жэнир медлит, вызывая уже ропот у остальных? Жэнир пробежался пальцами по ключицам юноши и мазнув по ним губами, всосал кожу над соском. Удивленный вздох сорвался с губ Мариса. Сердце стучало все сильнее от легких или цепких поцелуев, оставленных на его груди. Двумя пальцами Жэнир скользнул от грудины до пупка, но не спустился ниже, поглаживая горячей ладонью живот. Экзекуторы снова притихли, а Марис дышал уже так шумно, что самому становилось неловко. «Что ты делаешь? Зачем?» — думал он с большим страхом, чем если бы тот его действительно собрался насадить на кол, разрывая внутренности. К смерти Марис себя приготовил, но не к этому мучительному ожиданию неизвестно чего, не к этим странным прикосновениям, не к тому, как от них кровь стучит в висках, лишая разума. Улыбка Жэнира, не самодовольная, но бесконечно уверенная, вынуждала мириться. Юный экзекутор склонился уже на его животом и легонько поцеловал ниже пупка, после мазнув языком поверх него. Марис беспомощно дернулся всем телом, ощущая жар, охвативший его снизу. Ничего подобного он раньше никогда не испытывал! Жэнир неспешно вылизывал его пупок, то обводя кончиком языка по кругу, то щекоча внутри, и это простое действо заставляло томиться. Наконец он крепко ухватил Мариса под ягодицы и потянул их в стороны, глядя в его умоляющие глаза. — Смири страх, и покорно прими в свое тело карающие пики, — прошептал Жэнир. Булькнула влага, и пальцы, с которых стекало масло, крепко прошлись между ягодиц Мариса. Лишь один вошел в него, как и в первый раз, когда Лажэр лишал его целости, но Марис только ярче покраснел. Больно не было, только горячо, словно палец был раскаленным. Пришлось отвернуться, закусив губу. Настоятель… не солгал. Жэнир и правда делал это… слишком хорошо. Даже два, даже три пальца внутри оказались совсем не страшны, хотя Марис и понимал, что это лишь подготовка перед экзекуцией, чтобы он смог выдержать больше. И вдруг его тело выгнуло от простого касания внутри, словно из пальцев Жэнира ударил тот самый луч, пронзающий до макушки! Священный ужас охватил Мариса, словно он только что совершил страшное преступление. И тогда Жэнир поднял первое из орудий пытки — гладкий металлический штырь с удобной рукояткой для экзекутора. Поднеся его к глазам Мариса и покрутив так и эдак, пугая или приглашая полюбоваться, Жэнир отошёл в сторону, чтобы наблюдателям было все хорошо видно, и начал заталкивать его в свою жертву. Марис морщился от давления на внутренности, но холодный штырь скользил гладко. Почему всё ещё не было больно? Жэнир вставил его до рукояти и экзекуторы зашумели. Раздавалось бормотание и смешки, и Марису хотелось умереть со стыда… Или просто не слышать, забыть, что они здесь и смотрят. Но тут его Жэнир коснулся его яиц, снова вызвав дрожь. Обласкав горячей ладонью, он вдруг накинул на них веревку, завязал незнакомым Марису узлом, а свободный конец поднёс к его рту. — Держи, — велел он. Марис испуганно моргнул, ему пришлось чуть наклониться, чтобы дотянуться до веревки зубами. — Ты сам должен усмирять свою плоть. Марис весь взмок от унижения, но видя, какие еще в ящике лежат предметы, боялся противиться. Экзекуторы смеялись ещё громче, и слезы выступили у него на глазах. Однако Жэнир мог завязать и крепче, или веревку дать короче, тогда ему пришлось бы еще хуже. Сейчас это натяжение хоть и пугало, но было вполне терпимым. Марис старался согнуться так, чтобы яйца не оттягивало слишком сильно. Кровь бешено пульсировала в голове от напряжения. Жэнир позволил штырю самому выскользнуть из тела, но вместо того, чтобы взять следующий, раздвинул края своей мантии и вошёл в Мариса. После холодного гладкого металла его член обжигал и словно раздирал изнутри. Марис сдавленно вскрикнул, не отпуская веревку… Но как же это оказалось приятно! Крик перешёл в стон, и он сам чуть приподнял голову, сильнее натягивая яйца. Жэнир словно нарочно толкался так, что он снова ощущал этот луч через все тело, а толстый крепкий член распирал его, но не давил так неуютно, как штырь. Марис мычал, забывшись, его колотило от странного возбуждения во всем теле. Но горячее всего было внизу. Стоило ему самому двинуться навстречу толчку, Жэнир вышел и с клацаньем вставил в еще раскрытый зад что-то другое. Марис смотрел мутными глазами, ничего не понимая, а экзекуторы возбужденно переговаривались. Новый предмет в заду был твёрдым, но не таким холодным как первый, что словно пытался забрать все тепло из организма. Жэнир, с улыбкой глядя на Мариса, двинул рукой, и с тихим скрежетом предмет внутри него раздался вширь. Еще и еще. Экзекуторы повставали с мест и подошли поближе. Они желали рассмотреть, что делал с ним Жэнир. Но Марис осознал, на что они любовались, только когда Жэнир всунул в него пальцы и огладил внутри. Предмет оказался полым и к тому же не сплошным! Марис замычал протестующе, а экзекуторы, запустив руки себе под мантию, склонялись над ним и даже поднесли свечку, чтобы лучше рассмотреть, когда Жэнир убрал руку. — Раздвинь сильнее, брат, — попросил владыка библиотеки. Марис, заливаясь слезами, взглянул в отчаянии на Жэнира и с мольбой чуть покачал головой. Тот, не отводя взгляд, расширил предмет внутри так, что начало болезненно саднить, но плечом отстранил остальных и начал вставлять в зияющий зад Мариса довольно тонкую палочку. Он касался ею стенок, упирался в глубине, следя за малейшими гримасами боли, а потом все же протолкнул ее чуть глубже к восторгу экзекуторов. Но сразу после этого чуть сузил расширитель и вынул его, оставив палочку внутри. Экзекуторы, похохатывая пошли на свои места, а Жэнир развязал узел на яичках и легонько их промассировал, ухватив под конец и член. Марис дрожал, палочка внутри давила неприятно, но его явно протыкали этими пиками не для его удовольствия. Он вздохнул с облегчением, когда Жэнир медленно вытащил ее. — Продолжай, брат! — подбодрили его экзекуторы. — Пресветлый Лаа принял сотню пиков, а брат Марис расплакался на второй. Продолжай, пока он не усмирит гордыню и не отречется от плоти ради божественного очищения! Жэнир рассматривал ящик задумчиво, снова водя над ним рукой, и наконец выбрал длинную спираль. У Мариса расширились глаза, ему показалось, что это должно быть очень больно. Но он лишь охнул, когда Жэнир начал вкручивать ее в его зад. Туда и обратно, туда и обратно. Марис сам не заметил, как начал горячечно выдыхать в ритме этого странного скользящего движения. Порой казалось, что она извивается внутри сама по себе, как живая. Отчего-то вышло расслабиться, Марис уже смутно понимал, что брат Жэнир не выдернет её рывком и не затолкает во всю длину. А когда спираль в нем снова заменил жаркий член Жэнира, Марис захлебнулся горловым стоном. Экзекутор брал его, закинув ноги на свои руки, долго, изматывающе, пока Марис уже чуть не взмолился о пощаде. Но ему рот заткнули объемным кожаным кляпом, застегнув на затылке, как распорку для рта в прошлый раз. Опустив коробку ниже, Жэнир развернул его к себе спиной, ставя на четвереньки. Больше масла, больше влажного чмоканья при скольжении члена внутри… Но толкался он не глубоко, Марис осознал это и чуть не заплакал уже от облегчения. Болтающийся от толчков член пачкал его бедра влагой, и Марис не понимал, что это значит, пока вспышка света не накрыла его с головой. Кто-то говорил, что в него надо засунуть что-то еще, что-то огромное, но Марис только сильнее сжался в комочек, не открывая глаз. Он так размяк, что даже не боялся, слыша сердитые призывы продолжить, слыша жестокие советы и требования. Неожиданно его коснулись горячие и такие ласковые руки. Мариса завернули в мантию, подняли и понесли куда-то, шепча, что все закончилось. Но как оно могло так быстро закончиться? Почему ему так хорошо и уютно в этих руках, несмотря на ноющий зад? Словно сам Пресветлый Лаа действительно помог ему пройти испытание без мучений. Должен ли он помолиться, вознося благодарность? Марис шевельнул губами, но сил не было.