С тобой и без тебя

Северная Америка.       Грохочущий водопад, похожий на белую колонну и видимый сквозь сине-зеленую полосу леса, скрывал форт Вапассу. Тропы индейцев и трапперов проходили на отдаленном расстоянии от нескольких построек, закрытых мшистыми скалами. Чтобы добраться до них, следовало пройти по крутому и скользкому склону, совсем рядом с пенистым потоком. Малейший неосторожный шаг мог стоить смельчаку жизни. Далее путь лежал по тесному ущелью, окруженному крутыми скалами. За ними открывалась зеркальная гладь Серебряного озера. Высокие ели, шапки сосен и ветвистые кроны кедров отражались таинственными тёмными призраками в прозрачной глубине лесного озера. На берегу озера под нависшим скалистым мысом, между пихтами и кедрами таился форт Рескатора. Хотя без сторожевых вышек и пушек, без высокого частокола его трудно было назвать фортом.       В жилище жили пять человек: мавр Куасси-Ба с белыми, как снег, волосами и сверкающими золотыми подвесками в ушах, невысокий и смуглый итальянец Луиджи, молчаливый и обидчивый метис Соррино, немой англичанин Леймон Уайт — пуритане из Бостона за богохульство вырвали ему язык, и Рескатор. В одежде из кожи и меха они скорее напоминали подручных бога Вулкана, чем рудокопов и помощников ученого из Тулузы – известного на Средиземном море корсара Рескатора. Грозный пират, одержавший немало побед в морских поединках на стороне турок и подданных султана Мулея Исмаила, в Вапассу проник в неизведанные до него недра земли. Золото и серебро, скрытое под толщей горных пород, ещё предстояло добыть ему и его помощникам.       Массивная дверь приземистого строения, выполненная из цельного дуба, с трудом открывалась на кожаных петлях. За ней скрывалось просторное помещение с длинным столом в центре. Пол и стены, покрытые обструганным дубом, сохраняли тепло зимой и прохладу в знойные летние дни. В углу комнаты возвышался огромный камин, выложенный из необработанных камней на растворе из песка, извести и гравия. Просторный зал служил рудокопам одновременно кухней, столовой и спальней. Возле входа в помещение находилась кладовая для провизии, вырубленная в толще горной породы. Крытая темная галерея с низким потолком из нестроганных бревен вела из комнаты в мастерские с горнами и лабораторию. Тростниковые тюфяки на грубых деревянных кроватях закрывали медвежьи шкуры и одеяла.       Три высокие ступени вели в небольшое помещение, вырубленное в скале, с маленьким подслеповатым окном. Эта комната стала кабинетом и спальней Рескатора. Кровать из орехового дерева, покрытая звериными шкурами, напоминала ложе сурового викинга. Вдоль стен стояли: стол, массивный сундук и высокая этажерка. Камин из серых камней отлично согревал небольшое помещение. На книгах в кожаных переплетах на грубой этажерке можно было увидеть латинские, греческие и арабские названия, выполненные затейливой золотой вязью. Бронзовый подсвечник с изящными арабесками, выполненный в тонкой технике, смотрелся несколько чужеродно в этой комнате, обставленной простой мебелью. Любовь к комфорту и безупречный вкус, которые не утратились во время скитаний, побудили Рескатора прихватить с собой эту изящную безделушку из Голдсборо.       День графа де Пейрака, заполненный работой в мастерской, на руднике или в лаборатории, длился с утра до захода солнца. Рисуя карты, делая расчеты, он строил самые дерзкие планы. Ему удалось заключить мир с вождями гуронов, алгонкинов, абенаков. В противном случае, недоверчивость и воинственный настрой индейских вождей могли бы помешать всем его дерзким начинаниям. Индейцы нуждались в порохе, свинцовых пулях и огнестрельном оружии. А ценные шкуры бобров, которыми они расплачивались за товары, ценились в Старом свете. Мода на шляпы из бобрового фетра не проходила. Такой головной убор считался роскошью. В Старом свете наличие такой шляпы свидетельствовало о высоком положении её обладателя.       Бывшему корсару принадлежали три форта: Голдсборо на побережье океана, скрытый рифами, скалами и с удобной бухтой, пригодной для стоянки судов; Катарунк в глубине девственных лесов на берегу реки Кеннебек, по которой скользили многочисленные пироги охотников-индейцев; Вапассу, рядом с рудником, на котором они теперь работали.       Вечером мужчины собирались в зале форта. Пламя свечей и жаркий огонь очага освещали комнату. Аппетитный запах еды смешивался с запахом горящих дров. Струйки дыма от трубок поднимались к темному потолку. После ужина неторопливый разговор иногда прерывался раскатистым смехом. У каждого обитателя Вапассу за плечами остались бурно прожитые годы, свои тайны. Любовь к свободе и страсть к авантюрам у этих людей вытеснила многие чувства. Они научились обходиться без женщин. Недоверие к сентиментальным отношениям помогло им укротить свои желания. Труд, постоянное ощущение опасности от возможного нападения индейцев воинственных племен, оторванность от остального мира скрепляли суровое мужское единство. Куасси-Ба изредка откровенничал и рассказывал про свои приключения на Средиземном море.       Граф де Пейрак усаживался в стороне от всех у большого камина и доставал свою длинную голландскую трубку. Так уж сложилась, что треть жизни он провел в путешествиях. Часами приходилось стоять на юте * (прим.) судна под порывами соленого ледяного ветра или под лучами слепящего солнца. В Вапассу Жоффрей наслаждался лёгким жаром горящих поленьев в камине, иногда прислушиваясь к разговорам рудокопов.       Рассказы Куасси-Ба вызывали у него невольную улыбку и воспоминания. В один из знойных дней на невольничьем рынке Кандии Рескатор оглянулся, почувствовав взгляд из толпы невольников, покорно ожидающих начала торгов. За ним следили умоляющие миндалевидные глаза мавра. Выглядел он плачевно: с тусклой и серой обвисшей кожей, одетый в грязные лохмотья, едва прикрывающие тело и подпоясанные веревкой. Бедный Куасси-Ба – его верный слуга! Жоффрей приобрел его в юности в Нарбонне у хозяйничающих в порту пиратов. В конце торгов Рескатор смог обнять счастливого мавра. Отныне верный помощник и соратник сопровождал его повсюду.       Рескатор лишь изредка вступал в разговоры обитателей Вапасу. Многое тая в себе, он не имел желания делиться пережитым. Перешагнувшему за четвертый десяток жизни, ему казалось, что живёт давным давно. Далёкое детство и юность казались такими далёкими и туманными. Но был в его жизни период, который, даже после нескольких бурно прожитых лет, всплывал в памяти с каждым прожитым годом с ещё большей яркостью.       Пять лет непростого счастья! Анжелика… — маленькая дикарочка из Пуату. С ней в кафедральном соборе Тулузы архиепископ Тулузский, грозный последователь инквизиции в Лангедоке, соединил узами брака. Перед богом Жоффрей остался её мужем. А перед людьми…? Нет больше знатного сеньора де Пейрака, последнего графа Тулузского. Есть изгнанник вне закона, корсар Рескатор. Анжелика вновь вышла замуж, будучи уверенной, что он покинул этот мир. Есть ли у него теперь право ворваться в её жизнь? Но у него есть сыновья — его кровь, его продолжение в этом полном опасностей и испытаний мире. Он не откажется от них, чего бы это ни стоило ему. И Анжелике придется это принять.       Когда он, тридцатилетний мужчина, познавший многих женщин в разных уголках мира, женился на ней, разве мог он даже в своих помыслах представить, что юная зеленоглазая фея из Пуату заполнит его сердце и станет безраздельно царить в нем. Впервые он увидел свою невесту на собственной свадьбе. Решив жениться, доверился деловому партнеру Молину, выслушав самые лестные высказывания о красоте и уме девушки. Теперь ему, умудренному житейским опытом, то далёкое решение казалось циничным и бездушным. Всегда проповедовавший поклонение даме сердца, ценивший куртуазное обращение, прославляющее традиции трубадуров Аквитании, он принял тогда решение за двоих, заручившись предварительно согласием её отца, барона де Сансе. Обнищавший дворянин радовался случаю выдать свою дочь за богатого сеньора. Посылая своей невесте и её родным богатые подношения, наряды и драгоценности, Жоффрей хотел поразить её воображение и приобрести заранее благосклонность невесты. Как же он ошибался. И что же получил — страх и отвращение в её глазах. Во время свадьбы Анжелика отводила взгляд, улыбаясь всем, кроме него. Он пытался добиться её любви подарками, драгоценностями, достойными королевы. И всё напрасно. Его юная жена принимала самое живое участие в праздниках в его Отеле веселой науки в Тулузе. Но стоило им остаться наедине, становилась холодной, отстранённой и неприступной. А не его правилах было воспользоваться насилием, чтобы консумировать их брак. И только время, терпение, проявленное им великодушие после рождения Армана, сблизили их. Невозможное стало возможным…       Стоило Жоффрею, сидя у камина, прикрыть глаза, как лицо с тонким профилем, бездонные глаза цвета морской воды в ярких лучах солнца возникали словно наяву. Бывшая воспитанница монастыря, словно заворожённая, слушала его рассказы о странах, о встречах с интересными людьми, обо всём, что ему довелось увидеть и узнать. Настал день, когда он насладился и её изумительным телом. Недоверчивая, скованная вначале, Анжелика со временем научилась получать наслаждение в любовных играх и дарить его. Лучшим подарком для него стали сыновья. Жоффрей отчётливо помнил рождение первого сына. С тревогой он тогда всматривался в искаженное страданием лицо юной жены. Её молчаливость после родов пугала его. Но всё же дни, проведенные в домике у подножия Пиренеев, остались в его памяти как самые прекрасные в его жизни. Вспоминался нежный взгляд любимой женщины, обращенный к сыну, прильнувшему к её груди.       Король все разрушил, обратил в прах. Французский повелитель сохранил жизнь знатному независимому сеньору, вероятно, с тайной надеждой, что искалеченный пытками, сломленный узник перейдет в мир иной в сырой и холодной крепости, в которой ему уготовано было провести оставшиеся годы. Таким оказалось милосердие юного повелителя. Жоффрею удалось совершить побег и выжить вопреки здравому смыслу, наперекор судьбе и отомстить королю Франции за свою разрушенную жизнь. Действуя в интересах властителя Блистательной Порты на Средиземном море, он на трехмачтовой стремительной шебеке с бесстрашием отчаянного совершал нападения на корабли мальтийских рыцарей и небольшие галеры французского королевского флота. Его вина перед королем Франции уже не могла вызвать сомнений.       В середине лета под предводительством дона Хуана Каррильо до Вапассу добрались четверо испанцев из форта Катарунка с запасами провизии для рудокопов. Рескатор решил через несколько дней отправиться с ними в форт Катарунк. Лучших сопровождающих было бы труднее найти. Представители суровой расы конкистадоров, они участвовали в рискованных походах по лесам, где не ступала нога белого человека. Непревзойдённые стрелки, бесстрашные воины – каждый из них подрядился на службу к Рескатору на своих условиях. Поднимаясь вверх по течению реки Кеннебек, – если не произойдет ничего непредвиденного – они смогут добраться до форта за три дня.       А осенью Рескатор решил добраться до Плимута на корабле Джеймса Блэквуда, который направлялся к берегам Англии с грузом из Вест-Индии и должен был бросить якорь в бухте Голдсборо       В этом английском городе в одном из лучших доков пришвартовалась потрёпанная штормами и стычками его трехмачтовая шебека. Зиму он собирался провести в Старом Свете, а весной вернуться в Новый и отправится к своим рудникам.       Взлелеянная мечта — его корабль «Голдсборо» строился на верфи в Бостоне. В течение года в чертежах и рисунках Пейрак создавал этот корабль и, как опытный мореплаватель, старался учесть при этом, что его кораблю придётся ходить в северных широтах Атлантики.       Первый день путешествия радовал жарким солнцем и безветрием. Казалось, погода благоприятствовала путникам. Вокруг стеной стоял лес: раскидистые сосны, голубые кедры, высокие ели с перемежающимися тонами изумрудной и голубоватой зелени. Каменистая узкая тропа вела к реке Кеннебек. Весь день Рескатор и испанцы видели перед собой лишь узкую петляющую тропинку и яркую листву кругом. Две лошади, нагруженные дорожными мешками, кожаными кофрами, покорно следовали за людьми, преодолевая камни и многочисленные уступы. Удалось, пробираясь по дну ущелья, за день добраться до реки. Вблизи Кеннебек казался ярко-синим на фоне бескрайнего леса. Когда за скалами скрылся багровый закат, небольшой отряд остановился на ночлег под сенью нависшего каменного утеса, выбрав для этого удобную площадку.       Ранним утром людей разбудили порывы сильного ветра. Мощные шквалы проносились по верхушкам деревьев, наполняя воздух ароматами листвы, коры и мха. Мужчины быстро собрались и отправились в путь вдоль реки. Впереди их ждал самый сложный участок пути. Едва заметная каменистая тропинка вела вдоль края высокого обрывистого берега реки. Крутой склон, поросший густыми зарослями кустарников и деревьев, нависал над тропой. Предстояло преодолеть этот опасный переход длиной около двух лье, ведя за собой нагруженных лошадей.       Ливень с ураганным ветром настиг путников на середине пути, то ослабевая, то усиливаясь. Крупные и мелкие ветки падали сверху на тропу, сломанные шквалистыми порывами ветра. Русло реки с быстринами заметно наполнилось. Казалось, что суровая Америка решила, заключив тайное соглашение с Господом Богом, подвергнуть их этому испытанию. Насквозь промокшая одежда холодила разгорячённые от тяжёлых усилий тела упрямых смельчаков.       Свалившееся на тропинку сухое корневище старого дерева испугало лошадь, которую вёл дон Каррильо. Резко отпрянув и вскинув голову, она отскочила в сторону. Испанец от неожиданности отступил к самому краю берега и, не удержав скользкие поводья в руке, потеряв равновесие, свалился в реку. Рескатор шёл за ним. Увидев появившуюся голову испанца над бурлящим потоком воды, он приказал остальным, чтобы ни в коем случае не останавливались, продвигались дальше! Пробежав по тропе вниз по течению реки, Жоффрей со всего размаху прыгнул в воду. В первое мгновение перехватило дыхание — вода оказалась ледяной. Когда он вынырнул, то увидел, как испанец, отчаянно пытаясь добраться до берега, борется с течением. Рескатор, не раздумывая, снова нырнул и поплыл к нему. Не сразу, преодолевая бурлящий поток, он наконец смог добраться до испанца. Обхватив его за шею, Жоффрей, насколько хватало сил сражаясь с быстрым течением, потянул его к берегу. Но река не собиралась отпускать их, унося свою добычу все дальше и дальше от места падения. Упрямое и отчаянное желание выбраться во что бы то ни стало заставляло их, погружаясь с головой в воду, усиленно двигать руками и ногами. Берег медленно приближался. На крутой излучине реки им удалось зацепиться за ветки кустарников, свисающих до самой поверхности воды. Держась за них и упираясь ногами в валуны, Жоффрей и дон Каррильо вылезли из воды и, вскарабкавшись на берег, растянулись без сил на траве.       Отдышавшись, Жоффрей поднял голову. В тёмной пелене дождя появился голубой просвет, по небу бежали косматые облака. Ливень прекратился. Он посмотрел на лежащего рядом бледного дона Каррильо, который сплевывал воду и пытался дрожащими руками снять намокший тяжёлый кожаный колет.       — Perdi el morion (исп. — Я потерял морион * прим.), — выдавил дон Каррильо сквозь зубы.       — Salvaste una vida! (исп. — Ты сохранил жизнь), — крикнул Рескатор, награждая его тумаком.       Он отчасти сочувствовал суровому и немногословному испанцу. Боевой шлем с травлённым сложным орнаментом, изготовленный из одного куска вороненой стали, не удастся приобрести в этой стране. Однако первые слова мужчины вызвали у Жоффрея лёгкую улыбку.       «Человеческая природа — это самое удивительное в этом мире, — подумал он. — Вместо того, чтобы поблагодарить Бога или судьбу за своё спасение, он первым делом вспомнил об утерянном шлеме».       Четверо испанцев ждали их, расположившись на отдых на пологом каменистом берегу. На их обычно бесстрастных и суровых лицах промелькнули едва заметные улыбки. Однако они явно были обеспокоены. Порывы ветра донесли до них запахи человеческого жилья и дыма. Скорее всего, на берегу реки расположилась группа индейцев.       По приказу дона Каррильо испанцы приготовили мушкеты и, настороженно оглядываясь по сторонам, направились вдоль реки. Не прошло и часа, как на пологом берегу Кеннебека они увидели остроконечные типи, покрытые берестой или пластинами из вяза, которые были уложены друг на друга, словно черепица на крыше. Поднимались белые струйки дыма.       Подобраться незамеченными не удалось. О приближении чужаков возвестил громкий протяжный крик. В лагере сразу же поднялся невероятный шум. Рескатор предположил, что это индейцы из одного из малочисленных племён, которые промышляют охотой, рыболовством и добычей бобровых шкурок. Скорее всего, они возвращались с побережья океана, где в факториях обменяли свою добычу на необходимые товары.       Испанцы, вооружённые мушкетами и с зажжёнными фитилями, быстро окружили Пейрака. В этих суровых землях человеческая жизнь не ценилась, охотников за скальпами было достаточно. Краснокожие, которых и раньше считали ненадёжными союзниками, могли в одно мгновение превратиться в злейших врагов. Всё зависело от того, как вождь отнесётся к незваным гостям.       Вглядываясь в толпу, приближающуюся к ним с громкими криками, Рескатор заметил рядом с высоким индейцем белых людей в коротких плащах из лосиной кожи, меховых шапках и сапогах из тюленьей кожи. Один из них, энергично жестикулируя, что-то кричал идущему рядом индейцу, указывая на испанцев и Рескатора.       Когда возбуждённая и шумная толпа краснокожих приблизилась на близкое расстояние, Жоффрей узнал в громкоголосом белом мужчине траппера Никола Перро — известного канадского старожила.       — Я вас приветствую, мессир Рескатор! — губы канадца на загорелом до черноты лице растянулись в улыбке. — Ну и устроили вы переполох, чёрт вас возьми!       Рескатор познакомился с Никола Перро, когда траппер неожиданно заявился в форт Голдсборо с намерением выгодно сбыть сотню добытых шкурок. И не прогадал. Заплечный мешок траппера пополнился свинцовыми пулями, порохом, провизией. А на плечо он повесил новое кремневое ружьё. У бывалого траппера была слава непревзойдённого стрелка — попадал в глаз белке с расстояния в семьдесят пять ярдов. Старый канадец имел репутацию отличного следопыта: умел разжечь костёр под проливным дождём, мог найти ключевую воду. И держал себя с достоинством, но без зазнайства.       — Друг мой, Никола! Не ожидал встретить вас здесь, да ещё в таком окружении.       Рескатор подал знак испанцам, чтобы они опустили свои мушкеты и погасили фитили.       — Я, знаете ли, держу путь в Квебек вместе со своим другом Л‘ Обиньером, — сказал траппер, кивнув на светловолосого гиганта, который молча наблюдал за происходящим. — В верховьях Кеннебека мы встретили металлаков и решили часть пути преодолеть с ними, — продолжал он. — А это сагамор Мопунтук, — указал он на невозмутимого высокого индейца, который стоял, скрестив руки на груди и широко расставив ноги.       Огромного роста вождь возвышался над окружающими. Его тело, от макушки до пят покрытое медвежьим жиром, переливалось в лучах солнца. Грудь, лишённая растительности, была украшена белыми и синими татуировками, а ожерелье из медвежьих зубов скрывало изображения двух змей. На голове вождя красовались орлиные перья и хвост скунса, что символизировало его доблесть и многочисленные подвиги. Из одежды на нём была лишь длинная набедренная повязка из мягкой кожи с бахромой.       Рескатор с особой учтивостью приветствовал индейского вождя. Черные волосы Жоффрея блеснули на солнце серебряными нитями, словно отблески металла. Загорелое лицо, типичное для уроженца юга, казалось таким же темным, как и у индейца. Густые брови резко выделялись на фоне настороженных черных глаз.       Кремнёвый двухзарядный мушкет с крепким и лёгким прикладом из орехового дерева, украшенный перламутровой инкрустацией, бочонок пороха, свинцовые пули, связки виргинского табака растопили лёд отчуждения сагамора Мопунтука. Поднятая рука вождя заставила замолчать галдящую толпу индейцев, окруживших нежданных гостей со всех сторон и оживлённо переговаривающихся на своём гортанном языке.       — Ты — Текондерога! От твоей руки взлетают горы, — торжественно произнёс немногословный Мопунтук.— Если ты хочешь дружбы с моим маленьким народом, то ни один воин племени металлаков не причинит зла тебе и твоим людям.       Медленным движением головы он приказал трапперу перевести его слова. После взаимных приветствий, великан величественным и властным жестом предложил гостям следовать за ним.       Никола Перро указал на костёр у вигвама Мопунтука, где на вертеле жарились огромные куски лося, а в котелке варился язык лося — изысканное блюдо, приправленное душистыми травами.       — Охота сегодня удалась на славу. Индейцы решили закатить пир. Металлаки – самые бестолковые из из алгонкинов, но мало кто может сравниться с ними в умении выслеживать оленя. Сегодня мы, мессир, отпразднуем нашу неожиданную встречу!              Во время пира Пейрак продолжал наблюдать за Мопунтуком, который неподвижно сидел в голубом тумане табачного дыма и с невозмутимым видом кивал, выражая одобрение всему, что говорил Никола Перро от имени гостей. Время от времени он проводил испачканными жиром ладонями по своим длинным косам.       После нескольких кубков рома — бочонок, наполненный янтарной жидкостью, Пейрак извлек из дорожного баула — разговор перешёл в более непринуждённое русло. Настороженность между гостями и хозяевами постепенно сошла на нет. Словоохотливый и добродушный Никола Перро разрядил натянутую обстановку. Его молчаливый попутчик Л‘Обиньер после нескольких кубков рома заговорил о Священной долине. С мечтательным видом широкоплечий и смуглый гигант вспомнил о залитых зелёных холмах, о запахе молодого маиса.       — Очень немногим удаётся вырваться из рук ирокезов живым или сохранить все пальцы на руках.       Когда канадец поднял оловянный кубок с ромом, Жоффрею бросились в глаза его изувеченные пальцы. На правой руке не хватало большого и среднего пальцев, на левой — безымянного. Остальные пальцы были изувечены и лишены ногтей.       — Не обращайте внимания на мои руки, мессир! Это напоминание о временах, проведённых с ирокезами. Согласен, красивого мало, но, чёрт возьми, это не мешает мне нажимать на курок. Мне было всего шестнадцать, когда я отправился пострелять уток к озёрам. Краснокожие дьяволы захватили меня и искалечили мне пальцы. Я терпел, когда остро наточенной ракушкой они отрезали по одному мои пальцы, потому что знал: стоит мне только закричать, эти гадюки убьют меня. Я вёл себя как настоящий мужчина! Мне пришлось провести у них больше года. Но я всё же смог сбежать из Священной долины. Поверьте, это удаётся далеко не всем пленникам. Однако дни, проведённые у ирокезов, я не забуду до конца своих дней!       После ухода сагамора Мопунтука гости, включая Л‘Обиньера и Никола Перро, остались у костра. Все с энтузиазмом встретили второй бочонок рома, который дон Каррильо принёс по приказу Пейрака. Разговор мужчин, оживлённый крепкими напитками, внезапно прервался с появлением молодой и привлекательной индианки. Все замолчали, не сводя с неё глаз.       – Это дочь Мопунтука Ваннипа, — представил её Никола Перро, обращаясь к остальным.       Дочь вождя двигалась с грацией молодой дикой кошки — плавно, почти бесшумно, словно скользила по земле, не касаясь её. Её слегка раскосые чёрные глаза, чуть приплюснутый нос и высокие скулы придавали бронзовому лицу с изящным рисунком пухлых губ своеобразную, вызывающую неповторимость — в ней читалась дикая, необузданная красота, от которой у мужчин перехватывало дыхание. Красно‑коричневую тунику без рукавов, доходившую до колен, из искусно выделанной кожи, украшали бахрома и множество разноцветных бусин — они переливались в свете костра, как россыпь драгоценных камней. Длинные серьги и ожерелье из нежно‑розовых мелких ракушек и бусин при движении создавали еле уловимый мелодичный шум — словно шёпот далёкого морского прибоя.       Девушка принесла большое деревянное блюдо с запечённой в золе рыбой, обёрнутой в широкие зелёные листья, — от неё поднимался ароматный дымок, дразня обоняние. Спустя некоторое время вернулась с плетёной корзинкой, наполненной черникой и малиной.       Пристальные взгляды, которые девушка бросала на Рескатора, и её вызывающая улыбка на пухлых губах, казалось, были рассчитаны на публику: она знала, что все мужчины следят за каждым её движением, и наслаждалась этим. В её глазах читалась игривая дерзость — словно она играла с ними, то приближаясь, то ускользая.       — Мессир, да вы пользуетесь большим успехом у дочери Мопунтука, — раздался над ухом Жоффрея раскатистый смех Никола Перро. Все поддержали его смехом — в глазах каждого читалось нескрываемое веселье.       Возможно, причиной всему был жгучий ром с кленовым сиропом, чьи пряные нотки кружили голову, а может, очарование юности этого прелестного создания, чья дикая красота будила в мужчинах древние инстинкты. Или всё вместе взятое. Как бы то ни было, Рескатор не смог устоять перед искушением и присоединился к этой древней игре со времён Адама и Евы — игре взглядов, намёков и невысказанных обещаний.       Он с улыбкой посмотрел на смуглую кокетку, в его глазах мелькнула искра. Проведя ладонью по её щеке — почти невесомо — и придерживая за локоть, он подал знак дону Каррильо. Испанец, с видом человека, который предпочёл бы оказаться где‑нибудь в другом месте, принёс небольшой замшевый мешочек. Ожерелье из трёх нитей речного жемчуга легло на изящную шею красавицы — перламутровые бусины мягко мерцали, оттеняя бронзовый оттенок кожи.       Вырвав руку из ладони Рескатора с нарочитой резкостью — словно дикая птица, решившая проверить, достаточно ли ослабла хватка охотника, — индианка убежала к стайке молодых девушек, которые оживлённо переговаривались у костра. Что‑то рассказывая, она гортанно смеялась, запрокидывая голову, а её глаза по‑прежнему останавливались на Рескаторе. В этом смехе было столько беззаботной радости и одновременно — тонкого расчёта, что даже самые искушённые наблюдатели невольно залюбовались.       Никола Перро и Л' Обиньер, явно навеселе, посмеиваясь, бросали двусмысленные взгляды на Пейрака — их улыбки были широкими, а глаза — хитрыми. «Ох, мессир, — казалось, говорили их взгляды, — да вы в ловушке, и эта ловушка куда приятнее любых капканов, что мы ставим на пушного зверя!» Испанец сохранял невозмутимость, но его пальцы непроизвольно сжимались и разжимались, выдавая внутреннее напряжение. Ему явно не нравились индейцы — их свободные манеры, их смех, их близость. Угрюмый, он неодобрительно посматривал и на захмелевших трапперов, и на веселящуюся девушку, словно мысленно прикидывал, сколько ещё продлится этот праздник, прежде чем он сможет вернуться к привычному порядку вещей — где нет места ни диким танцам, ни соблазнительным улыбкам, ни речному жемчугу на смуглой коже.       — Вы мне нравитесь, мессир! Не знаю, что привело вас в эти дикие края. Но уверен, что ваши действия не нанесут вреда.       Пейрак согласился на предложение Никола Перро — пройтись к реке. Он догадался, что траппер желает что-то рассказать ему наедине. Л‘Обиньер завалился отдыхать. Ром и канадская водка сделали своё дело: к окончанию пира он клевал носом. Индейцы не внушали доверия дону Каррильо. Он отправился в палатку, натянутую испанцами рядом с вигвамом, который сагамор предложил Рескатору, как самому важному гостю. Испанцы собирались зорко следить за краснокожими хозяевами, поочередно сменяя друг друга.       — Вместо водки, рома, стекляшек, негодных старых мушкетов вы продаете краснокожим хорошие кремнёвые ружья, свинцовые охотничьи пули, порох, сети из английской фибровой нити. Ваши люди не идут на грабёж! У них честные цены. Со слов Л‘Обиньера, я так понял, это не нравится кое-кому в Квебеке. Да и миссионеры-католики обеспокоены вашим приездом в верховья Кеннебека. О вас говорят как об авантюристе, о человеке с темным прошлым, искателе благородных металлов. Иезуиты обратились к губернатору Квебека с просьбой выяснить ваши намерения. Солдаты из Кариньян-Салерского полка направляются в ваш форт Катарунк. Вы должны это знать.       — Никола, дорогой друг, я вас услышал и благодарен. Несколько лет назад я не придал значения словам одного друга, который предупреждал о грозящей мне опасности. И дорого заплатил за свою беспечность...       Пейрак, внезапно замолчав, остановился на берегу у самой воды. Он словно забыл о своем собеседнике, молча вглядываясь в белесый туман, поднимающийся над рекой, очень широкой, похожей на озеро — блестящее и спокойное.       — Это произошло на королевском празднике в Сен-Жан-де-Люзе. Мне следовало немедленно бежать, но я не смог заставить себя сделать это. Хотел провести ещё один вечер и последнюю ночь перед отъездом с любимой женщиной и таким образом попрощаться с ней перед тем, как расстаться. В тот день она была самой очаровательной дамой на балу. Помню, как она танцевала менуэт с высоким и невероятно красивым кавалером. Я стоял в толпе придворных и наблюдал за ними. Они казались такими счастливыми и беззаботными, наслаждаясь танцем и улыбаясь друг другу. Казалось, они не замечали никого вокруг. В тот момент я испытал неожиданное для себя чувство ревности. А по дороге к дому меня похитили...       Канадский траппер, не склонный к сентиментальным излияниям, поначалу не мог подобрать слов в ответ на откровения этого загадочного искателя приключений, который среди французов имел репутацию авантюриста.       — Никола, я никогда и ни с кем не был так откровенен, как с вами сегодня. Последние два бокала рома, похоже, были лишними, они развязали мне язык.       — Женщины, женщины! — Никола Перро сочувственно вздохнул. — Дочери Евы соблазняют нас. Сирены сладкоголосые! Всё зло от них!       — Поэтому вы и не женаты? — Пейрак рассмеялся.       — Вот тут вы ошибаетесь, мессир! — с лёгкой ухмылкой произнёс Никола Перро. — Я уже более трёх лет женат. И, как мне сообщил Л‘Обиньер два дня назад: у меня есть трёхлетняя дочь. Именно поэтому я и направляюсь в Квебек. Должен же я, чёрт возьми, познакомиться с мадемуазель Перро. Кстати, у меня есть для неё подарок.       Траппер достал из кармана маленькие мокасины из красно-коричневой замши, искусно отделанные бахромой и жемчугом. Спрятав свой подарок, он вздохнул.       — В то время я был беден, как церковная мышь. Она же прибыла на последнем корабле из Ла-Рошели как «дочь короля». Не хочу ничего сказать плохого, возможно, она милая и честная девушка…       Пейрак не удержался от улыбки:       — Вы в этом не уверены?       — Чёрт возьми, у меня не хватило времени присмотреться к ней, — сердито буркнул Никола       — Объясните всё как следует, друг мой! — недоумевая, воскликнул Рескатор.       — Всё очень просто. Время от времени король Франции отправляет в свои колонии корабль, на борту которого находятся невесты. Местные холостяки обязаны взять их в жёны. Тот, кто отказывается, должен заплатить большой штраф. Вот так я и женился… А затем — прощай! Я ухожу в леса к индейцам.       — Вам не понравилась ваша жена? — высказал догадку Пейрак.       — Не успел я в этом разобраться, дьявол вас возьми! — с досадой воскликнул Никола.       — Но у вас оказалось достаточно времени, чтобы сделать ей ребёнка, — Пейрак едва сдерживал смех.       — Да, чёрт возьми! Это было необходимо! — Никола всё ещё ругался, но уже более спокойно. — Она могла бы подать жалобу, что брак не состоялся, и с меня опять бы взяли штраф.       — И после первой брачной ночи вы без оглядки покинули молодую жену. Не жалеете об этом?       — Клянусь, нет! — ответил канадец, широко улыбаясь.       Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багряно‑золотые тона: алые полосы переплетались с оранжевыми и пурпурными мазками, словно кисть неведомого художника набросала на небесном полотне дикую, первобытную картину. Длинные тени протянулись по земле, а воздух наполнился ароматом дыма и хвои. Когда Рескатор и траппер вернулись в лагерь, индейцы танцевали вокруг костра, сотрясая бубнами и угрожающе вскидывая томагавки.       Пламя взметалось вверх, отбрасывая пляшущие блики на раскрашенные лица воинов, подчёркивая резкие черты и придавая взглядам почти свирепость. Красочные и роскошные перья на их головах — ярко‑красные, иссиня‑чёрные и ослепительно‑белые — колыхались в такт движениям мускулистых тел, отливавших в свете огня бронзой. Бусины и раковины, вплетённые в волосы и украшения, позвякивали, вплетаясь в ритм неистовой музыки. Воинственные и пронзительные крики разносились по всему лагерю, эхом отдаваясь среди высоких елей и сосен.       — Это танец томагавков и свистящих стрел, — пояснил Никола Перро, и в его голосе прозвучало уважение к древнему обряду. — Он должен призвать силу предков и отпугнуть злых духов.       Жоффрей, направляясь к вигваму, куда испанцы отнесли его вещи, думал о том, как хорошо он отдохнёт на медвежьих шкурах, укрытых одеялами. Он вдохнул полной грудью вечерний воздух, насыщенный запахами костра, сосновой смолы. В кочевой жизни он не всегда спал на пуховиках и перинах; ему доводилось довольствоваться и менее комфортными условиями ночлега — дремать у потухшего костра, под открытым небом или коротать ночь на жёсткой земле, завернувшись в плащ. Перспектива провести ночь в тепле, под надёжной крышей вигвама, среди приглушённых звуков лагеря, казалась почти роскошью.       Индианка сидела в самой непринуждённой позе и, безусловно, ждала его. В свете луны Рескатор разглядел улыбку — кокетливую и лукавую. Вспоминая богатый волнениями день, Жоффрей настолько был далёк от мыслей о любовных забавах, что поначалу опешил, а потом, осознавая в полной мере необычность ситуации, рассмеялся — громко, от души, запрокинув голову.       Девушка без всякого смущения медленно стянула свою тунику. В полутьме её бронзовое тело с небольшой грудью казалось совсем тёмным, лишь контуры мягко мерцали, как полированное дерево под лунным светом. Слабый свет скользил по её гибкой изящной фигурке, подчёркивая каждый изгиб, будто художник осторожно наносил последние штрихи кистью. Протянув руку к Жоффрею, она провела ладонью по его лицу — прикосновение было лёгким, почти щекочущим.       Неумелые попытки расстегнуть его широкий кожаный ремень на поясе и нетерпеливое разочарование девушки, выразившееся в тихом, почти обиженном вздохе, только развеселило его. Он едва сдерживал смех, наблюдая, как она хмурит брови, сосредоточенно пытаясь справиться с упряжной пряжкой. Но вместе со смехом пришло и неожиданное желание. Его потянуло к этому гибкому юному телу, к её непосредственности, к этой живой, необузданной энергии.       «Чёрт возьми, я жив и не утратил желаний, которые естественны для любого мужчины, — пронеслось у Жоффрея в голове. — Почему я должен отказываться от подарка, который предлагает мне это непосредственное и очаровательное создание? …»       Все сомнения были отброшены. Он позволил себе раствориться в моменте — в тепле её кожи, в её прерывистом дыхании...       Рядом с ним лежала спящая женщина — молодое и прекрасное создание. Её сон был настолько глубок, что Жоффрей не слышал её дыхания, лишь ощущал едва уловимое тепло, исходящее от её тела.        А он лежал и вспоминал…       Воспоминания после случившегося нахлынули на него, как шторм после долгого штиля. Они не давали ему заснуть, разрывая душу на части.       Анжелика — его жена, его зеленоглазый кумир. Он осознал, что не в силах принять их разлуку и пропасть молчания, возникшую между ними. Он тосковал по ней, мечтая о тех ночах, когда она засыпала в его объятиях. Он помнил её смех — звонкий, заразительный, её взгляд — то насмешливый, то полный нежности.       Их объединяли прочные узы, и он понимал, что не в состоянии их разорвать. Все женщины перестали существовать для него. Он с трудом мог вспомнить их лица и имена. Она была для него единственной.       Он представил её в объятиях другого мужчины — второго мужа, маршала дю Плесси. Воображение услужливо нарисовало картину: Анжелика в роскошном платье, её рука лежит на локте маршала, а на губах — та самая улыбка, которую раньше она дарила только ему. Это было настолько мучительно, что Жоффрей не смог сдержать стон. В темноте он сжал кулаки, пытаясь прогнать видение. «Я жив, — подумал он, — и желания во мне живы. Но сердце… сердце принадлежит ей одной!».       Проснувшись утром, он не увидел рядом с собой девушки. Возможно, ему всё приснилось: доверчивая покорность молодого тела, отвечающего на его ласки, наслаждение от обладания гибким и порывистым созданием. Однако мысли и воспоминания об Анжелике, которые охватили его ночью и не давали заснуть долгое время, были слишком реальны, чтобы быть плодом воображения. Жоффрей отчётливо помнил их.       Мрачный, он вышел из вигвама и сразу же столкнулся с Никола Перро и Мопунтуком. Судя по всему, они ждали его пробуждения.       — Дочь вождя сама выбирает себе мужчину. Вчера она выбрала тебя, но сегодня её сердце наполнено печалью. Во сне ты звал белую женщину. В этом нет твоей вины, Текондерога.       Мопунтук подошёл к Рескатору и положил руки ему на плечи.       Белая женщина – нескончаемая боль в твоей груди.       Время уносит телесную боль.       Боль раненого сердца унесет только смерть.       Отпусти твою боль — эту женщину.       Она, как птица, вознесется в небо.       Твои печаль и грусть станут лёгкими, как перо этой птицы.