С тобой и без тебя

      — Флипо, ты вспомнил свои старые привычки?! — воскликнула возмущённая Анжелика, опуская руку и наблюдая, как на левой щеке подростка проступают красные пятна — следы пощёчины, полученной от неё. — Похоже, тебе не удалось от них избавиться. Если это так, то тебя никто не удерживает в доме моего мужа — возвращайся во Дворец чудес.       Несколько минут назад, после встречи с господином Кольбером, Анжелика в приподнятом настроении подошла к своей карете. В руках она держала патент на производство шоколада, в котором было оговорено очень важное для неё условие — независимость от цеховых организаций Парижа. Кроме того, ей предоставлялись льготы на приобретение сырья для изготовления шоколадного напитка.       Слова, сказанные господином Кольбером на прощание, воодушевили Анжелику.       — Мадам, мне известно, что вы добились больших успехов в коммерции, — сказал министр с лёгкой улыбкой на усталом лице. — Дерево, которое вы поставляете для Королевской мебельной мануфактуры, превосходного качества. Уверен, что во всех ваших начинаниях вас вдохновляет желание работать, а не только стремление к богатству. И это приносит вам удачу.       Филипп после разговора с управляющим Молином махнул рукой на её занятия коммерцией. Весомым доводом для него стали слова умного и изворотливого гугенота:       — Помилуйте, господин маркиз, нет ни одного документа, подписанного маркизой дю Плесси‑Бельер. Все контракты и соглашения заключает мадам Моренс. Лишь немногие знают, что мадам маркиза и эта таинственная мадам Моренс — одно лицо. И поверьте мне, вашему преданному слуге, — они не из болтливых.       Продрогший под пронизывающим ветром Флипо ждал её у кареты. Анжелика приказала дрожащему юнцу, который обычно сопровождал её на запятках кареты, подняться в экипаж. Как только он уселся в углу напротив неё, оттопыренные карманы на его ливрее сразу привлекли её внимание. Смутные подозрения Анжелики подтвердились: Флипо не избавился от старых привычек обитателя Нельской башни. В карманах она обнаружила несколько недорогих ожерелий и серебряные часы.       — Мне надоело выслушивать жалобы форейтора, — строго выговорила Анжелика. — Ты убегаешь на дворцовую кухню, стоит ему только на мгновение отвернуться.       — Но там так тепло и вкусно пахнет! — с живостью воскликнул Флипо. — Печи и жаровни стоят даже под открытым небом. Кухню все называют «Рот короля», а для меня это рот самого Господа Бога — настоящий рай! Вы бы видели, госпожа маркиза, сколько там птиц жарится на вертелах! Идёшь, а вокруг по колено перьев. Повара в кружевных манжетах, со шпагами на боку, снуют туда‑сюда, подгоняют поварят. А сегодня служанка Жавотта дала мне жаркое из козлёнка, а поварёнок Арно угостил малиновым вином.       — То, что ты украл, принадлежит твоей подружке и приятелю? — строго спросила Анжелика.       — Тьфу, чтоб я пропал на этом месте! — возмутился Флипо. — Госпожа маркиза, как вы могли подумать такое? Они всегда так добры ко мне. Когда удаётся, мы перекидываемся парой слов. А вот вместе с Жавоттой работает долговязая Аннет. Она задирает меня, да и её наглый приятель, который разделывает рыбу, — тот ещё гад: любит руки распускать. Ну вот у них‑то я и…       — Флипо, думаю, тебе нелегко избавиться от своих привычек, — сказала Анжелика уже более спокойным тоном. — Но Версаль — это не Новый мост, где ты пытался срезать кошельки, насколько я помню, безуспешно. Я не допущу, чтобы у лакеев маркиза дю Плесси‑Бельер была репутация мошенников и воров. Если ты и дальше собираешься служить в доме моего мужа, тебе придётся отказаться от своих пагубных пристрастий. А бедная Аннет, не найдя своих сокровищ, должно быть, проливает горькие слёзы.       — Ха, ей ничего не стоит заработать ещё несколько таких ожерелий, задирая проворно юбки перед господами в укромном месте, — уверенно произнес Флипо, убежденный, что гроза миновала. — Арно рассказал мне о её проделках. Он сам видел, как мессиры де Куланж, де Жевр и дю Вижан подстерегают симпатичных служанок.       — Флипо, ты сочиняешь! — недоверчиво возмутилась Анжелика, хотя и не питала иллюзий по поводу нравов, царивших при королевском дворе.       — Ну вот ещё! Я вам вот что расскажу, госпожа Анжелика, — Флипо перешёл на приглушённый шёпот. — На кухню, где работают повара, иногда заглядывают Монсеньер и мессир де Лоррен. Мне довелось видеть их. Всегда в лентах, кружевах, на пальцах множество колец, браслеты на запястьях, лица напудрены, нарумянены, губы накрашены. Тьфу! Арно рассказал мне, как к нему подкатил брат короля. Взял его за руку и своими пальцами с длинными ногтями провёл по бёдрам, а затем сказал своему любимчику Лоррену: «Этот румяный херувимчик в поварском колпаке в моём вкусе. Займитесь им непременно, мой друг!» Теперь Арно придётся расстаться со своей работой.       Флипо вздохнул. В его больших серых глазах не было ни тени наивности и доверчивости, обычно свойственных юному возрасту. Этому ребёнку из парижских трущоб с самого детства пришлось столкнуться с самыми мрачными сторонами жизни.       — Флипо, а чем занимается твой приятель на королевской кухне? — задумчиво разглядывая его, спросила Анжелика.       — О, он взбивает крем и соусы! — с воодушевлением заговорил Флипо. — А когда устраивают большой праздник, переодевается в красивую ливрею и подаёт блюда к столу короля.       — Приведи его ко мне, — уверенным тоном сказала Анжелика. — Я постараюсь что‑нибудь для него сделать. А теперь поговорим о твоём воровстве. На этот раз, так и быть, тебе сойдёт с рук! Но если ты и дальше будешь тянуть всё, что плохо лежит, можешь не сомневаться — я выгоню тебя. И благодари Бога, что о твоих привычках не подозревает господин маркиз: иначе отведал бы ты палок.       Подросток съёжился и насупился. Анжелика продолжала молча разглядывать его и при этом нисколько не сомневалась, что её суровость в разговоре с бывшим обитателем Двора чудес была излишней.       На следующий день после поездки к министру финансов Кольберу Анжелика решила остаться дома. Ежедневные поездки, связанные с открытием кондитерской на Сент‑Оноре, утомили её: с утра небо хмурилось, а к полудню зарядил дождь со снегом. Пересидеть ненастный день в тепле казалось вполне разумным.       Ей пришлось выложить круглую сумму на обустройство таверны, полностью заменив отделку стен и потолка. Изящные столики и стулья, полотняные скатерти, свежие букеты цветов в вазах отражались в огромных зеркалах на стенах, обшитых деревом с позолоченными украшениями. С трудом удалось найти и нанять талантливых кондитеров и их помощников. Но результат того стоил.       Вспомнив свою встречу с карликами — Баркаролем и доньей Терезитой, которая и вдохновила её на открытие кондитерской, — она заказала вывеску «У испанской карлицы».        Анжелика мечтала отрешиться от всего и всех: заняться рукоделием и насладиться теплом, исходящим от горящих поленьев в камине. После бесконечных поездок и утомительных переговоров с мастерами, которым она доверила преображение мрачной таверны в модную кондитерскую, она как никогда заслуживала отдыха.       Тяжёлые бархатные шторы приглушали уличный шум, создавая ощущение уединения и покоя. Возле камина, на пушистом персидском ковре, стоял низкий резной столик с чайником и чашкой, от которой поднимался тонкий аромат вербены. На подлокотнике кресла лежал полузаконченный вышитый узор — Анжелика собиралась продолжить работу над изящным венком из роз и плюща. В воздухе витал запах — аромат сушёных трав, подвешенных у камина для уюта. Лёгкий треск дров, мерное тиканье напольных часов в углу и тепло, разливающееся по телу, словно обещали: сейчас начнётся тот самый долгожданный миг безмятежного покоя.       А после обеда можно будет забрать к себе маленького Шарля‑Анри. С каким трепетом она представляла, как он вскинет крошечные ручонки и улыбнётся беззубым ротиком! Через два месяца после рождения Анжелика отняла малыша от груди. В последний месяц, поглощённая хлопотами, она видела сына лишь урывками — утром и вечером — только чтобы убедиться: он здоров и с ним всё в порядке. О маленьком сыне маркиза дю Плесси заботились кормилица и две няни, присланные Молином из Плесси.              Как только Анжелика устроилась в кресле с вышивкой в руках, неожиданно в комнату вошёл Филипп. После его возвращения из трёхнедельной поездки перед Рождеством всё вернулось на круги своя: хозяин был редким гостем в своём отеле. Филипп так и не рассказал Анжелике, что же заставило его внезапно и срочно отправиться в таинственную поездку.       — Не забивайте свою прелестную головку предположениями, — небрежно отмахивался он от её вопросов. — Поверьте, это не стоит вашего внимания. Лучше пока не знать некоторых вещей.       В руках Филипп держал небольшую гитару из тёмного дерева, украшенную перламутром — самый странный предмет, который Анжелика когда‑либо видела в руках Филиппа.       — Гитара? — удивилась она.       — Это подарок, — улыбнулся Филипп.       — Подарок?       Филипп устроился в кресле, бросив на Анжелику беззаботный взгляд, и взял гитару в руки.       — Вы хотите играть? — спросила Анжелика.       — Когда‑то у меня неплохо получалось. Но если вы против, я не буду докучать вам своей игрой и пением.       — О нет, напротив! — с живостью возразила Анжелика. — Я хочу услышать вашу игру. Вы никогда не рассказывали о ваших талантах!       На лице Филиппа с прикрытыми веками появилось загадочное выражение. Обычно суровый и молчаливый, он на этот раз улыбнулся и наклонил голову к гитаре. Узкая полоска светлых усов подчёркивала изящную линию его рта, а длинные густые ресницы отбросили тени на щёки. Пальцы легко коснулись струн, уверенно перебирая их.       Мазарини — хитрый элемент,       А его природный инструмент       К нападению готов в любой момент.       И хотя не причиняет он урона,       От ударов сотрясается корона…       Громкий смех Анжелики прервал игру и пение Филиппа.       — Вы смеётесь! А мне было не до смеха, когда мой отец отхлестал меня по физиономии после того, как я исполнил этот куплет под окнами кардинала.       — Но как вам только такое в голову пришло? — не выдержав, Анжелика снова рассмеялась.       — Когда мне исполнилось десять лет, я получил должность пажа при дворе Мазарини. В этом возрасте дети очень любопытны и слышат много сплетен. На маленьких пажей обычно не обращают внимания. Во время Фронды при дворе многие без стеснения обсуждали любовные отношения кардинала и королевы‑матери. Я несколько раз слышал, как королеву называли «кардинальской шлюхой». Де Марси в моём присутствии сказал: «Мазарини сотрясает государство всякий раз, когда начинает играть на своей неутомимой дудочке». Эти куплеты распевали повсюду на улицах Парижа. Усилиями нескольких красивых женщин двор превратился в настоящее осиное гнездо: они без устали плели интриги против кардинала. А вам, дорогая, известно, что королева не напрасно опасалась — в их намерения входило даже убийство Мазарини? Моя мать обладала поразительным умением оказываться среди интриг и предательства. Считайте мою шалость дерзостью глупого пажа. Своей выходкой я хотел досадить и своей матери.       Филипп замолчал, вздохнул и, откинувшись на спинку кресла, вытянул ноги к каминной решётке.       — Что за мерзкий дождь с утра! — заговорил он после небольшой паузы. — Я продрог в дороге.       Он взял в руки гитару и стал перебирать струны, пытаясь подобрать мелодию. Звуки, которые он извлекал, были тихими и нежными, но внезапно прерывались и уже звучали на более высокой ноте.       — Может, эти куплеты достойны вашего взыскательного вкуса, сударыня?       Не взыщи, мои признанья грубы,       Ведь они под стать моей судьбе.       У меня пересыхают губы       От одной лишь мысли о тебе.       Воздаю тебе посильной данью,       Жизнью воплощённою в мольбе.       У меня заходится дыханье       От одной лишь мысли о тебе.       Не беда, что сад мой смяли грозы,       Что живу я сам с собой в борьбе.       Но глаза мне застилают слёзы       От одной лишь мысли о тебе.       — Это прекрасно, Филипп! — тихо произнесла потрясённая Анжелика. — Вы спели это для меня?       — Да, моя дорогая. Мы здесь одни — для кого же ещё?       — Это так необычно… Так не похоже на вас… Но вы так и не сказали, для кого эта гитара?       — Я заказал её для маленького Кантора у ученика Маджини. Мадам, вам известно, что ваш сын поёт, как сладкоголосый соловей? Он уже пытается играть на гитаре.       — Но мне не довелось насладиться его пением. Для меня он всё ещё маленький мальчик. Когда вы узнали о его таланте, Филипп?       — Ещё в Плесси.       — Филипп, это голос Жоффрея унаследовал Кантор! — У Анжелики тиски сжали сердце, глаза заволокло слезами. Растроганная, она тихо заговорила: — В нём воплотилась душа трубадуров. Голос отца будет звучать в его сыне. У Жоффрея был необыкновенный голос, бархатистый тембр. Своим пением он передавал всю страстность своей души. Ничего подобного я не слышала после Тулузы.       После слов Анжелики в комнате повисла тишина. Дрова потрескивали, разгораясь в камине. А перед затуманенными глазами Анжелики появился Жоффрей в чёрной бархатной маске:       — Голос любви не имеет лица, моя дорогая! Amore! Amore! — вновь и вновь повторял он сильным низким голосом с пленительным очарованием.       В твои глаза, зелёные, как волны,       Я точно в сладкий омут погружаюсь,       И, утонув в любви своей бездонной,       Я в сердце у тебя, блуждая, возрождаюсь.       Мелодичную песню на провансальском языке он пел на «Судах любви» во дворце Весёлой науки.       — Вы продолжаете любить его? — голос Филиппа прозвучал как будто издалека.       Анжелика вздрогнула и невидящими глазами посмотрела на застывшее лицо Филиппа.       — Филипп, о чём вы? — спросила она удивлённо. — Жоффрея больше нет среди живых! Почему вы спрашиваете меня об этом только сейчас?       — Мы никогда с вами не говорили о вашей жизни с графом де Пейраком, — настаивал Филипп. Его голос звучал глухо. — Я должен это знать! Вы любили своего первого мужа?       — Филипп, я никогда не сомневалась в своей любви к вам! Между нашими встречами я мечтала увидеть вас вновь. Но мне нравилась моя жизнь в Тулузе, в отеле Весёлой Науки, среди роскоши, чудесных праздников. Неистощимый граф де Пейрак окружил меня вниманием, угадывал мои желания. В Жоффрее меня всегда привлекали ум, взгляды на мир, утончённая бескомпромиссность, великодушие.       Анжелика замолчала. Филипп взглянул ей в глаза — в эти прозрачные изумруды — и увидел в них отражение безмерной печали.       — Прошло уже более пяти лет после его смерти, — с грустью сказала Анжелика. — И только теперь, вспоминая нашу жизнь вместе, я начинаю верить, что любила Жоффрея. Это осознание пришло не сразу. Так странно — понять это спустя несколько лет, когда его уже нет в живых.       Анжелика повернулась к окну и застыла, наблюдая, как ветер раскачивает деревья. Зима не желала уступить путь весне даже в марте: с утра дождь сменялся снегом.       Громкий звук захлопнувшейся двери заставил её вздрогнуть и оглянуться. На кресле, где недавно сидел Филипп, лежала гитара.       

***

      С приходом тёплых дней в середине апреля желание Анжелики провести лето с детьми в Плесси только окрепло — мысль о зелёных лугах, звонком детском смехе и безмятежных прогулках по Ньельскому лесу обещала ей глоток свежего воздуха посреди удушающей атмосферы особняка.       Филипп не появлялся на Фобур‑Сент‑Антуан уже несколько недель — он находился где‑то, оставаясь недосягаемым. Во время коротких визитов не навещал Анжелику: его шаги раздавались где‑то в дальних коридорах, а стук двери возвещал о новом исчезновении. Со стороны могло показаться, что маркиз дю Плесси совсем забыл о своей жене — словно она превратилась в призрака в собственном доме, в невидимку, чьё существование больше не имело значения.       Однажды Анжелика столкнулась с Филиппом на лестнице. От резкого, удушающего запаха вина она отпрянула. В глазах Филиппа зажглась насмешка — холодная и колючая. Его веки были тяжёлыми, опухшими, а белки глаз покраснели, исчерченные тонкими прожилками сосудов — перед ней стоял не любимый муж, а чужой, опустошённый человек. Не говоря ни слова, он с нарочитой, издевательской изысканностью поклонился, чуть ли не ломаясь пополам в этом жесте, и отошёл в сторону, бросив на неё последний пренебрежительный взгляд.       «Я теряю его любовь… — сердце Анжелики сжалось. — В Плесси, в окружении детей, мне будет легче пережить это, собрать осколки себя и научиться жить заново». После этой тягостной встречи, оставившей в душе горький осадок, у неё уже не осталось сомнений: она уедет в Плесси до конца апреля — подальше от этих холодных стен, от молчания и унижений, туда, где её ждут те, кто действительно в ней нуждается.