С тобой и без тебя

      Густой туман окутал серые зубчатые стены замка герцога де Ламориньера. Возвышающийся на холме, массивный, с коваными решетками на узких глубоких окнах, с каменными выступами на углах, он казался загадочным и опасным из-за мощи грубых каменных стен. Из открытого окна донёсся странный, тревожный звук птицы. «Сова, — догадалась Анжелика, — ищет добычи». Птица вновь издала далекий глухой крик. В лунном сиянии, лившемся в открытое окно, все казалось наполненным магией весенней ночи.              Толстая служанка в белоснежном накрахмаленном чепце застелила постель свежими простынями. Несколько медных грелок согревали белье на высокой кровати под тяжёлым балдахином на витых колоннах.       Анжелика устало огляделась. Матово блестели черно-белые мраморные плиты пола. Блики огня от жарко пылающего камина отражались на мебели из темного дерева, на стенах с гобеленами. На потемневших полотнах удалось рассмотреть сцены охоты.       «Какая досада! — она откинулась на высокую спинку кресла. — Ничего я так не желала сегодня, как обнять своих малышей.»       Голова её раскалывалась, а усталость сковала руки и ноги. Она подняла со столика у камина бокал горячего пряного вина со вкусом корицы и имбиря и сделала несколько глотков.              Всего несколько лье осталось проехать до старой римской дороги, ведущей в Плесси, когда у кареты при резком повороте сломалась ось. Форейтору удалось придержать лошадей, но от резкого торможения экипаж с грохотом опрокинулся на бок, подняв в воздух облако пыли. Испуганная Анжелика свалилась на дремавшего Филиппа. Он громко чертыхнулся и скривил губы. Снаружи послышалось ржание лошадей, щёлканье кнута и громкий крик форейтора.       — Не двигайтесь, мадам! — предостерег Филипп, осторожно отодвигая ее от себя. — Вы рискуете пораниться! На вашем платье я вижу осколки стекла.       В открытую дверцу показалось растерянное и испуганное лицо кучера.       — Ты пьян или заснул? — рявкнул, даже не пытаясь подавить своё раздражение, Филипп.       — Нет-нет, господин маркиз! — испуганно оправдывался кучер. — Сломалась ось при повороте. Но я крепко держал поводья и успел осадить лошадей.       Подтянувшись, Филипп с помощью кучера выбрался из кареты. Через несколько минут и Анжелика стояла на лесной дороге.       — Как вы? — обеспокоенный Филипп стряхнул рукой в перчатке несколько крупных осколков с её одежды.       — Со мной всё хорошо! — еще полностью не оправившись от произошедшего, ответила Анжелика. Она слегка поранила руку осколком, но рана выглядела незначительной, не стоящей пристального внимания.       Карета с кормилицей, няней и Шарлем-Анри остановилась у опрокинутой кареты. Лакеи галдящей толпой вылезли из подъехавшей повозки и бросились на помощь кучеру и форейтору, которые освобождали лошадей от упряжи. Анжелика подошла ко второй карете. Шарль-Анри крепко спал на руках кормилицы. Его не разбудили громкие крики и возня лакеев. Расстроенная от такой непредвиденной остановки почти в конце трёхдневного путешествия, она молча уселась на большой валун у дороги.       Густая листва, подобно своду роскошного изумрудного храма, закрыла небо. Густой лес, обступивший узкую дорогу, окутывали наступающие сумерки. Торчавшие из земли огромные корни, как гигантские змеи, тянулись до самой середины дороги.       Филипп подошёл к жене.       — На расстоянии одного лье находится замок герцога де Ламориньера. Мы вынуждены сегодня воспользоваться гостеприимством этого гугенота. Не унывайте, мадам! Мы доберёмся до Плесси завтра до полудня!       Совершенно расстроенная, Анжелика выдавила в ответ на его слова лишь слабую улыбку.       По извилистой дороге в течение часа всем удалось добраться до перекинутого через глубокий ров подъёмного моста замка, казавшегося совсем мрачным в наступившей темноте. В обширный внутренний двор незадачливых путешественников вышли встречать, предупреждённые высланным вперёд лакеем, обитатели замка с зажжёнными факелами в руках.       Раздались гулкие звуки шагов и голосов с винтовой лестницы рядом с комнатой. Вошли Филипп и его лакей Ла-Виолетт.       — Вы не в постели, мадам! — Филипп задержал взгляд на жене, окидывая взглядом просторную комнату. — Сославшись на усталость и плохое самочувствие, вы покинули трапезную во время ужина. Вам не понравились обитатели замка или предпочитаете одиночество с бокалом вина?       Нахмурив брови и покачав головой, он уселся на табурет. После того как Ла-Виолетт стащил с ног хозяина покрытые дорожной пылью высокие сапоги, маркиз дю Плесси нетерпеливым жестом отослал его из комнаты.       — Надеюсь, герцог де Ламориньер и его родные простят мой поспешный уход, — рассеянно произнесла Анжелика.       Она вспомнила огненный взгляд глубоко посаженных глаз бородатого гиганта в черном полотняном камзоле с портупеей и перевязью. При знакомстве ей стало неловко перед ним за свои растрёпанные волосы, за покрытые дорожной пылью темно-лиловое платье и сапожки из красной кожи.       — Признаюсь, Филипп, меня смутил взгляд этого патриарха гугенотов. Он воплощенное высокомерие и холодность. Этот замок напоминает времена грубых нравов и презрения к утонченности. Братьев герцога интересует только охота. Ланселот бесконечно готов рассказывать, как его собака Сапфир затравила зайца, как другая собака Пантера выследила волка, как взвился в небо его сокол Аттила.       Филипп, хмыкнув, уселся напротив Анжелики, вытянув ноги к огню.       — Вам не откажешь в прозорливости, сударыня! — усмехнулся он, наливая себе вина в бокал.       — А вы заметили, мой дорогой, дамы разговаривали во время ужина вполголоса. Ни одна из них не посмела улыбнуться, даже дочери герцога. А ведь девушки в таком юном возрасте отличаются живостью и непосредственностью.       — Герцогу перевалило за пятьдесят, — откинув голову на спинку кресла и закрыв глаза, сказал Филипп. — Он и его братья презирают роскошь и не устраивают празднеств. Его добродетельная супруга давно умерла. Сударыня, герцог не любит женщин и предаёт анафеме версальских блудниц! Наш король относится к нему неприязненно, подозревая, что один из самых знатных гугенотов при волнениях в провинции встанет во главе протестантов, играя роль адмирала Колиньи.       — Но какое отношение ко всему этому имеют женщины дома герцога Ламориньера? –недоумевая, спросила Анжелика.       — Кальвинисты убеждены, что должны любить только Бога. Между песнопениями псалмов они охотятся. Это помогает им потушить жар в крови. Впрочем, братья герцога Гуго и Ланселот уделяют должное внимание своим женам. У каждого, если вы заметили, многочисленное потомство. В замке живут наставники, которые обучают наследников греческому, латыни и прочим наукам. А герцог и его братья научили своих сыновей владеть рогатиной и охотничьим кинжалом.       — Филипп, я подозреваю, что и вы тоже придерживаетесь мнения, что удел женщины — производить на этот свет каждый год по ребенку и всячески угождать мужу, не проявляя ни в коем случае неповиновения, я уже не говорю о строптивости.       — Прелестная картина, — насмешливо улыбаясь, с иронией произнёс он. — Ваши слова не лишены здравого смысла!       Однако через несколько минут улыбка сошла с его губ. Подбросив несколько поленьев в камин и глядя на разгоревшийся огонь, он нахмурился и заговорил:       — Своих родителей я помню всегда в окружении приятельниц, подруг и придворных. Между ними всегда царило такое оживление. Я рос единственным ребенком. До трёх лет меня опекала кормилица. Я любил эту добрую женщину. Но моя мать отправила ее в Плесси, а меня бросила на попечение лакеев. Я скучал, оставаясь в одиночестве в отдаленной комнате нашего особняка в Париже. Иногда меня выводили к гостям. Но это были такие короткие мгновения. Каждому ребенку необходима любовь. Восхищаясь своей красивой и блистательной матерью, ничего я так не желал, как заслужить её любовь и привлечь её внимание. Я злился, ревновал её к окружающим. Иногда ревновал даже к своему отцу.       Филипп замолчал, склонив голову под гнётом воспоминаний, которые нахлынули на него.       — Нет, моя дорогая, думаю, вы всё-таки не правы, — сказал он после небольшой паузы. — Безусловно, воспитание детей в сплочённой семье Ламориньеров и отличается некоторой суровостью, но дети не обделены вниманием родителей. У них есть товарищи для игр и наставники. А мой отец был настолько беспечным человеком, что ему и в голову не пришло нанять для меня наставника. В десять лет, невежественный и глупый, я обладал единственным достоинством — красивой внешностью.       В комнате наступила тишина, прерываемая временами шуршанием одежды и треском горящих поленьев в камине. Анжелика подумала, что уже не помнит, когда они так доверительно и искренне разговаривали с Филиппом. Только в Плесси. Решительно, родной воздух провинции творит чудеса. Промелькнула робкая надежда, что ещё возможно вернуть их прежние отношения, в которых проявлялась нежность при прикосновениях, при поцелуях, улыбках. Она прижала ладони к щекам и закрыла глаза. Даже наступившее молчание не тяготило её.       — А наша матушка родила десятерых детей. Я уверена, что частые роды и свели её в конце концов в могилу. В юности все считали её красавицей, но в моих воспоминаниях у неё усталое и увядшее лицо. Вечно копалась в саду и огороде. Мимолётная ласка, несколько ободряющих слов — вот, пожалуй, и всё что доставалось детям.       — Вы любите своих детей и не допустите, чтобы они тайно проливали слезы стыда в великолепных дворцах, как маленькие пажи, отданные беспечными родителями во власть всемогущих распутников и сластолюбивых перезрелых развратниц. Поверьте, моя дорогая, нет ничего хуже, как окунуться в детском возрасте во взрослую жизнь. У моих друзей, почти у всех, были братья, сестры, с которыми они росли, не познав одиночество брошенного ребенка. Даже вашему другу Пегилену в этом отношении повезло. Я познакомился с ним в десятилетнем возрасте, когда стал пажом у Мазарини. Он вырос в семье своего дяди, герцога де Грамона, вместе с его сыновьями и дочерью. Первое, ещё чистое влечение к девушке, когда удовлетворяются малым: прикосновением рук, улыбкой, поцелуем, Пегилен познал в доме своего дяди, полюбив младшую кузину.       — Филипп, — заговорила Анжелика после продолжительного молчания, — мои дети не позволили мне отчаяться в самые трудные для меня дни. Я не рассказывала вам об этом. Кантор родился в больнице Отель‑Дьё для бедных вечером в день казни Жоффрея. До сих пор я помню, как в тот день ощущала ледяной холод и бесконечную боль. В те часы истекало кровью не только моё тело, но и душа. Мне казалось, что я очутилась в преддверии царства мёртвых. А появление на свет Шарля‑Анри омрачило моё одиночество. Я пережила боль и муки родов, но рядом не было никого, кто мог бы поддержать меня. Вы так внезапно уехали перед этим важным событием в нашей жизни, которое, очевидно, было значимо только для меня. Мне не хочется ещё раз пережить подобное. Должна признаться, что я пока не готова к рождению ещё одного нашего ребёнка.       Голос Анжелики дрогнул, а пальцы судорожно сжали край платья. Если Филиппа и удивили её слова, он не подал виду сразу — лишь на мгновение замер, и в его глазах промелькнуло что‑то похожее на растерянность. Затем он резко поднял голову, взгляд стал жёстким, а скулы напряглись. Бросив быстрый взгляд на Анжелику, он улыбнулся, но улыбка вышла натянутой, неестественной.       — Филипп, вы понимаете… что я хочу… сказать? — запинаясь, спросила Анжелика, краснея и избегая его взгляда.       — Нет! Я жду объяснений! И не стоит изображать из себя благовоспитанную ханжу. Вам это не к лицу. Лицемерие в женщинах всегда отвратительно, — его голос звучал резче, чем обычно, а в интонации проскользнул сдерживаемый гнев.       — Вам необходимо быть осторожнее… — произнесла вполголоса Анжелика, опустив голову.       — Ах, вот вы о чём! — светлые брови Филиппа взлетели вверх, а на губах появилась насмешливая улыбка, но глаза оставались холодными. — Возможно, это покажется вам странным, но в этом деликатном вопросе наши желания совпадают.       Помолчав немного, он договорил, и в его тоне теперь отчётливо звучала нотка разочарования:       — Я вас услышал, мадам! Хотя ваша земля и плодородна, у меня нет ни малейшего желания вспахивать её против вашей воли.       Поднявшись с кресла, он направился к алькову, по пути расстёгивая жюстокор.       — Я покину вас утром, сударыня, — произнёс он небрежно, но голос прозвучал чуть глуше, чем ему хотелось бы. — Герцог был так любезен сегодня, что предложил мне утром отправиться с его братьями на охоту. Мы собираемся загнать оленя, у которого на рогах будет не менее десяти отростков.       Анжелика долго не могла заставить себя лечь в постель, вспоминая богатый событиями день. Замок, окутанный сумраком, постепенно затихал: стихли шаги слуг, за окном умолкли птицы, а ветер перестал биться в окно. Наконец тишина настроила её на сонный лад. Она осторожно приблизилась к алькову. Филипп уже заснул. Его дыхание было ровным и глубоким, словно у ребёнка, — и от этого в груди Анжелики что‑то болезненно сжалось. Остановившись у подножия кровати, она задержала дыхание, чтобы рассмотреть мужа как следует. Тонкая цепочка с маленьким золотым крестиком обвивала его крепкую шею. Знакомая родинка на левой груди, чуть ниже ключицы. Шрамы, пересекающие грудь и плечо, — следы былых сражений, которые она столько раз ласкала кончиками пальцев, мысленно стирая боль прошлого. Длинные ресницы отбрасывали едва заметные тени на скулы, а чувственные губы с изящным рисунком чуть дрогнули во сне, будто он собирался что‑то сказать. В горле встал ком — то ли от усталости, то ли от внезапного осознания, как сильно она его любит.       Анжелика осторожно, стараясь не разбудить мужа, забралась на кровать и легла рядом, едва касаясь его плеча своим. Она медленно протянула руку, едва ощутимо провела пальцами по его щеке, затем осторожно переплела свои пальцы с его пальцами. Грусть отступила, сменившись тихой, глубокой нежностью — такой сильной, что на мгновение перехватило дыхание. Закрыв глаза, она прижалась лбом к его плечу и наконец позволила себе расслабиться, вслушиваясь в его дыхание и чувствуя, как усталость уходит, уступая место покою.