С тобой и без тебя

      Золотые язычки свечей, освещая пространство, оживили лицо легкомысленной Венеры. Казалось, что творение художника Тинторетто с картины над камином совсем не беспокоил гнев возмущенного Вулкана, бросающего своей супруге оскорбительные обвинения в коварной измене. Дочь Юпитера и Дионы забыла и про молодого любовника под столом. Мужественный Марс в боевых доспехах укрылся под ним, как только раздались шаги старого ревнивца. Она больше не злилась и на малыша Эроса, беспечно заснувшего и не предупредившего любовников о приближении Вулкана.       Венера в течение вечера с пристальным вниманием и любопытством наблюдала за восхитительной девушкой, оценив по достоинству её наряд из переливчатого шёлка, украшенный искусной вышивкой и мелким жемчугом.       Высокий мужчина в черном бархатном камзоле и в белоснежной рубашке с кружевами на манжетах, сидящий напротив девушки, притягивал внимание любопытной Венеры гораздо чаще, чем юная красавица. Он напомнил богине могущественного Юпитера — резкие черты лица с двумя глубокими шрамами на левой стороне, черные пронзительные глаза, роскошные локоны, посеребрённые на висках.       Малыш, сидящий между ними на высоком стуле, вызвал у Венеры чувство божественного умиления. Она одобрила его отменный аппетит. Он съел порцию запечённых артишоков, кростини с копчёным мясом и сыром, теплую ватрушку с рикоттой, нетерпеливо ломая пальчиками ароматное совершенство пекаря, не отказался и от большого куска пирога с крошечными желтыми сливами, который предложили ему на десерт.       А вот взрослые — Венера нисколько не сомневалась в этом — явно волновались. У смуглой красавицы выступил лёгкий румянец на скулах. Она не отводила глаза, а только опускала веки с черными ресницами и покусывала белыми зубками вишнёвые губы, когда взгляд мужчины останавливался на ней, а вот заинтересованный или всё-таки тоже смущенный — Венера ещё не решила. Какие чувства и желания скрывают эти красноречивые и молчаливые взгляды двоих?       Малыш, после того как покончил с десертом, несколько раз сладко зевнул, закрывая глаза, цвет которых напомнил Венере набегающие волны на золотистый прибрежный берег Кипра. Двое, заметив отчаянные попытки мальчика перебороть сонливость, встретились взглядами и улыбнулись как заговорщики. Девушка встала из-за стола и подошла к малышу.       — Кантор, ты позволишь мне проводить тебя в твою комнату? — нежная улыбка тронула губы.       Малыш сонно кивнул русоволосой головкой и спрыгнул со стула. Подбежав к отцу, он склонил голову, прощаясь с ним. Ладонь мужчины легла на плечо сына.       — Постарайся сразу заснуть, Кантор, — улыбаясь, произнёс он.— Тебе не помешает хороший отдых. Накануне отплытия день обычно хлопотный!       — Я постараюсь, отец!       Мальчик протянул девушке свою загорелую ладошку, и они вместе вышли из столовой. Мужчина проводил их взглядом до двери, затем посмотрел на темную синеву за окном и задумался. Через несколько минут на его губах появилась лёгкая улыбка, он поднялся и тоже вышел из столовой. Венера заметила, что он немного хромает.

             Комнату с резной мебелью и роскошными безделушками тепло освещала масляная лампа. Матовое стекло рассеивало свет от пламени горящего фитиля, который освещал плафон на потолке с танцующими нимфами и высокую кровать под малиновым балдахином.       Сесилия обнаружила за ширмой два кувшина с теплой водой, большой медный таз, полотняные полотенца и душистое мыло. Она поднесла кусок мыла к лицу — аромат фиалкового корня. Он напомнил ей о запахе, который исходил от одежды Жоффрея, и о его дыхании, в котором также угадывался этот аромат.       Раздевшись, девушка встала ногами в таз и с трудом приподняла один из кувшинов. Теплая вода приятно освежила кожу, смывая накопившуюся за день усталость. Аромат фиалки напомнил ей о запахе трав на Лазаретто-Ново, где она запасалась лекарственными растениями. Каменные плитки пола приятно холодили ноги. Сесилия, одетая лишь в лёгкую сорочку, подбежала к кровати и присела на край. Рассматривая вышитый узор малинового балдахина, она нежно провела ладонями по шёлковому покрывалу.              И всё же Жоффрей не ожидал, что она решится на такой шаг. Когда вечером он напомнил ей, что они расстанутся через два дня, в её душе словно что-то оборвалось. Она произнесла то, к чему стремилась, не признаваясь даже самой себе. А он промолчал… Нежно обнял её за плечи и прижался губами к её приоткрытым губам.       «Я твой…» — говорил его поцелуй без лишних слов. — И если ты принимаешь меня, то…»       Загадочно улыбаясь, привел в эту комнату и заметил, что в любом случае уже поздно отправляться на Джудекку. Познакомил перед ужином с сыном. Кантор — славный малыш, целый мир со своими тайнами, желаниями.       Сесилия никогда не задумывалась о детях, но, когда они приходили в этот мир, помогала им появиться на свет. Для неё не существовало тайн в зачатии новой жизни. Наложницы и жены владыки Топкапы, понижая голос, между собой откровенно обсуждали то, что происходило в роскошных покоях султана, когда повелитель выбирал одну из них. В гареме султана она занимала особое положение киры — врачевала его жён и наложниц. Им и в голову не приходило, что не стоит делиться откровенными признаниями в её присутствии. В Венеции, помогая Аннибалу Касону, ей случалось видеть обнажённые мужские тела. При этом она старалась не показывать своего смущения, так как эти люди нуждались в её заботе и лечении       Что́ Жоффрей думает о ней? Что таится в пронзительных чёрных глазах, в этой странной улыбке, которую искажают шрамы на левой щеке? Впервые она засомневалась: не слишком ли далеко зашла в своём бунте, сопротивляясь течению жизни и установленным правилам, скуке повседневности. Может случится так, что она проведёт в этой комнате всю ночь одна, а утром вернётся на Джудекку и никогда больше не увидит сеньора Рескатора, который появился в её жизни и заполнил её, заворожил рассказами о жизни в Новом Свете. Не услышит этого голоса с низкими хрипловатыми интонациями. А глаза, эти чёрные, пронзительные и умные глаза, никогда с такой нежностью, с пытливым вниманием не остановятся на ней. Он может зайти, чтобы невозмутимо попрощаться перед сном. И всё останется в прошлом.       Мысль о том, что Жоффрей может войти в любой момент, окатила ее теплой волной. Сесилия быстро поднялась с постели и схватила нижние юбки, но потом передумала и отложила их в сторону. Вместо этого она надела верхнюю нарядную шёлковую юбку и корсаж. За дверью послышались шаги и затихли у её двери.       Жоффрей замедлил шаг и остановился между окнами перед дверью, за которой находилась Сесилия. За дверью было не просто искушение плоти, хотя и это присутствовало. Для этой девушки он может стать в эту ночь первым возлюбленным. Ещё в библиотеке вечером он мог остановить всё это. Поговорить с ней и после ужина отвести в эту комнату, где она провела бы ночь, а утром вернулась бы в дом лекаря такой же целомудренной и сохранив девственность. А через несколько месяцев, проявив благоразумие, согласилась бы стать женой венецианца, которого ей выберет сенатор Марко Веньер. Станет одной из венецианок, жизнь которых подчиняется строгим правилам и установленному порядку.       А он через день покинет Венецию. Не в его власти изменить своё прошлое, в котором осталась Анжелика, двусмысленность брака, заключённого много лет назад. В этой жизни у него есть сыновья: Флоримон и не по годам решительный Кантор. Будущее изгнанника, осуждённого на родине, так туманно и неопределенно. Надо жить настоящим! Впервые в жизни у него не было нарастающего желания начать волнующую кровь любовную игру. Впервые охватило чувство ответственности за первый шаг, осознание долга, который свяжет его, после того как проведет с девушкой эту ночь. Нет охватывающего азарта добиться победы и получить в конечном счёте приз. Да и Сесилия не покорная глупая одалиска и не утончённая красавица европейской расы, для которой любовные игры вносят разнообразие в жизнь, и только.       Понимание было новым, ошеломляющим. Но он вопреки всем сомнениям нежно обнял её и поцеловал после откровенных слов и высказанного желания. Во время ужина между ними что-то происходило. Нечто такое, что возбуждало его. Её взгляды, волнение не оставили его равнодушным. Он хотел ее и понимал это. Но и не сомневался, что опыт искушённого и опытного любовника неуместен с ней.

      Дверь неожиданно приоткрылась. В проёме сначала показался луч света, а затем и Сесилия.       — Жоффрей, — произнесла она с недоумением.       «Возможно, она тоже испытывает сомнения, как и я!» — подумал он, продолжая стоять перед дверью.       — Почему вы не вошли?       — Сесилия, я просто не был уверен, что дал вам достаточно времени, чтобы подготовиться… — произнёс он и замолчал, не закончив фразу, осознав, насколько неискренне звучат его слова.       — Чтобы стать вашей возлюбленной, — закончила она за него, потупив взгляд. — Жоффрей, возможно, мои слова прозвучат бестактно, но я не считаю добродетелью прятать правду за первыми, что приходят в голову, словами.       Понимая, что оставаться в галерее нет смысла, Жоффрей шагнул в комнату и закрыл за собой дверь. Он подвел девушку к креслу. Сам расположился напротив, на скамеечке для ног       Сесилия в эту минуту выглядела восхитительной. Лёгкий румянец волнения на смуглых щеках придавал коже мягкое сияние. Каштановые волосы рассыпались по плечам. Нежно-вишнёвые губы подрагивали. А глаза у неё были дивные, обрамлённые густыми черными ресницами, под изящными дугами бровей.       Чтобы нарушить затянувшуюся тишину, он спросил:       — Вы боитесь?       — Немного, — честно призналась Сесилия.       — Вас пугает ваше собственное решение? Дорогая, я понимаю вас. Но ничего не произойдёт против вашей воли.       Она опустила голову, пытаясь скрыть пылающее лицо. Накрыв руки девушки своими тёплыми ладонями и приподняв их, Жоффрей нежно поцеловал несколько раз каждую. Длинными изящными пальцами погладил запястья.       И хотя Жоффрей всегда производил на Сесилию впечатление мужчины много повидавшего, искушённого, познавшего многих женщин, она заметила его желание скрыть своё волнение. Улыбаясь, он отклонился назад, продолжая удерживать её руки.       — Опасаюсь, что вы не поймёте меня, Сесилия, — пытливо всматриваясь в ее лицо, глухо проговорил Жоффрей.— Но должен сказать вам это. Я не узнаю себя. Ни одна из женщин, которых я знал прежде, не владела моим сердцем как вы. Мне нравилось очаровывать их, вести любовную игру, при этом не теряя благоразумия и способности оценивать все трезво. Судьбе угодно, чтобы мы встретились. С вами совершенно новые чувства заполнили меня. Не хочу скрывать, что я сопротивлялся им. Вы так ещё молоды! У Вас всё ещё впереди. За год многое может произойти. Хочу попросить только об одном: чтобы не случилось, оставайтесь такой же чистосердечной, искренней, какой я вас знаю. Ложь в отношениях разрушает всё!        — Жоффрей, но у меня нет тайн, которые я желала бы утаить от вас! — с горячностью произнесла Сесилия, её брови взлетели вверх.       — Это не мои романтические фантазии, моя дорогая, — продолжал настаивать Рескатор.— А желание сохранить уважение к друг другу, что бы не произошло в дальнейшем. Уважение даёт место тайне, но не лжи.       — Но между ложью и тайной такая тонкая и призрачная грань, что её с лёгкостью можно перейти при желании, — с легким упрёком произнесла девушка. — И вы это знаете, Жоффрей!       Заметив легкую тень на её лице, Жоффрей стремительно поднялся и, подняв девушку за плечи, притянул к себе.       Его дыхание, наполненное ароматом фиалкового корня, обожгло ее губы. Поцелуй был настолько легким и нежным, что Сесилия в недоумении приоткрыла глаза и взглянула на Жоффрея из-под полуопущенных ресниц. Его касания пробудили в ней бурю эмоций и мыслей. Лицо потеплело, а сердце забилось так, будто поцелуй имел к этому самое непосредственное отношение. Все внимание сосредоточилось на прикосновениях губ мужчины к щекам, закрытым глазам и подбородку.       Он наклонился, обнял её за талию и развязал завязки юбки. Она с тихим шуршанием упала на пол, образуя вокруг ног кокон до колен. Ещё несколько его ловких движений — и корсаж оказался на полу. Развязав тесемки её сорочки, он провёл тыльной стороной ладони по золотистым обнажённым плечам.       Когда Жоффрей наклонился, чтобы поцеловать Сесилию, она, желая продлить поцелуй, прижала свою ладонь к его щеке. Взгляды, которыми они обменялись после поцелуев, уже казались девушке слишком интимными, сблизившими их. От недавнего смущения не осталось и следа. Закралось желание большего, что требовало удовлетворения. Она попыталась перешагнуть через упавшую юбку, но запуталась и чуть не упала. Жоффрей успел подхватить её и притянул к себе.       Они рассмеялись, и с этим смехом исчезли последние следы неловкости. Сесилия подумала, что не стоит стоять перед ним в одной тонкой сорочке, и решила лечь в постель. Она отстранилась от Жоффрея и, не оглядываясь, сделала несколько шагов, забралась на кровать, легла и укрылась покрывалом.       — Ну, не совсем так, — раздался голос. Он стоял у кровати. В его взгляде читалось что-то, чего она не могла понять: то ли еле сдерживаемый смех, то ли нежность, а может быть, и то и другое одновременно.       Сесилия судорожно вздохнула, приподнялась и села, опираясь на изголовье кровати. А Жоффрей устроился рядом с ней и, неожиданно наклонившись, поцеловал прямо в губы.       — Не стоит так спешить! — продолжал улыбаться он, разглядывая её. — Я считал вас более осведомленной.       — Я не настолько смущена, как вы считаете! — произнесла девушка, стараясь говорить как можно более уверенно. — И прекрасно понимаю, что должно произойти. Вы забыли, Жоффрей, где я провела часть своей жизни. В гареме турецкого султана отношения между мужчиной и женщиной не являются тайной.       Сесилия вздохнула, и, помолчав немного, уверенно добавила:       — Однако я убеждена, что в близости должно быть что-то ещё, что вносит любовь двоих. Жёны и наложницы султана не догадываются об этом, они лишь следуют его желаниям и воле. Но я знаю, как это происходит. Для этого мы должны лечь в постель.       — И всё? — Жоффрей еле сдерживал смех.       — Я вас рассмешила? — с недоумением спросила Сесилия.       — Признаю, вы хорошо осведомлены! — с иронией ответил он, всё ещё улыбаясь. — Но прежде всего, давайте избавимся от этого.       Жоффрей медленно потянул сорочку вверх. Заметив смущение девушки, он хотел отвести взгляд, но глаза упрямо рассматривали золотистые холмики, изящный живот и темную полоску под ним.       Сесилия с трудом сдержала вздох, чувствуя себя уязвимой под его пристальным взглядом. Он, в свою очередь, отвел глаза и поднялся. Краем глаза она видела, как он расстегнул кружевной ворот длинной и тонкой рубашки, но прежде чем снять её, избавился от остальной одежды.       Сесилия залилась румянцем, стараясь не смотреть на Жоффрея, и сосредоточила взгляд на балдахине над головой. Однако, когда постель прогнулась под тяжестью мужчины, она не смогла удержаться и взглянула на него. Он был совершенно обнажён. А лампа продолжала освещать спальню.       Может стоило вести себя скромнее и не разглядывать его. В одежде его плечи не казались такими широкими, а руки — такими мускулистыми. Жоффрей был великолепно сложен: твёрдые линии мышц чётко выделялись на груди и плечах. Её взгляд скользнул по его узким бёдрам. Но это было всё, что она успела увидеть, прежде чем он, наклонившись к ней, поцеловал её. Его язык раздвинул её губы, проник внутрь рта и коснулся языка.       Когда он начал целовать шею, Сесилия машинально откинула голову, вдавливаясь в валик под головой. Его губы постепенно спускались к ключице, плечу, а затем к груди. Она затаила дыхание, чувствуя, как его поцелуи становятся всё более настойчивыми, обжигающими, наполняя сладкой истомой. Его руки были повсюду: пальцы нежно ласкали её живот и бедра, а ладони мягко прижимались к телу.       Опьяненная и ошеломлённая совершенно новыми ощущениями, Сесилия полностью отдалась во власть его прикосновений, позволяя ему вести себя так, как ему хотелось.       Жоффрей поднял голову, чтобы посмотреть на неё. Указательным пальцем нежно коснулся её скул, щёк и провёл дорожку к губам, обводя их контур и медленно вздохнул, пытаясь усмирить охватившее желание. Разум призывал его остановиться, но тело требовало подчинить её, овладеть, сделать своей! Отстраняясь, он откинулся на спину.       — Сесилия, посмотри на меня! — его чёрные глаза сверкали, а губы улыбались.       Она приподнялась и, опираясь на локоть, нагнулась к нему, прижала пальчик к причудливо изогнутым губам, и, словно пытаясь стереть снисходительную улыбку фавна, провела по щеке. Однако он, поцеловав пальчики, мягко отвёл её руку.       И снова эта загадочная улыбка на его губах. Сесилия обняла его за шею и притянула к себе. Ей хотелось прижаться щекой к его щеке и обнять за плечи, но она успела лишь слегка коснуться губами его насмешливых губ.       Обхватив её одной рукой за шею, он прижал её к себе и оказался сверху. Его горячие и стремительные поцелуи в подбородок, щеки и закрытые глаза заставили Сесилию затаить дыхание.       Для Жоффрея реальность распалась на отдельные ощущения: упругость прядей девушки под ладонями, едва уловимый аромат масла от лампы, тёплые нежные прикосновения к обнажённой спине, громкий крик гондольера за окном. Его ладонь, обхватив золотистое полушарие, легко сжала и отпустила её. В следующую секунду он уже ласкал пальцами твёрдый бархатистый сосок. Рука скользнула по стройным бёдрам к тёмному холмику.       Всё, что происходило с Сесилией, было для неё в новинку, но вызывало невероятное удовольствие. Сложно сказать, что она ожидала, но точно не этих нежных прикосновений, лёгких поглаживаний и поцелуев.       В спальне, освещенной слабым мерцающим пламенем лампы, открытия для неё следовали один за другим. Руки мужчины, умелые и нежные, совершали удивительные вещи, от которых по телу пробегала дрожь.       В ночи наступила тишина, обычная после полуночи в Венеции. Мотыльки бились серебристыми крыльями о стекла окон. Лунный свет потускнел, диск ночного светила спрятался за ночными облаками.       — Сесилия?       Сказать «да» или «пожалуйста»? Второе было бы правдивым. Ей совсем не хотелось прерывать это долгое и головокружительное наслаждение. Но всё же она согласно прикрыла янтарные глаза.       Жоффрей улыбнулся, и, пристально разглядывая её, замер.       — О Всевышний, — раздался над его ухом нежный и умоляющий шёпот.       — Вы восхитительны, дорогая! Но предвкушение удовольствия может быть частью самого удовольствия.       Ожидание дальнейшего у Сесилии вызвало внезапную вспышку страха перед неизбежным: он войдёт в неё, она почувствует боль или неприятные ощущения… И всё закончится.       А он, нависая над ней, нежно целовал её, касаясь пальцами её бровей, шеи и плеч. Другой рукой настойчиво раздвигал её бедра, пока его колени не оказались между ними.       И когда она, поддавшись его неистовым поцелуям, непроизвольно приподняла бёдра, он вошёл в неё с такой осторожностью и умением, что она только тихо застонала — звук вырвался из груди сам собой, дрожащий и трепетный.       Жоффрей успокаивающе погладил ладонью очертания скул и щёк, скользнул пальцами вдоль линии шеи, задержавшись на пульсирующей жилке. Его дыхание, горячее и прерывистое, щекотало кожу, вызывая россыпь мурашек вдоль позвоночника.       Он нашёптывал ей на ухо слова признания, полные восхищения и нетерпеливого желания: «Вот так, моя прекрасная… Да, именно так…» А она безропотно подчинялась, лишь сожалея, что так неопытна, что не может ответить ему с той же искусностью. Жоффрей не спешил, наслаждаясь нетерпеливыми скольжениями, замедляясь время от времени, чтобы продлить мгновение, заставить её тело изнывать от сладкой муки ожидания.       А может, ей следовало быть более сдержанной. Но как это возможно! Ведь ничего подобного с ней не происходило прежде — ни один сон, ни одно смутное воображение не могли передать этой бури ощущений. Должно быть, это нарастающее, лихорадочное чувство и есть желание — огонь, влекущий мужчин и женщин в пучину греха, пламя, пожирающее все барьеры рассудка. Вспомнилась радуга после короткого дождя в жарком Константинополе, так восхитившая её в детстве: семь ярких полос, переливающихся над позолоченными куполами. Она была такой же яркой, как ощущения, охватившие её сейчас, — ослепительной, невозможной, волшебной. Так вот что имели в виду сладкоголосые поэты, воспевая слияние душ и тел: не просто телесное соединение, а момент, когда мир вокруг растворяется, оставляя лишь биение двух сердец в едином ритме. Оказывается, все её представления о страсти были совершенно надуманными, бледными тенями по сравнению с этой живой, дышащей реальностью.       Когда она вздыхала, его губы ловили её дыхание, сливались с ним, превращая каждый вздох в новый поцелуй — более глубокий, более отчаянный. Мир наполнился ослепительным светом, словно тысячи звёзд взорвались прямо перед глазами, рассыпавшись искрами по краю сознания. Сесилия вцепилась в плечи Жоффрея, чувствуя под кожей игру перекатывающихся мышц, и не отпускала их, пока её накрывали волны наслаждения — одна за другой, всё сильнее, всё ослепительнее, унося прочь, в невесомость.       Надавив бёдрами, Жоффрей проник глубже, ведомый желанием познать её всю без остатка, раствориться в ней, стать с ней единым целым. Его движения стали чуть более настойчивыми, но по‑прежнему бережными — как будто он боялся, что это мгновение рассыплется, как хрупкий хрусталь. Пульсируя в тёплой тесноте, он стремился усилить глубину страсти, продлить этот миг абсолютного единения, где не существовало ни прошлого, ни будущего — только здесь и сейчас, только они вдвоём, сплетённые в объятии, ставшие одним дышащим, трепещущим существом…       Когда Сесилия проснулась, можно было разглядеть чёткие очертания комнаты, раздавались крики с улицы и шум ударов весла по воде. Спокойное дыхание спящего рядом Жоффрея напомнило всё, что произошло ночью. Сон смягчил его резкие черты, немного разгладил шрамы на щеке. Лицо выглядело безмятежным, а губы — мягкими и полными. Лёгкий солнечный луч скользнул по его тёмным ресницам, на мгновение подсветил едва заметную тень щетины на скуле. В памяти Сесилии вспыхнули жар его прикосновений, хрипловатый шёпот на ухо, сила рук, прижимавших её к себе. Она невольно задержала дыхание, боясь нарушить миг покоя, и осторожно, почти невесомо, коснулась кончиками пальцев его запястья, чувствуя ровное, размеренное биение пульса.

***

      Полуденное солнце стояло в зените. Бескрайние морские просторы перед глазами Сесилии смыкались на горизонте с небом. Она глубоко вдохнула, втягивая воздух, пропитанный запахом соли. Волны с шумом налетали на пирс, на котором она и Кантор ждали, когда две шлюпки отойдут от трехмачтового судна со спущенными парусами. На пирсе остались ещё несколько ящиков, бочонков и Кантор.       Последние слова, уверения, обещания прозвучали накануне вечером, ещё при прощании в доме Фабрицио Контарини. Она отказалась от предложения Жоффрея сопровождать её в гондоле до Джудекки после их первой ночи. Последнее, что запечатлелось в ее памяти, это высокий силуэт на ступенях небольшой пристани в узком и тихом канале.       А утром, когда она наконец добралась до пирса, погрузка уже шла полным ходом. Между кораблём и пирсом сновали шлюпки, перевозя последние ящики и бочки. Жоффрей уже находился на корабле. Кантор, одетый в тёмный дорожный костюм и плащ, с широкополой шляпой в руке, бегал вдоль берега, бросая гальку в набегающие волны, и ждал своей очереди, чтобы сесть в шлюпку. Они вместе поднялись на пирс.       — Шебека моего отца сделана из сиамского тика. Это дерево очень ценное. Взгляните, сеньора Сесилия, какая у корабля низкая посадка. Я насчитал двадцать пушек и двадцать пар весел, которые используют при штиле. Она превосходит все галеры по скорости.       — Ты так много знаешь о корабле отца, Кантор?       — Отец мне рассказал, да и я видел всё своими глазами.       Они наблюдали за тем, как фигурки людей перемещаются по палубе, словно муравьи в разворошенном муравейнике. Сесилия разглядела в стоящем на юте высоком человеке в темной одежде Жоффрея. Он поднес к глазам подзорную трубу. От судна отошли две шлюпки и направилась к берегу. Удалось разглядеть лопасти весел, которые поднимались и опускались одновременно.       — Ты, Кантор, ещё не знаешь о непривычном состоянии, которое охватывает каждого в море. Когда корабль скользит вниз, становишься невесомой, а когда он поднимается на гребень волны, всё внутри тебя сжимается. Настоящему моряку достаточно одного дня и одной ночи, чтобы привыкнуть к вздымающему и опрокидывающему ритму моря.       — Вы уже путешествовали на корабле, сеньора? — спросил мальчик.       Она с улыбкой повернулась к нему. Ей очень хотелось пригладить непослушные волосы на его голове, которые растрепал ветер.       — Да, Кантор, — ответила она, — моё путешествие было для меня полной неожиданностью. Я не готовилась к нему.       — Почему бы вам не отправиться с нами в Новый Свет! — глаза, проницательные и ясные, внимательно изучали её. — Если вам не понравится Америка, вы всегда сможете вернуться в Венецию.       Непосредственность Кантора тронула девушку.       — Я очень хочу, малыш, оказаться на корабле твоего отца, — произнесла она с такой горячностью, которой не ожидала от самой себя. — Но для всех будет лучше, если я пока останусь в Венеции.       Сесилия догадалась, что её слова не убедили свободолюбивого и независимого мальчика. У него уже был свой собственный внутренний мир, полный достоинств и недостатков. Решив отвлечь его, она протянула руку в сторону корабля.       — Посмотри внимательно, твой отец стоит на юте и смотрит на нас в подзорную трубу. Одна из шлюпок возвращается за тобой, Кантор! Я желаю тебе удачи, малыш!              Стоя на пирсе, Сесилия с волнением наблюдала, как матрос, подхватив Кантора на руки, усадил его на носу одной из шлюпок. Два маленьких судёнышка направились к шебеке.       Корабль снялся с якоря. Ветер наполнил укреплённые паруса. Матросы, двигаясь по вантам, подтягивали шкоты. Подгоняемый бризом, корабль вышел из залива и устремился в свободное море. Сесилия ещё долго стояла на пирсе и сошла с него, когда корабль Жоффрея превратился в маленькую точку на серебристой линии горизонта.