С тобой и без тебя

      Во время путешествия из Венеции, Анжелика не заметила, как наступила осень. Она подкралась незаметно, на цыпочках, сорвала яркие лепестки с полевых цветов, приглушила краски лета. Медленно сбрасывая свои разноцветные наряды, осень неторопливо примеряла более скромные одеяния, которые вскоре станут её неотъемлемой частью. Воздух наполнился свежестью и едва уловимым ароматом увядающих листьев. Золотые лучи солнца стали мягче, а тени — длиннее. Утренний туман лёгкой вуалью окутывал деревья, строения, а капли дождя рисовали рябь на поверхности луж.       В конце сентября карета, в которой находились Анжелика, Флоримон и Тереза и две повозки с лакеями и багажом в конце дня остановились у таверны в небольшой живописной деревушке на берегу Сены.       Анжелика вышла на дорогу, чтобы немного пройтись после долгой и утомительной поездки, и неторопливо направилась к приземистому серому зданию таверны на небольшой деревенской площади. Воздух, ещё хранивший остатки дневного тепла, был пропитан ароматами свежескошенной травы, дымкой из печных труб и едва уловимым запахом отцветающих осенних цветов.       Поднявшийся ветерок игриво распушил перья на её широкополой шляпе, слегка приподнял край атласной юбки. Анжелика улыбнулась, на мгновение прикрыв глаза и вдыхая полной грудью, — после духоты кареты каждый глоток свежего воздуха казался настоящим подарком — и неторопливо огляделась: площадь, вымощенная неровными булыжниками, была почти пуста, лишь у колодца хлопотала какая‑то женщина, а у конюшни переговаривались двое крестьян.       Придерживая рукой платье, она не спеша вернулась к экипажу, лакированные бока которого поблёскивали в последних лучах заходящего солнца. Её окружили Флоримон, Тереза и Флипо, которые ждали Ла‑Виолетта — тот отправился вперёд в поисках подходящего дома для ночлега.       Флоримон сказал, что приметил неподалёку небольшую пекарню, откуда доносился восхитительный запах свежего хлеба. Тереза, в своём неизменном тёмно‑зелёном платье с вышивкой, с лёгким беспокойством поглядывала на темнеющее небо, опасаясь внезапного дождя. Флипо, поправляя на плече дорожную сумку, с ухмылкой заметил, что, судя по всему, Ла‑Виолетт уже успел очаровать хозяйку таверны — иначе отчего бы он так задерживается.       Тишину ранних осенних сумерек нарушил цокот копыт и странный шум. К таверне, поднимая пыль на дороге, подъехали вооружённые мушкетёры. Окруженная всадниками, на площадь вступила толпа мужчин в грязных лохмотьях. Скованные одной массивной цепью, они уныло брели друг за другом. При их движении раздавался металлический звук трения звеньев цепи. Громкие и грубые окрики мушкетеров торопили усталых и изможденных путников. Следом за странной процессией на площадь въехали повозки с мешками и бочонками. На одной из повозок лежали неподвижные, прикрытые тряпьем тела мужчин.       — Это осуждённые на галеры, — уверенным тоном объяснил Флипо, вглядываясь в серые, покрытые пылью лица. — Гонят в Марсель бедняг.       — Фу, какая вонь! — возмутилась чистоплотная гугенотка Тереза и с брезгливой гримасой отвернулась от приближающейся к ним процессии.       — А что ты хочешь? — с негодованием воскликнул Флипо. — Их погнали сразу же после суда, из Шатле! Многие уже забыли, когда последний раз мылись.       Смрадный запах давно немытых тел и пота почувствовала и Анжелика.       Галерники шли босиком. Лица у многих заросли бородами. Надвинутые до бровей шапки из красной и зелёной шерсти прикрывали грязные нечесаные волосы. Чтобы цепь не волочилась по земле, они несли ее, перебросив через плечо или поддерживая рукой. У каждого лодыжка, от которой тянулась цепь, была обмотана грязными тряпками, чтобы железо не сдирало кожу. Тем не менее, у многих на тряпках виднелись кровавые пятна.       — А в повозке — бедняги, которым, похоже, уже не суждено добраться до Марселя! — Флипо продолжал пристально вглядываться в лица осужденных. — Но для них это, может, и к лучшему! — добавил он мрачно.              К ним неторопливо подъехал Ла‑Виолетт. С хмурым видом разглядывая заключённых, он обратился к Анжелике, слегка склонив голову в почтительном поклоне:       — Госпожа маркиза, в таверне есть свободные комнаты, но хозяин уверяет, что сегодня у него остановятся на ночь мушкетёры. По его словам, ночью, охраняя по очереди преступников, они будут пить вино, горланить песни и поднимут невообразимый шум. Поверьте, таверна — не лучшее место для вашего ночлега.       Лакей спешился и обвёл взглядом спутников. Все невольно повернули головы в сторону небольшой деревенской церкви, куда рукой указал Ла-Виолетт. Рядом с ней, чуть в отдалении, стоял приземистый одноэтажный дом из серого камня — скромный, но добротный, с маленькими окошками.       — Мне удалось договориться со звонарём этой церкви, — продолжал Ла‑Виолетт, чуть оживившись. — Он любезно согласился уступить нам на одну ночь две комнаты, в которых имеются вполне приличные кровати. Для Терезы он пообещал бросить соломенный тюфяк на пол. А что до нас… Лакеи, хозяин и я проведём эту ночь в конюшне — там найдётся место и сено для подстилки. А вы, госпожа маркиза, сможете отдохнуть в тишине и безопасности.        Анжелика в который раз убедилась, как предусмотрительно поступил Филипп, отправив Ла-Виолетта сопровождать её в поездке в Венецию. Этот неунывающий и общительный лакей легко находил общий язык с владельцами таверен и жителями небольших селений. Благодаря его расторопности и умению договариваться у них всегда была крыша над головой для ночлега и ужин. Не прошло и получаса, после того как они добрались до маленькой деревни, а Ла-Виолетт уже нашёл дом, где они смогут провести последнюю ночь в пути.       — Надеюсь, завтра к вечеру мы уже доберёмся до отеля на улице Фобур-Сент-Антуан, — сказала Анжелика уставшим и покрытым пылью путешественникам. — А сегодня нам вполне подойдёт и жилище звонаря.              Толпа галерников приблизилась к ним. Что-то задержало их, и покрытые пылью, в оборванных лохмотьях люди остановились рядом с каретой и повозками маркизы дю Плесси. Анжелика заметила их ухмыляющиеся взгляды. До нее донеслись непристойные шутки, которые отпускали галерники.       — На ночь это сборище загонят в сарай, — объявил Ла-Виолетт, с хмурым видом взглянув на осужденных и указав хлыстом на приземистое строение с крышей, покрытой соломой, в нескольких туазах от них. Мушкетёр, забежавший в таверну пропустить стаканчик вина, успел рассказать, что среди них есть члены банды Весельчака — шайки воров и бродяг из Нельской башни. Их удалось схватить во время последнего кровавого столкновения на Сен-Жерменской ярмарке.       Среди преступников поднялся шум. Мушкетёры наступали на них, изощрённо ругаясь и угрожающе размахивая хлыстами. В этой поднявшейся суматохе Анжелике показалось, что кто-то из заключённых крикнул:       — Маркиза ангелов!       Она резко обернулась, внимательно вглядываясь в толпу в лохмотьях.       «Нет! Что за глупости, должно быть показалось, — отмахнулась она с досадой. — Кто может окликнуть меня так? Маркиза ангелов осталась в далёком прошлом, в моём родном Монтелу».       Опираясь на руку Ла-Виолетта, она поднялась в карету. Кортеж направился к дому звонаря.

***

      Анжелике не спалось. Ночная тишина без единого звука казалась звенящей. В маленькой комнате с единственным окном тускло горела масляная лампа. В соседней комнате Флоримон заснул, как только его голова коснулась подушки. Тереза, расшнуровав корсет Анжелики, устроилась для ночлега на соломенном тюфяке в комнате, где спал Флоримон.       По мере приближения к Парижу мысли Анжелики о Венеции и встрече с Жоффреем постепенно уступали мыслям о Канторе:       «Что ждёт тебя, мальчик, рядом с отцом с такой непростой судьбой? Что предначертано тебе, маленький трубадур, сладкоголосый певец!»        Дети, вырастая, покидают родительский дом. Такова жизнь! Встретив отца, Кантор разорвал нити, связывающие его с матерью. Она больше не нужна ему. В силу своего возраста он не понимает, что происходит в её сердце. Кто знает, может быть, необычные обстоятельства его рождения так повлияли на его характер. Жизнь полна неожиданностей. Тяга к приключениям, новым открытиям завладела всеми помыслами Кантора, заполнила маленькое отважное сердце.       А Филипп! Ждёт ли он её возвращения? И почему утаил от неё свою встречу с Жоффреем? Настоял на её поездке в Венецию.       Ей удалось покорить этого сурового воина, огрубевшего в битвах. Она непременно попытается при встрече с ним прочитать в таких знакомых, но иногда непонятных взглядах его мысли. Ответит улыбкой на его насмешливую улыбку, а в минуты близости — такую нежную. Прижмётся к нему, чтобы ощутить силу его желания. Узы между ней и Филиппом настолько тесные, что позволят ей свободно проявить любовь. Он не сможет противиться её желанию.       Анжелика тяжело вздохнула. Не стоило надеяться, что супруг с нетерпением ждёт её возвращения в отеле на Фобур-Сент-Антуан. Хозяин — редкий гость в своём доме! Что принесёт грядущий день?       Мечущиеся солдаты и кони в водовороте хаоса и оглушающего грохота пушек. Обжигающий ветер войны коснулся Анжелики — перехватыватило дыхание, заставило сердце биться в отчаянном ритме. Над крепостными стенами незнакомого города поднялся густой чёрный дым, застилающий небо. В воздухе явственно ощущался тяжёлый запах крови, пороха и гари, а охватывающий страх сковал тело Анжелики, будто ледяные цепи.             Среди клубящейся пыли она увидела всадника в сверкающих латах, который оторвался от строя конных драгун и устремился к осаждённому городу — силуэт отваги на фоне алого заката.       Анжелика беззвучно закричала:       — Нет, нет!       Но её голос тонет в грохоте битвы. Всадник не слышит её. Он мчится вперёд, развевающийся плащ трепещет за спиной, словно крылья обречённой птицы.       Внезапно — ослепляющий свет, оглушающий звук разрыва ядра… Время словно замерло. Передние ноги коня согнулись, он потерял равновесие и обрушился на землю, взметая клубы пыли. Воин резко откинулся назад, сполз с рухнувшего коня и упал на выжженную землю.       Анжелика, не помня себя, бросилась к нему. Вот он — протянутая рука, пальцы судорожно царапают землю. Тоненькая струйка крови стекает с побледневших, сведённых в болезненной судороге знакомых губ. Глаза, когда‑то полные жизни и огня, тускнеют, но всё ещё пытаются найти её взгляд.       Свистящий, прерывающийся шёпот прорывается сквозь шум сражения:              «Анжелика» — зовет на помощь, звучит как последний вздох, как мольба, как признание, которое он долго хранил в сердце.       Она опускается рядом, берёт его руку в свои дрожащие ладони. Пальцы холодные, почти безжизненные, но она сжимает их крепче, желая передать ему частицу своей силы.       — Держись, — шепчет она, и слёзы, которых она не замечала, катятся по её щекам, смешиваясь с пылью и копотью. — Прошу тебя, держись…       Он пытается улыбнуться — слабая, едва заметная улыбка трогает уголки губ. Его взгляд на мгновение проясняется, в нём вспыхивает искра узнавания и чего‑то большего — любви, благодарности, прощания.       — Я… всегда… — начинает он, но слова обрываются. Рука в её ладони слабеет, взгляд устремляется куда‑то вдаль, за пределы этого мира.       Анжелика склоняется над ним, прижимает его голову к своей груди, и в этот миг весь мир вокруг перестаёт существовать. Остаются только она, он и бесконечная тишина, которая наступает после последнего удара сердца.       Анжелика проснулась и вздрогнула от охватившего её чувства щемящей непоправимой беды. Ещё во власти сонного кошмара она приподнялась в постели. Казалось, что она только-только провалилась в сон. Но было же ещё что-то, кроме этого ночного наваждения. Что разбудило её? Не двигаясь, Анжелика прислушалась. В ночной тишине раздался осторожный удар по входной двери. Осторожный и все-таки настойчивый стук. Тишина в доме… Шум не разбудил Терезу и Флоримона, спавших в соседней комнатке. Какой у служанки крепкий сон!.. У всех накопилась усталость к концу путешествия. Даже неугомонный Флоримон всё больше молчал. Отвечал на вопросы чаще коротко: «Да» или «Нет».       Молодая женщина откинула одеяло. Взгляд остановился на мерцающем пламени масляной лампы на столике у окна. Скорее всего, это Ла-Виолетт, заметив свет в окне её комнаты, решил обговорить время отправления в путь ранним утром, желая засветло добраться до Парижа. Накинув легкий пеньюар и оставив дверь в свою комнату открытой, Анжелика подошла к входной двери и отодвинула щеколду. Огромная тень шагнула из темноты и железными тисками обхватила её за талию. Не успевший вырваться крик накрыла огромная ручища. Свет в глазах погас… Темнота…              Донеслось из далёка, словно из преисподней:       — Анжелика! Что за дьявол! Да очнись ты! Это я, Николя!       Заметив, что она открыла глаза и готова закричать, огромный верзила приблизил к ней грязное, обросшее чёрной бородой лицо — в тусклом свете луны оно казалось маской самого мрака. Глаза, глубоко запавшие и горящие безумным огнём, впились в неё, а когда он обхватил её горло цепкими пальцами, в них мелькнуло что‑то звериное, беспощадное. Угрожающе он выплюнул сквозь зубы, с хрипом, от которого кровь стыла в жилах:       — Если откроешь рот и переполошишь весь дом, я заткну твою глотку вот этим! — он поднял кулак, серый, с грязными разводами, на костяшках которого запеклась кровь. — И поверь, мне не впервой…       Мерзкое чудовище держало её так, что она не могла пошевелиться. Во рту пересохло, ноги стали ватными, а по вискам струился ледяной пот. Анжелика не двигалась, затаила дыхание, надеясь, что ослабнут руки, обхватившие её, — но хватка лишь усиливалась, будто он упивался её страхом.       — Обещаешь не поднимать шума?! — процедил сквозь зубы верзила. Его дыхание, смрадное и горячее, обожгло ей щёку.       Анжелика прикрыла глаза в знак согласия — медленно, с дрожью, будто каждое движение давалось ей через силу.       — Боже мой… — выдохнула она, освободившись от железных объятий. Её голос дрогнул, как натянутая струна, перед тем как лопнуть.       — Так‑то лучше! — мерзкий гость опустил руку на её обнажённое плечо, сжал так, что на коже наверняка останутся синяки. — Узнала меня? Уверен! Ты должна узнать меня! Я же Николя из Монтелу…       Молодую женщину передёрнуло от отвращения, как только она почувствовала удушающий запах мужского пота, исходящий от лохмотьев, пропитанных грязью и чем‑то ещё — гнилостным, звериным. Удивительно, но усилием воли ей быстро удалось взять себя в руки, подавить дрожь, сжать кулаки так, что ногти впились в ладони.       — Помнишь, как мы в детстве тебя называли «Маркизой ангелов»? — голос преступника стал тише, но от этого ещё страшнее. — Это я окликнул тебя на площади, но ты даже не обратила внимания… А мне всё же удалось проследить за тем, как твоя карета подъехала к этой жалкой лачуге. Я давно ищу встречи с тобой наперекор проклятой моей судьбе — будто сама смерть ведёт меня к тебе.       — Немедленно отпусти меня! — прошипела Анжелика, сжав губы от гнева. — Как ты посмел сюда явиться?! Что тебе нужно?!       Чертыхаясь, Николя нехотя убрал руку и немного отступил, но его глаза не отпускали её — он изучал её, оценивал, словно решая, стоит ли игра свеч.       — Ради тебя сегодня я подпилил цепи! — воскликнул он с жаром, и в его глазах вспыхнул безумный огонь, от которого по спине Анжелики пробежал ледяной озноб. — Готовился к побегу, как только мы двинулись из Парижа… Но вечером, увидев тебя на площади, я решил больше не откладывать задуманное. Понимаешь, я должен был тебя увидеть! Должен был услышать твой голос, коснуться тебя — даже если после этого мне суждено сгинуть! Я бежал не от стражи — я бежал к тебе, Анжелика. И теперь ничто не заставит меня уйти, пока я не получу то, что мне принадлежит…       Ажелика узнала Николя. Это уже был не худенький живой мальчуган, хвастунишка и болтун, каким он остался в её памяти. Казалось, в нём теперь не было ни унции жира. Только широкие плечи, прикрытые грязными лохмотьями, выдавали в нём бывшего крестьянина. В вырезе грязной оборванной рубашки виднелась смуглая, заросшая черными волосами, грудь.       — Какое безрассудство! — воскликнула она.        Страх ушёл. Нельзя боятся того, кого знаешь с детства… Подумать только! В какое чудовище жизнь превратила маленького пастушка, её приятеля из Монтелу!        — Тебя поймают и повесят! Почему… почему ты ушел из Монтелу?!       Он заговорил исступлённо:       — В моей жизни была только ты, понимаешь, только ты — дочь сеньора, мадемуазель Анжелика! — свистящим шёпотом проговорил Николя, всматриваясь в её глаза. Взгляд, страшный, без тени улыбки, мольба, лишённая всякой двусмысленности, на какое-то время лишили Анжелику дара речи.       — Как теперь помню тебя с босыми ногами, в старом платье, с веточками в волосах, на тропинках Ньельского леса. А когда ты вернулась в Монтелу из монастыря Урсулинок, такая взрослая, красивая, то даже не узнала меня на конюшне твоего отца, барона де Сансе. Твои глаза смотрели сквозь меня. Для тебя я был пустое место, лакей, грязь под ногами!        Бросая отрывистые слова, Николя медленно и тяжело дышал.        — А я опустил тогда голову, не в силах это выдержать. Как я тебя в тот день проклинал и в то же время мечтал сжать в своих объятиях!       У Николя был взгляд человека, которому нечего терять в про’клятой жизни.       — А потом ты уехала в Тулузу, чтобы выйти замуж за колченогого колдуна! — с горечью воскликнул он. — Я был как сумасшедший, уже не сомневался, что потерял тебя навсегда… Скажи, ты ни разу не вспомнила обо мне за все эти годы?!       — Ты болтаешь вздор, Николя! — возмутилась потрясённая Анжелика. — Я никогда не могла быть твоей!       — Но сегодня тебе придется выслушать меня! — одержимые слова, как плевки, вырывались из сведённого в жестокой ухмылке рта. — Ради того чтобы увидеть тебя, я рискнул своей жизнью! Если меня поймают, то вздёрнут на верёвке.       Николя принялся ходить взад и вперёд по комнате, не спуская с неё горящих страшных глаз. В нём угадывался хищник — безжалостный, жестокий.       — Я не желал возится с землей, скотом и покинул Монтелу после твоего отъезда, — заговорил он приглушённым голосом. — Набрёл во время скитаний на банду в лесах Анжу. Кого только в ней не было: бывшие наемные рабочие, крестьяне с севера, беглые каторжники, солдаты-дезертиры, бандиты с Нового моста в Париже. Они грабили путников на дороге из Парижа в Нант, перерезая бедолагам горло, насилуя женщин. Оставались в живых очень немногие, кому удавалось сбежать. Но в лесах хорошо, пока тепло. Вот я зимой и решил добраться до Парижа. Шел осторожно, прятался в заброшенных домах, канавах, лодках. Таился как преследуемый, загнанный охотниками, зверь.       — Ты пал… так низко, стал бандитом, убийцей! — закрыв лицо ладонями, горько произнесла Анжелика       — Но это еще не все, — усмехнулся Николя. — Многие в Париже наслышаны о банде Весельчака из Нельской башни. Та вот, Весельчак — это я! Это мне пришло в голову занять развалины Нельской башни. Я превратил её в своё логово. Мои люди работали на Новом мосту. Дьявол всех возьми! Сколько на нём безмятежных зевак! Они настолько беззаботны, что позволяют срезать свои кошельки. Знатные дамы, желающие навестить своих подруг в предместье Сен- Жермен или духовника в монастыре Валь-де-Грас, расплачивались за проезд звонкой монетой. Состоятельных горожан, рискнувших поздним вечером выйти на улицы города, мои люди ловко освобождали от лишнего груза плащей и содержимого карманов. И поделом им! Ночной Париж — это притон попрошаек, нищих и грабителей, где на каждом шагу можно наткнуться на нож убийцы!       Анжелика невольно попятилась под волчьим взглядом Николя.        — Теперь ты знаешь обо мне всё! — устремленный на нее взгляд глубоко посаженных карих глаз, исступленные слова ужаснули Анжелику. — Ради того, чтобы увидеть тебя рядом, я решился сегодня разбить свои цепи, — Николя, протянув руки, шагнул к Анжелике. — Почему ты молчишь? Ты боишься меня?!       — Не прикасайся ко мне, не подходи! — отшатнулась от него Анжелика.       Но Николя бесцеремонно обнял ее за талию.        — Нет! — отрезала Анжелика и скинула руку.        — Ты что? Это же я, Николя, сын папаши Мерло из Монтелу.        — Нет, нет! — пятясь от него, выкрикнула Анжелика. — Для меня Николя давно умер! А ты убийца! Твои руки в крови!       Она рванулась к двери, но Николя опередил её, закрыв собою проход.       — Ты не можешь так со мною поступить! — прошипел он угрожающе. — Я никогда не забывал тебя! Несметное количество раз обладал тобой в своих снах — каждую ночь, снова и снова! Всегда любил тебя! Позволь мне, моя девочка… Позволь взять то, что принадлежит мне по праву!       Он шагнул к ней. В его глазах сверкнуло безумие. Схватив за плечи, он резко дёрнул вниз сорочку и пеньюар. Раздался резкий треск рвущейся ткани. Анжелика почувствовала себя беззащитной перед огромными руками, которые, словно железные тиски, держали её. Ей хотелось закричать, но горло сдавило так, что она не смогла издать и звука — лишь безмолвный ужас застыл в её широко раскрытых глазах. Она вытянула руки, отчаянно пытаясь оттолкнуть бандита, но каждый толчок лишь распалял ярость Николя. Несмотря на сопротивление, ему удалось обнажить её грудь. В его голосе смешались угроза и мольба, хриплый шёпот резал слух:       — Ну позволь мне, позволь… Смерть, как я хочу тебя! Я с ума сойду, если не получу тебя сейчас!       Внезапно он отпустил её, резко оглянувшись на дверь, распахнувшуюся с оглушительным грохотом. Влетевший в комнату Ла‑Виолетт с яростным рыком отшвырнул Николя от Анжелики — тот отлетел к стене, ударившись затылком. Не давая ему опомниться, Ла‑Виолетт нанёс мощный удар кулаком в челюсть — голова Николя мотнулась в сторону, из разбитых губ потекла струйка крови.       Отшатнувшись от них, Анжелика подбежала к окну, на ходу дрожащими руками натягивая на себя изодранную сорочку и пеньюар.       — Сукин сын! Похотливый дьявол! По твоей шее плачет верёвка! — прорычал взбешённый Ла‑Виолетт. Его удары следовали один за другим — тяжёлый кулак врезался в рёбра, в живот, в лицо. Николя, пытаясь прикрыться руками, рухнул на пол, корчась от боли. Каждый удар отзывался глухим стоном.       — Убирайся, Николя! — закричала Анжелика. — Отпусти его, Ла‑Виолетт! Довольно!       Лакей маркиза дю Плесси, тяжело дыша, нехотя отступил от избитого бандита. Тот, шатаясь и держась за стены, с трудом поднялся и, пошатываясь, шагнул к двери. Из его разбитого рта доносилось хриплое, прерывистое дыхание.       — Далеко ему не уйти! — со злорадством произнёс Ла‑Виолетт, пытаясь отдышаться. Он вытер тыльной стороной ладони пот со лба, глядя вслед Николя с неприкрытой ненавистью. — Рано или поздно он заплатит за всё.       Как только бандит скрылся в темноте, оставив дверь распахнутой настежь, Анжелика без сил опустилась на подоконник.       С улицы через несколько секунд донеслось: «Стой… стреляйте… вот он!» Оглушающий грохот мушкетных выстрелов разорвал тишину сельской ночи. Раздался громкий захлёбывающийся собачий лай. Его подхватили ещё несколько соседних псов, перекрывая крики и топот сапог под окном.       — Нееет! — Анжелика бросилась к двери.       — Госпожа маркиза! — донеслись вдогонку слова Ла-Виолетта. — Ему не уйти! За побег его ждёт виселица…       Он побежал за ней и вскоре догнал Анжелику, которая уже стояла у неподвижного тела на дороге. Одновременно с ним подошли несколько мушкетёров.       — Тереза проснулась от шума в вашей комнате и решила, что это грабитель, — заговорил он, обращаясь к молодой женщине, голос его звучал глухо, будто издалека. — Она незаметно выбралась из дома и поспешила в конюшню, чтобы разбудить всех. Флипо побежал за мушкетёрами в таверну, а я — в дом.       Рассказывая, Ла-Виолетт указал рукой в сторону строения с освещёнными окнами.       — Госпожа маркиза, вам лучше вернуться в дом! Тереза уже спешит к нам.       К ним бежали кое‑как одетые Тереза и Флипо.       — Это Каламбреден — известный негодяй, король карманников и воров с Нового моста, один из самых опасных главарей бандитских шаек в Париже! — сказал один из мушкетёров, оглядывая всех с холодным, бесстрастным видом. Он перевернул лежащее на дороге тело — движение вышло резким, безжалостным.       — Это Николя Мерло из Монтелу, — прошептала Анжелика, не отрывая глаз от неподвижного тела. В её голосе не было ни слёз, ни гнева — лишь глубокая, всепоглощающая пустота. Она тяжело вздохнула, и этот вздох прозвучал как прощание с чем‑то, навсегда утраченным. Медленно, словно каждое движение давалось ей с нечеловеческим усилием, Анжелика побрела к дому — спина прямая, но плечи опущены под неожиданным ударом судьбы, которую уже не изменить.       Восход разливал розовый свет над черепичными и соломенными крышами — но теперь этот свет казался Анжелике насмешкой судьбы, бездушным свидетельством того, что мир продолжает жить, словно ничего не случилось. В маленьких подслеповатых окнах появились отсветы свечей, зажжённых просыпающимися жителями деревни, — а в душе молодой женщины царила непроглядная тьма. Её шатало от усталости после бессонной ночи, наполненной страшными событиями, — каждая минута будто высасывала из неё остатки сил, оставляя лишь горькую пустоту. Николя больше нет! Мысль эта билась в голове. Его тело, вероятно, закопают где‑нибудь у дороги или в лесу — без молитвы, без последнего слова тех, кто мог бы вспомнить о нём с теплом. Просто ещё одна жертва жестокого мира, стёртая с лица земли, словно её и не было.       Каторжники без главаря отправятся дальше, в Марсель, чтобы стать единым целым с галерами короля Франции — их жизнь, такая же жестокая и беспросветная, потечёт своим чередом. А память о Николя растворится в ветре, в пыли дорог, в шёпоте волн, бьющихся о борта проклятых галер.       Мысли Анжелики больше не блуждали в воспоминаниях о Монтелу, об ушедшем навсегда детстве. Ещё один призрак прошлого покинул её — но не легко и безболезненно, а с кровавым следом в душе, с ощущением, что вместе с ним ушла частица её самой.       Раннее утро… К вечеру они доберутся до отеля маркиза дю Плесси в Париже. Но даже эта мысль не принесла облегчения.