С тобой и без тебя

      Огонь в камине мягко мерцал на длинных обгорелых поленьях, изредка потрескивая и выбрасывая крошечные искры, которые тут же гасли в воздухе. В гостиной на Фобур‑Сент‑Антуан царил уютный полумрак, разбавленный золотистым светом нескольких свечей в старинном бронзовом канделябре. Их пламя подрагивало от лёгкого сквозняка, рисуя причудливые тени на стенах, увешанных фамильными портретами в массивных золочёных рамах. Отель наполнился тихими звуками: лакеи убирали посуду в трапезной после ужина — слышно было, как тонко позвякивают тарелки и серебряные приборы; служанки пробегали по галерее со стопками чистого белья, перебрасываясь вполголоса короткими фразами.       Анжелика, устроившись в глубоком кресле с высокой резной спинкой, откинулась на мягкую обивку и закрыла глаза. Накопившееся к концу дня напряжение постепенно покидало тело, уступая место блаженной расслабленности. Накануне вечером, после возвращения из длительного путешествия, её встретили мэтр Молин и дворецкий. Выходя из кареты, она вздохнула с облегчением — конец пути. Дом встретил её гулким эхом пустых комнат. Филипп и Арман находились в военном лагере в лесах Сен‑Жермена, который разбили по приказу короля. Армия готовилась к продвижению к границам Фландрии. Младший сын с Барбой остались в Плесси.       Бесшумно открылась дверь. В комнату вошёл управляющий Молин.       — Вы позволите, мадам?       — Проходите, Молин! Вам не спится?       «Время летит, — Анжелика обратила внимание на то, как изменился управляющий за последние три‑четыре года. — Молин постарел: поседели волосы под тёмной шапочкой, появились старческие морщины на лбу и глубокие складки в уголках губ. Только взгляд по‑прежнему живой и цепкий».       Рассматривая управляющего, она молча указала ему на соседнее кресло. Мэтр, устраиваясь в нём, взглянул на Анжелику поверх роговых очков и положил на столик у камина стопку счетов.       — Мадам, я должен доложить вам о состоянии ваших финансов.       Заметив, как помрачнело лицо управляющего, Анжелика догадалась, что он явился не с самыми приятными новостями.       — В чём дело, Молин?       — Буду краток! Мне нечем вас порадовать! — заговорил он, как обычно, обстоятельно и неторопливо. — Расходы господина маркиза в последнее время поражают моё воображение. Я вынужден сообщить вам, что его расточительность нанесла сокрушительный урон вашему состоянию. Одна только роскошная палатка обошлась в две тысячи ливров, а для перевозки багажа мессира пришлось купить несколько мулов. Он приобрёл дорогую золотую и серебряную посуду, восточные ковры, мебель из ценных пород дерева…       Анжелика резко развернулась к Молину. От прежнего спокойного и созерцательного настроя не осталось и следа. Её глаза сверкнули гневом, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки — внутри всё закипало от возмущения.       — Постойте, мэтр! — воскликнула она, перебивая его. — Зная о тяге Филиппа к роскоши, право распоряжаться финансами я доверила именно вам! И что же? Вы сидели сложа руки и позволили своему сеньору использовать моё состояние для удовлетворения его желаний!       — Он мой господин! — управляющий развёл руками. — Да и мессир привык приобретать всё в долг, не задумываясь о последствиях. Кредиторы, пользуясь его беспечностью, предоставили ему значительные суммы под чудовищные проценты.       Анжелике казалось, что она вот‑вот задохнётся от негодования. Кровь прилила к лицу, дыхание участилось, а в груди нарастала волна ярости — она едва сдерживалась, чтобы не сорваться на крик. После небольшой паузы, мрачным голосом, с дрожью в голосе, она спросила управляющего:       — О каких ещё безумствах Филиппа вы не успели рассказать мне?       Молин тяжело вздохнул.       — Несколько породистых скакунов, приобретённых недавно мессиром, обошлись в круглую сумму, — сообщил он, коротко взглянув на неё. — А мушкетёры из его свиты щеголяют в новых светло‑жёлтых мундирах и в белых кожаных кюлотах. И всё это, нет сомнений, тоже оплачено из его щедрого кошелька — как, впрочем, и шпаги с серебряными гардами, и перевязи из дорогой кожи. И это далеко не все приобретения и траты господина маркиза: накопились и его крупные карточные долги. Чтобы избежать высоких процентов, мне пришлось заплатить по грабительским счетам. На оплату ушла почти вся сумма, которую вы мне доверили для капитана Гинана. Его корабль так и не отправился в Санто‑Доминго за какао, перцем и другими товарами для ваших лавок и перепродажи. Должен сказать, что заканчивается и древесина ценных пород дерева для королевских мануфактур, которую он доставляет каждый год из Мартиники.       Анжелика побледнела, её губы дрогнули, но она заставила себя сохранить видимость самообладания. Внутри же бушевала буря: разум отказывался принимать масштабы ущерба, нанесённого легкомыслием Филиппа. В висках застучала кровь, а мысль о том, сколько трудов и надежд пошло прахом, причиняла почти физическую боль. С трудом сдерживая эмоции, она процедила сквозь зубы:       — Вы осознаёте, к каким последствиям привели эти траты? Весь мой план по расширению торговли рушится из‑за прихотей вашего господина!       Резко развернувшись к управляющему, маркиза дю Плесси произнесла с едкой иронией:       — Молин, вы, должно быть, приобрели ящик Пандоры! Открыли его и одну за другой извлекаете неприятности!       — К сожалению, мне нечем порадовать вас!       Продолжая хмуриться, мэтр договорил: — Да и ваш отец… Ничто не предвещало ухудшения его здоровья. Он ждёт вас. Его силы на исходе.       В комнате наступила тягостная тишина, которую нарушал только утихающий треск догорающих дров. Анжелика не могла припомнить, когда в последний раз её охватывало такое же чувство безысходности — но теперь безысходность лишь разожгла в ней гнев. Не в силах усидеть на одном месте, она резко поднялась и сделала несколько быстрых шагов, глубоко вдыхая, чтобы обуздать бурю внутри.       — Капитан Гинана должен отправиться в Вест‑Индию, — произнесла она твёрдым голосом, резко оборачиваясь к Молину, — даже если мне придётся для этого потратить последние экю!       Она шагнула ближе, глядя прямо в глаза управляющего.       — А вы, Молин, сделаете для этого всё возможное и невозможное. Капитан — опытный моряк и торговец. Его репутация авантюриста в нашей теперешней ситуации только нам на руку. Чтобы спасти положение, только он способен пойти на риск и отправиться в опасное плавание в конце сезона. В кратчайшие сроки необходимо снарядить корабль, закупить все необходимые товары, которые он сможет выгодно продать в Вест‑Индии.       — Не уверен, что капитан сумеет за такой короткий срок нанять надёжных матросов, — заметил Молин с досадой; на его озабоченном лице промелькнула тень сомнения. — Вам известно, что командный состав важен, как и тоннаж корабля.       — Так пусть он займётся этим уже завтра! — воскликнула Анжелика. — Прежде чем отправиться в Плесси, я должна уже знать, что он выйдет в море. И нельзя забывать, что зимние шторма не заставят себя долго ждать — а значит, каждый час на счету.       Она опустилась на стул у окна и, закрыв глаза, откинула голову на высокую спинку. Её дыхание постепенно выравнивалось. После длительной паузы она заговорила уже спокойным голосом:       — Надеюсь, в Монтелу в сундуке Фантины ещё хранится моё старое платье с голубыми бантиками.       И неожиданно негромко рассмеялась — но это был смех без радости. Молин с удивлением взглянул на неё. Она подняла голову и, казалось, только в эту минуту вспомнила о присутствии управляющего в комнате. Бросив на него короткий взгляд, она усмехнулась.       — Если корабль Гинана не отправится к берегам Вест‑Индии в этом сезоне и не вернётся с товаром весной, моему мужу ещё придётся лицезреть меня в этом платье, — сказала она с мрачным удовлетворением. — Новые наряды и драгоценности, возможно, станут для меня недоступной роскошью… Но это будет наименьшей из наших бед.

***

      Юный Бевиль с особым изяществом взмахнул шпагой, и ножны отлетели в сторону. Арман попытался сделать тоже самое, но у него ножны застряли в середине шпаги. Фехтовальные приемы он усвоил отлично и собирался их использовать в поединке с тринадцатилетним Бевилем, адъютантом своего отца. В начале поединка, когда Арман нападал, Бевиль умело парировал удары, стараясь усыпить бдительность противника и терпеливо ожидая, когда он устанет. Но сын маршала дю Плесси вошёл во вкус и забыл про осторожность. Тогда раздосадованный Бевиль, считая Армана слишком слабым противником, не стоящим внимания с его стороны, ударил по его шпаге с такой силой, что выбил клинок из рук мальчика. Быстрым движением Арман успел поднять шпагу, но на какое-то время все же остался беззащитным. Этого оказалось достаточно для подростка. Приставив защищённое острие к груди мальчика, юнец пренебрежительно бросил:       — Тебе еще рано со мной тягаться!       Однако, заметив, что из своей палатки вышел маршал дю Плесси, он примиряюще добавил:       — Прекратим схватку!       До Филиппа донеслись слова его младшего адъютанта. Усмехаясь, он подошел к сыну, застывшему в поникшей позе.       — Твоя рука, Арман, еще не привыкла к клинку.       Мальчик, краснея, еще ниже опустил голову, удерживая в руке потрясающую шпагу, украшенную золотым и серебряным орнаментом, — подарок отца.       — Судя по ударам, ты злишься, — невозмутимо произнёс Филипп, опустив руку на плечо сына. — А этого не следует делать. Ты желаешь победы, но желать — это еще не значит получить! Жизнь не научила тебя, что победа не всегда достаётся тем, кто идет напролом!       Арман вспыхнул и резко поднял голову, не проронив ни слова. Отец стоял перед ним со слегка откинутой назад головой. В его взгляде Арман не заметил ни малейшей искорки веселья.       — Нет ничего постыдного в том, чтобы трезво оценивать силы противника! А твоей шпаге не хватает скромности. Она любит обнажаться. Должен еще раз напомнить тебе о дисциплине. Надеюсь, ты не забыл: военный лагерь — это не лучшее место для поединков!       — Я оправдаю ваши надежды, отец! — с замирание сердца произнёс мальчик. Отец, мужественный и отважный, вызывал у Армана благоговейный трепет. По счастливому стечению обстоятельств, он ещё и жил вместе с ним в роскошной трёхкомнатной палатке. Пол в ней был устлан коврами, а низкие восточные диваны располагали к отдыху на многочисленных подушках.       Филипп с трудом сдержал улыбку: его сын в своём тёмно-синем бархатном костюмчике с кружевами и в широкополой шляпе с белым плюмажем отчаянно старался выглядеть взрослым.       — Вы ещё будете гордиться мной! — сказал Арман, стараясь придать своему голосу уверенность.       — Я отправляюсь в Париж, — уже улыбаясь, обратился к нему маркиз дю Плесси. — Не хочешь поехать со мной? Флоримон вернулся из путешествия.       Арман резко поднял голову. Взрослая серьезность вмиг согнала задорную мальчишескую улыбку на лице.       — Уверен, он расскажет тебе много интересных историй. И твоя… — Филипп запнулся. Он чуть было не нарушил обещание, данное Анжелике. Только она расскажет Арману через несколько лет, что она — его родная мать.       «Зачем все эти тайны?» — с досадой поморщился он.       — Вы не виделись несколько месяцев, — произнёс он с замешательством в голосе. — Мадам Анжелика… ждёт тебя.       — Нет! — Арман бросил на отца знакомый непроницаемый взгляд. — Я останусь в лагере, если вы позволите, отец, — глаза мальчика сузились от недовольства.        С некоторых пор Филипп подозревал, что Арман недолюбливает Анжелику. Не стоило настаивать на встрече.       — Что ж, в следующий раз, так в следующий раз, — согласился он, поправляя белый воротничок курточки Армана. — Ла-Виолетт позаботится о тебе.

***

      Анжелика перевела унылый взгляд с нескольких внушительных столбиков золотых монет, отложенных для капитана Гинана, на жалкую стопку ливров — более чем скромный остаток, которым ей придется довольствоваться долгое время. Утром после ночного сна ей хотелось понежиться, потянуться, зарыться поглубже в подушки, но пришлось наскоро позавтракать и заняться скрупулёзной проверкой счетов. День оказался не лучшим. Плачевные результаты привели, как следствие, к невеселым размышлениям.       «Несносный Филипп!» — возмущение вновь охватило ее. Из-за его тяги к роскоши придется надолго позабыть о новых начинаниях и вложениях в проекты. Молодая женщина откинулась на спинку стула и уставилась в одну точку застывшим взглядом.       Филипп, Филипп… Как часто при взгляде на него у неё сжималось горло. Воспоминания сохранили и ощущение застенчивости и восхищения, которое у неё появилось при первой встрече с кузеном. Он был таким красивым подростком! Перед мысленным взором Анжелики возник юный Филипп в костюме из тонкого серого сукна с белоснежными кружевными манжетами. Всегда и в любой ситуации он стремился выглядеть изящно и элегантно и сохранил свои утончённые привычки. Какой силой духа надо обладать, чтобы утро перед сражением встречать в роскошной палатке наперекор всем тяготам войны: грязи, вшам, виду крови, виду мёртвых и изувеченных тел! И шагнуть навстречу смертельной опасности в украшенной серебряной кирасе, с белоснежными манжетами. Он никогда не перестанет быть знатным сеньором с унаследованной от предков тягой к роскоши. И за это она его тоже любила.        Как странно — она не могла больше злиться на него. Когда же наступит их ночь? Ночь, полная ласк, поцелуев, признаний, повторяемых вновь и вновь, недолгого сна без сновидений и пробуждений, отдаваемых любви.       Тишину в отеле, привычную после утренней суматохи, нарушили голоса с первого этажа. Еще ранним утром Анжелика приказала дворецкому отклонять всех визитеров. Она поднялась из-за стола, переложила монеты в два кожаных мешочка и убрала в сейф. Досадуя на забывчивость и неисполнительность лакеев, она открыла дверь в галерею и сделала несколько шагов к перилам лестницы.       Маркиз дю Плесси стоял у парадных дверей отеля и властным голосом отдавал распоряжения встречающему его дворецкому.       — Филипп, у вас такой вид, словно все тяготы мира легли только на ваши плечи, — не удержалась Анжелика от шутки, наблюдая, как он медленно поднимается по лестнице.       Изысканно одетый, он в одной руке держал широкополую шляпу, а другая рука обхватила эфес шпаги. Холодно учтивый взгляд остановился на ней.       — Прошло два дня после нашего возвращения. У вас не возникло желания увидеться после нашей разлуки?       — Я был немного занят! — небрежно ответил Филипп. На его губах появилась снисходительная усмешка. — Король увлекся войной! Количество войск увеличивается. Кто-то должен заниматься формированием полков, их снаряжением. Я солдат короля, а жизнь солдата — это война. Но уверен, что это вам неинтересно!       В тоне, каким были сказаны слова, Анжелика уловила лёгкую издёвку.       — Запах пороха, грохот орудий и стремление к военной славе, очевидно, заставят вас позабыть вкус иных побед, — произнесла она с лёгкой грустью.       Её сердце не желало замечать иронии в словах мужа. Оно забилось быстрее, как только она услышала неторопливый, глубокий голос.       — Моё присутствие опровергает ваши слова, — невозмутимо произнёс он. — И к чему эта философия? Я далёк от неё!        Филипп вошёл в комнату, на ходу расстёгивая плащ с меховым воротником. Бросил перчатки на стол и повернулся к Анжелике. Его взгляд медленно прошёлся по ней, охватив всю её фигуру, — от головы до ног.       — Я должна поблагодарить вас, Филипп! — с улыбкой произнесла Анжелика, наблюдая за ним. Её охватило чувство уверенности, которое всегда возникало рядом с ним. Жизненная сила, исходившая от Филиппа, находила в ней всегда отклик. — Хорошо, что вы уговорили меня поехать в Венецию!       В глазах Филиппа вспыхнуло голубое пламя.       — Как граф де Пейрак? — спросил он со знакомой ласково-насмешливой интонацией.       — Он почти не изменился, а возраст его только красит! — невольно вырвалось у Анжелики. Сдержанность и отрешённость Филиппа после долгой разлуки вызвали у неё лёгкую досаду. — Он полон энергии! В нём по-прежнему сильна жажда жизни!       — Похоже, вы обрели друг друга! — с легкой издёвкой в голосе произнёс маркиз дю Плесси, пристально рассматривая жену. — Ренегат Рескатор наделён всеми достоинствами?        У Анжелики закралось подозрение: не насмехается ли он над ней.       — Жоффрей — это прошлое! У вас не должно быть в этом сомнений! — сказала она сразу, без раздумий. — Уверена, что мы сможем жить полной жизнью и обрести счастье в нашем браке, — слова сорвались с её губ так легко и быстро, словно они только и ждали этой минуты.        Анжелика постаралась, чтобы её голос звучал твёрдо. Заметив, как внимательно и настороженно Филипп смотрит на неё, она подошла к нему вплотную и на мгновение прижалась лбом к прохладному бархату его камзола.       — Как ваше путешествие? — глухо спросил он, прикрыв глаза и усилием воли заставив себя не думать о прекрасных изгибах тела, умелых губах и руках, которые ласкали его когда-то в тишине ночи.       — Путешествие оказалось замечательным, да и погода радовала нас, — ответила Анжелика, немного отстранившись. — Венеция действительно стоит того…       — А у меня вот иные сведения! — прервал её Филипп, его голос прозвучал вкрадчиво. — Будьте любезны, скажите, что вас заставило открыть дверь опасному негодяю, одержимому дьяволом? — спросил он уже с нарастающим гневом. — Я только что от лейтенанта полиции де Ла Рени. Мне удалось выяснить, что этот галерник, которого вы впустили глубокой ночью в дом, в котором остановились для ночлега, один из гнуснейших бандитов Парижа. Меня преследует одна мысль. Мадам, я хотел бы знать, что вас связывает с ним?!        Маркиз дю Плесси отошёл от жены на несколько шагов в сторону и окинул её суровым взглядом.       — Ничего! — решительно заявила Анжелика. — Как вам только могло прийти такое в голову? Это был Николя Мерло — сын одного из вилланов моего отца. Мы виделись с ним последний раз в Монтелу ещё перед моим отъездом в монастырь Урсулинок в Пуату много лет назад.       — Так почему же открыли дверь? — выплюнул слова Филипп.       — Поверьте, это всего лишь досадное недоразумение, — воскликнула Анжелика, стараясь подавить нарастающее раздражение. — Я готова признать, что это была непростительная беспечность, вызванная усталостью после долгого путешествия. Открыла дверь, предполагая, что за ней стоит Ла-Виолетт или другой лакей. Не стоило вашему слуге рассказывать об этом досадном происшествии. Но всё же обошлось!        Маркиз дю Плесси нахмурился и покачал головой. Наступившую тишину нарушили его шаги. Он прошёлся по комнате и уселся на диван. Анжелика приблизилась к нему и, тяжело вздохнув, присела рядом. День не задался с самого утра.       — Филипп, мне Молин рассказал о ваших огромных долгах, — заговорила она после длительной паузы. — Ваше безрассудство просто поражает! Владеете прекрасным замком и обширными землями в провинции, но из-за вашей расточительности наступит время, когда лишитесь всего!       У Анжелики невольно вырвался жест обиды и бессилия.       — Ваши расходы несоизмеримы с нашими доходами! Иногда мне приходит в голову, что для вас важны только три вещи: война, охота и карты.       — Я вынужден содержать полк, — Филипп и бровью не повёл. — Вы не задумывались, сколько приходится тратить при дворе? Посещая Версаль, я должен соответствовать требованиям короля.       — Это настоящее безумие! — растерянно произнесла Анжелика. — Вы перепродаёте должности, которые вам дарит король, чтобы оплатить карточные долги. Но зачем вы играете?       — Мадам, а вас ослепляют деньги! — невозмутимо возразил маркиз дю Плесси. — К чему такая расчётливость и скопидомство?       — Не продолжайте, Филипп! — у Анжелики перехватило дыхание. — Вы, как упрямый мул, неохотно расстаётесь со своими желаниями. Из-за вашего мотовства мы с детьми будем спать на соломе и утешать себя только одной мыслью о принадлежности нас к знатному роду дю Плесси-Бельер.        Маркиз дю Плесси досадливо отмахнулся.       — Я доверяю вашим познаниям о природе мулов, — произнёс он с притворным смирением. — Нет сомнений, что вы знакомы с повадками этих созданий. Ведь ваше детство прошло рядом с ними. Я еще помню, что знатный барон де Сансе, ваш отец, увлекался их разведением.       Анжелика заметила, как насмешливо блеснули его глаза.       — Да, я, как и отец, умею считать деньги! — отшатнувшись от мужа, она оскорбленно поджала губы. Филипп воспользовался моментом, чтобы унизить её, напомнив о низменных, как он считал, занятиях её отца. Не подозревая об их плачевном финансовом положении, считает её мелочной и скупой. — В нашей семье кто-то должен это делать! — с раздражением договорила она.       Однако после наступившей продолжительной паузы спросила уже миролюбивым тоном:       — Мы ссоримся, Филипп?       Он промолчал.       — Почему с вами не приехал Арман? Вам не пришло в голову, что я жду встречи с сыном после такой длительной разлуки?       — Он отказался поехать со мной, — ответил Филипп, нахмурившись. — А я не счёл нужным настаивать. Не догадываетесь, что у него могут быть на это причины?       — Что вы хотите сказать?       — Со своими тайнами вы рискуете потерять доверие сына. Арман непременно желает казаться старше своих лет, но он всё ещё ребёнок, который нуждается в любви матери.       — Вы сомневаетесь, что я люблю Армана?       — Я не сомневаюсь, что вы любите сына.        Маркиз дю Плесси некоторое время молча разглядывал Анжелику, а затем предположил:       — Возможно, он догадался о тайне своего рождения, которую вы так тщательно скрываете. И, не понимая причину, злится.       — Филипп, я хочу увидеть его. Он мой сын, плоть от плоти моей.       — И мой!       Анжелика нерешительно пообещала:       — Я поговорю с ним и постараюсь объяснить, что он не должен обижаться на меня за…       Но муж прервал её:       — Сударыня, следует рассказать ему правду.       И, вероятно желая сменить тему, спросил уже миролюбивым тоном:       — Вы останетесь в Париже? Так и не рассказали о ваших дальнейших планах.       — Я возвращаюсь в Плесси, — ответила Анжелика, всё ещё хмурясь и не глядя на него.        Она бросила взгляд на циферблат изящных часов, висевших у неё на поясе. Молин уже должен был вернуться после встречи с капитаном Гинаном.       — Мой отец болен, его здоровье вызывает опасения, — пояснила она.       Филипп медленно повернулся к Анжелике. Долгим испытующим взглядом всматриваясь в её хмурое лицо, он наклонил голову. Затем двумя пальцами коснулся её подбородка и властным движением приподнял его.       Она с удивлением взглянула на Филиппа.       Заметив это, он улыбнулся и вздохнул.       — Должен признаться, я устал от неопределённости, — неожиданно сказал он. — Потерял уверенность в подлинности ваших чувств ко мне.       — Когда же наступит такое время, когда нас не будет разделять ваша недоверчивость? — с грустью спросила Анжелика.        Филипп неожиданно улыбнулся и, потянувшись к ней, крепко обнял, прижав её лицо к бархату своего жюстокора. Руки молодой женщины оказались прижатыми к его груди. Он погладил её волосы. Анжелика ощутила лёгкое прикосновение его губ к волосам. Ей уже не хотелось покидать этих объятий, объятий сильного мужчины, пахнувшего смесью аромата рисовой пудры и запаха дорогой кожи.       — Вы останетесь на ночь? — голос с грудными интонациями прозвучал в опасной близости от Филиппа.       Отстранившись, он встретил взгляд, наполненный призывной нежной лаской. Ничего в это мгновение он так не желал, как устремиться навстречу этому зову.       «Опасная слабость», — пронеслось в голове.       — Нет, сударыня! Мой конь отдохнул, пора в путь, — он уверенно поднялся, взял ее за руку и слегка прикоснулся губами.       — Берегите себя, Филипп! — лицо Анжелики смягчилось, она улыбнулась.       — Не требуйте от меня большего, чем я могу дать! — губы маркиза дю Плесси исказила улыбка, одновременно нежная и насмешливая. — Моя жизнь принадлежит королю. Нам не изменить предначертанного нам судьбой!

***

      Плесси встретил Анжелику осенними приглушёнными красками, которые вскоре поблекли в череде дождливых дней. Небо затянуло свинцовой пеленой, и редкие лучи солнца лишь на мгновение пробивались сквозь тучи, чтобы тут же угаснуть. Дождевые капли громко стучали по крышам. Завеса дождя размыла очертания Ньельского леса. Ветер напевал молодой женщине тоскливую мелодию одиночества.       Миновали: морозный январь, сковавший землю ледяной коркой, превращающий дыхание в белые облачка пара; февраль с холодными ветрами, достигающими Пуату с Бискайского залива, — они завывали в трубах, гнули голые ветви деревьев в парке и словно нашептывали дурные вести.       С каждым днём уныние Анжелики росло: тревога за больного отца сжимала сердце, а молчание Филиппа становилось всё тяжелее, будто невидимая ноша, которую она несла сквозь промозглые дни. В январе она получила от него одно письмо, в котором он коротко сообщил, что отправляется во Фландрию, к стенам Дюнкерка. И больше ни строчки — лишь тишина, гуще зимних туманов, и неопределённость, колющая душу, как ледяной ветер.       А весна пришла рано — с частыми тёплыми дождями, с ярким солнцем и с глубокими тенями деревьев вокруг замка. Но даже ласковые лучи не могли согреть Анжелику: её сердце оставалось во власти зимней стужи. Влажное, тёплое дыхание весны обволакивало её во время прогулок верхом в Ньельском лесу, тёмном и прохладном даже в весенний полдень. Наполненный вековым шорохом верхушек дубов, он казался сумрачным, таинственным. Ветви переплетались над головой, образуя арку, а солнечные пятна, пробивающиеся сквозь листву, ложились на землю неровными пятнами, будто следы чьих‑то несбывшихся мечтаний. Лёгкий ветерок шевелил молодые листочки, но их шелест напоминал Анжелике не пробуждение жизни, а шёпот тревожных мыслей. Она вглядывалась вдаль, словно надеясь увидеть на дороге знакомую фигуру, но тропа оставалась пустынной, а сердце — наполненным тяжёлой, щемящей тоской.       Силы покидали барона де Сансе. Бледное и осунувшееся лицо, на котором смерть уже оставила свою печать. Анжелика помнила его другим — жизнерадостным и полным сил. И теперь с изумлением разглядывала постаревшее лицо с выражением покорности судьбе. Он жаловался, что тяжесть давит ему на грудь. Анжелика знала, что имя этой тяжести — смерть. Он часто обращался к ней, как в своих снах, словно она была его маленькой дочерью. Чаще всего она не понимала его бессвязных слов. Лишь няня Фантина, с самым невозмутимым видом ухаживающая за своим сеньором, без труда угадывала его желания. Надежды на выздоровление не осталось. Все обитатели Монтелу смирились со скорым уходом старого барона.       Для Анжелики стали привычными посещения замка отца и долгие часы, проведённые у кровати больного с вышиванием в руках.       Она написала о болезни владельца замка Монтелу Ортанс, Дени, Альберу и Раймону. Но только Раймон откликнулся и пообещал навестить отца, но приехал только через несколько дней после похорон.       Последние дни, часы барона де Сансе прошли обыденно и просто. Три женщины: Анжелика, тетя Жанна и няня Фантина стали свидетелями последних содроганий его тела.       Раймон уехал из Парижа и после посещения Монтелу собирался отправиться в Клермонтский коллеж иезуитов. Он принял окончательное решение посвятить свою оставшуюся жизнь служению Богу и воспитанию будущих служителей церкви. Перед тем, как уехать в Клермонт, он остановился на несколько дней в Плесси. Днём он пропадал в библиотеке замка, отдавая дань фолиантами столетней давности. Большую часть этих книг приобрёл Морней дю Плесси — кузен отца Филиппа и верный товарищ Генриха IV, когда тот был королём Наварры и только начинал борьбу за престол.       В последний вечер перед отъездом Раймона, Анжелика вошла в тёмную и мрачную библиотеку со сводчатыми потолками. Она решила обсудить с братом поступление Флоримона через пару лет в коллеж иезуитов. Но неожиданно для себя рассказала брату о своём путешествии в Венецию, о встрече с графом де Пейраком и не утаила от него, что Жоффрей известен под именем Рескатор и имеет репутацию авантюриста и корсара. Затаив дыхание, она ждала, когда старший брат выскажет своё мнение об услышанном. Хотя Анжелика и не сомневалась в правильности своего выбора, ей важно было знать и мнение иезуита.       — Граф де Пейрак если еще не смирился с утратой, то со временем это произойдёт, — уверенно сказал Раймон, глубоко вздохнув. — Как бы он ни любил тебя, потери неизбежны в этом мире!       Он задумчиво склонил голову. Его прямые чёрные волосы упали на белый воротничок сутаны. В строгом профиле больше не было прежней аскетичности молодого Раймона. Всегда невозмутимый, он в совершенстве владел искусством скрывать свои чувства.       — Ты знаешь, Анжелика, я не одобрял твой брак с маркизом дю Плесси!       — И не только ты, Раймон! — с горечью заметила Анжелика. — Для отца мой второй брак оказался полной неожиданностью. У него были сомнения, что я обрету счастье в этом браке…       Нетерпеливый жест красивой холеной руки брата прервал ее.       — Ты не дала мне договорить, Анжелика!       После короткой паузы он произнёс:       — Было бы неправильно оставить нашего кузена, который тебя любит и которого ты тоже любишь! Если бы ты осталась с графом де Пейраком, следуя своему долгу, это не принесло бы счастья ни тебе, ни ему.       Раймон присел на табурет у небольшого столика. Анжелика устроилась в кресле напротив. Иезуит долго хранил молчание с застывшей, едва уловимой улыбкой на матовом тонкокостном лице. Погруженный в свои мысли, он был далек от сестры.       — Анжелика, когда я думаю о тебе, об испытаниях, ниспосланных тебе Богом, то вспоминаю послание коринфянам апостола Павла, — нарушил Раймон молчание через некоторое время. — Помнишь, как он говорил о любви:       Любовь долготерпит       Милосердствует       Любовь не завидует       Любовь не превозносится       Не гордится       Не бесчинствует       Не ищет своего       Не раздражается       Не мыслит зла       Не радуется неправде       А порадуется истине       Всё покрывает       Всему верит       Всего надеется       Всё переносит       Любовь никогда не перестаёт              Взгляд брата остановился на сестре. Казалось, он изучал ее:       — Анжелика, апостол Павел прославлял и восхвалял любовь! Но в наше время любовью называют разные виды разврата. А некоторые утверждают, что её нет и вовсе. Бог наградил тебя способностью любить. Будь же достойна своего дара!

***

Венеция, остров Лидо, палаццо Вероники Франко       Соленые брызги разлетались под корпусом гондолы, невесомо скользившей под лучами полуденного солнца и мягко подскакивающей на встречных волнах. Через открытое окно Вероника Франко рассматривала стоящего в гондоле высокого сеньора в черной маске. Внешний вид его отличался от облика венецианцев — гостей Вероники.       После скупых откровений Сесилии её мысли уже несколько дней с назойливым постоянством возвращались к сеньору Рескатору, который в гондоле приближался к её палаццо. Догадываясь о цели его визита, Вероника еще не решила, следует ли ей оказать ему помощь в его поисках Сесилии. Да и племянница Марко Веньера не рассказала о прошлом сеньора Рескатора, проговорилась лишь о том, что он — французский дворянин.       Юные барнаботто как-то вскользь вспомнили, что Рескатор пользуется большим успехом у женщин. Известный на Средиземноморье корсар, он покупал у торговцев рабами красивых невольниц, но оставлял лишь тех, которые сами желали остаться. Остальным он предоставлял возможность вернуться на родину. Но эти глашатаи светской хроники Венеции могли и погрешить против истины. Не вызывало сомнений, что корсар очень богат и пользуется покровительством банкиров Строцци. Всё, что было известно Веронике о нем, не вызывало симпатии к нему. Она попыталась из этих разрозненных сведений составить собственное мнение о Рескаторе, но, в конце концов, бросила эту затею.       Венеция всегда полнилась слухами. За последний месяц она переливалась через край. Новость о том, что пират Рескатор в морском сражении захватил две галеры с четырьмя сотнями каторжников, в числе которых, вероятно, были убийцы, воры и другие опасные преступники, и приказал снять с них цепи, а затем высадил на берегу Светлейшей республики, вызвала гнев сенаторов Венеции и дожа.       Марко Веньер считал его ренегатом без чести и совести. Одна только мысль, что его племянницу Сесилию, появившуюся в жизни Марко год назад, что-то связывает с этим пиратом, приводила его в ярость.       Без сомнения, сеньор, который стоял в гондоле, приближающейся к пристани ее палаццо, был колоритной личностью. Велика вероятность, что его схватят сбиры. Они искали встречи с ним после последних событий, но это не произойдёт в ее палаццо. Она не допустит этого! Слишком тягостными были воспоминания…              Вот она — самая яркая звезда на небосклоне Венеции, где обычаи и правила отказывают женщине праве любить самой. С юных лет она любила Марко Веньера, который не женился на ней из-за отсутствия у неё приданого. Прошло много лет, но до сих пор она наслаждается его объятиями, испытывая обжигающее пламя страсти.       Она дарила утехи многим, чтобы не стать собственностью одного. Сколько из них мечтали стать постоянными любовниками Вероники Франко, самой красивой и образованной куртизанки, поэтессы? Ей пришлось познать многих мужчин, чтобы судить о них здраво. Могла соблазнить любого, даже стоя в двадцати шагах от него, заставить поверить, что он единственный мужчина на свете. Желание рождается в голове. Главный секрет куртизанки: чтобы дарить наслаждение, следует наслаждаться самой.       Вероника вздохнула — не стоило лгать себе. В юности свобода шлюхи ей была милей покорности супруги. Но чем она могла еще заработать на жизнь в Венеции? Да и любовные утехи она предпочитала молитве. Инквизиция обвинила её в колдовстве — в этом тяжком грехе. Ей угрожали адские муки.       Сеньор Рескатор сошёл на мокрые гранитные ступени пристани. Вероника быстро отошла от окна. Через несколько минут он вошёл мягкими шагами вслед за служанкой. В слегка расставленных ногах, кошачьей грации движений ощущалось дыхание моря. Сняв шляпу, он склонился в изящнейшем поклоне и, как бы невзначай, положил руку на серебряную рукоять длинного пистолета.       Вероника обратила внимание, что его короткий чёрный камзол сшит из лучшего бархата, скорее всего, изготовленного в итальянской Мессине. Высокие сапоги и широкий пояс сделаны по заказу из дорогой кожи, приобретенной в испанской Кордове.       — Сеньора Вероника! Если моё появление оказалось для вас неприятной неожиданностью, прошу простить меня, — он улыбнулся, пристально всматриваясь в ее лицо.       — Сеньор Рескатор, я не сомневалась, что в своих поисках, в конце концов, вы явитесь с визитом ко мне, — Вероника Франко загадочно улыбнулась. — И Сесилия не сомневалась в этом!       Она поняла по выражению лица корсара, что он испытал огромное облегчение, когда она упомянула Сесилию. Заметив, как он настороженно оглядывается, Вероника подошла к нему и невозмутимо произнесла:       — Вам не стоит опасаться за свою свободу в моём доме. Он всегда был убежищем для тех, кого преследует инквизиция. Но я должна сообщить вам, что Сесилия уехала из Венеции. Вы напрасно рисковали, разыскивая её.       — Рисковал? — переспросил Рескатор и нахмурил брови.       — Высадив на одном из островов Светлейшей захваченных вами невольников, вы совершили серьёзный проступок по отношению к Венецианской республике и нажили себе врагов. Среди них и сенатор Марко Веньер, дядя Сесилии.       Вероника покачала головой.       — Вас ищут сбиры!       — Я покину Венецию только после встречи с Сесилией.       — Вы слышали что-нибудь о тюрьме, которую от Дворца дожей отделяет мост Вздохов?       Вероника внимательно посмотрела на загорелое, со шрамами лицо корсара.       — Даже через двадцать лет я не могу без ужаса смотреть на неё. Чтобы вырваться из этой преисподней, мне пришлось сознаться во всех нелепостях, в которых меня обвиняли. Вы тоже можете оказаться в подвалах тюрьмы, где воссоздан ад на земле. Боль и тоска заставят вас потерять рассудок от ужаса и осознания неизбежности смерти. Знаете, что такое «свинцы» и «колодцы»? В «свинцах» мучения начинаются летом. Солнце нагревает кровлю, покрытую свинцовыми листами, превращая камеры под ними в раскалённые комнаты пыток. «Колодцы» — это подземные помещения, тесные, тёмные и низкие. Вы никогда не сможете встать в них во весь рост. Без окон и света узник погружается в небытие. А еще укусы комаров, зловонные запахи и полчища крыс…       — Сеньора, вы ошибаетесь! На самом деле, мне, как саламандре, пришлось расстаться со старой кожей и восстать из пепла костра, который горел на Гревской площади в Париже, — сказал Рескатор, неотрывно глядя чёрными глазами в лицо Вероники. — Мне довелось познать холод неволи и ужасы самых страшных пыток.       — Тогда вы очень смелый человек, если только ради встречи с женщиной — а я смею предположить, что Сесилия дорога вам — так рискуете!        Вероника вгляделась в лицо, на котором пережитое оставило свой отпечаток.       — Я обещал ей, что наша встреча произойдёт через год!       Подумав немного, Рескатор добавил:       — А Сесилия при нашем прощании заверила меня, что я могу рассчитывать на вашу помощь, сеньора Вероника?

***

      После смерти барона де Сансе письмо Молина стало первой ласточкой, долетевшей до Плесси и рассказывающей о событиях на полях сражений во Фландрии. Победы молодого короля Людовика следовали одна за другой, словно по велению судьбы. Удача явно сопутствовала Людовику. Франция ликовала. В Париже улицы наполнились праздничным гулом: звонари били во все колокола, а на площадях жгли костры в честь побед. Парижане смеялись и, хлопая по спине друг друга, приговаривали: — Да, старина, наш молодой король не промах! Посмотрели бы вы, как брат короля с маршалом дю Плесси во главе драгун идут на штурм крепостей. Они падают к ногам нашего короля, как карточные домики!       Кто‑то дополнял, размахивая кружкой с вином:       — Видел я вчера гонца — говорит, что маршал дю Плесси лично повёл отряд в атаку под огнём! А драгуны наши — ну чисто вихрь: пики наперевес, штандарты реют, барабаны бьют — и вот уже ворота крепости с петель сорваны!       — А фламандцы? — подхватывал другой. — Говорят, едва залп дали да как увидали, что дю Плесси впереди скачет, так и дрогнули! Бросили позиции, бегут, кто куда. Наши их до самой реки гнали!       В толпе раздавался хохот, кто‑то затягивал победную песню, а старухи крестились и шептали:       — Благослови Господь нашего короля и его доблестных военачальников! Наконец‑то Франция вновь сильна!       Весть о победах разлеталась по городу, обрастая новыми подробностями: будто бы сам Людовик, облачённый в сверкающие доспехи, появлялся на поле боя в самый решающий миг, и одно его присутствие обращало врагов в бегство. В тавернах пили за здоровье монарха, в соборах служили благодарственные молебны.       В Плесси письмо Молина прочли с трепетом: лакеи перешёптывались, служанки украдкой утирали слёзы радости, а старый дворецкий, слушая вслух зачитываемые строки, кивал седой головой и бормотал:       — Слава Богу… Слава королю…

***

      Утром лёгкий туман, густой и белёсый, словно парное молоко, окутал палатки французской армии, симметрично расположенные под стенами города Доль. Ряды шатров с медными пуговицами и вышитыми эмблемами полков тянулись вдоль пологого склона, образуя аккуратные геометрические линии. Сонные и хмурые драгуны, в тёмно‑синих плащах с алыми подбоями, покинули просыпающийся лагерь — под скрип сапог по влажной земле, ржание лошадей и окрики. Они быстро достигли передовой линии, где выстроились в ряд. Длинные пики сверкали в первых лучах восходящего солнца, отбрасывая дрожащие блики на росистую траву.       Маршал дю Плесси стоял на небольшом холме, откуда открывался вид на осаждённый город. Он ясно видел черепичные крыши, покрытые мхом и лишайником, готические шпили с резными гаргульями, застывшими в вечном оскале, и массивные башни Доля, сложенные из серого камня. Над крепостными стенами висел дымок — то ли от домашних очагов, то ли от догорающих костров ночного дежурства.       В этот момент из осаждённого города раздались первые залпы орудий — глухие, раскатистые удары, заставившие вздрогнуть лошадей. Эхо прокатилось по равнине, а в воздухе повисло облачко порохового дыма. Обладая военным складом ума и годами опыта, маркиз дю Плесси ещё накануне предположил, что в осаждённом городе заканчиваются боеприпасы: залпы былы неслаженными, без привычной чёткости огня. Маршал не сомневался, что город падёт в ближайшее время — возможно, уже к исходу следующего дня. Ранним утром ему необходимо было с небольшим отрядом — дюжиной отборных драгун — пересечь широкую равнину, усеянную редкими кустарниками. Их целью были высокие насыпи, окружившие город с юго‑востока. С их вершины открывался полный обзор на крепостные ворота и прилегающие укрепления — идеальное место для корректировки огня артиллерии и планирования финального штурма.       Накануне в роскошной палатке короля, расшитой золотыми лилиями на синем бархате, Его Величество обедал в окружении прекрасных дам: мадемуазель Лавальер с её трогательной, почти детской улыбкой и нежными голубыми глазами; пылкой мадам де Монтеспан, чей дерзкий взгляд притягивал внимание всех присутствующих; сдержанной мадам де Рувр, строгий наряд которой лишь подчёркивал природную грацию, и горделивой принцессы де Аркур, блиставшей фамильными бриллиантами на шее и в причёске.       Воздух был пропитан ароматами жареного фазана, трюфелей и выдержанного бордо, разливаемого услужливыми пажами в тяжёлые хрустальные кубки. Лёгкий ветерок колыхал шёлковые занавеси, принося с собой далёкие звуки труб и барабанный бой, напоминавший о том, что война вовсе не прервалась ради королевского обеда.       После того как дамы, весело болтая и перебрасываясь шутливыми репликами, покинули палатку, выразив желание подъехать к позициям, чтобы посмотреть на стреляющих мушкетёров, король, оставшись наедине с маршалами и высшими офицерами, резко сменил тон. Лицо его, ещё минуту назад смягчённое любезностями, стало суровым, а голос зазвучал властно и непреклонно. Он потребовал от своих маршалов решительных действий.       Маркиз дю Плесси‑Бельер, высокий и статный, в расшитом серебром камзоле и с плюмажем на шляпе, шагнул вперёд и с поклоном вызвался командовать драгунами.       Стоило ли рисковать жизнью солдат и своей жизнью, ведя их на ложный устрашающий штурм под непрерывным огнём противника? Филипп не думал об этом. К чему сомнения?! В ушах звучали слова придворных поэтов о славе, а перед глазами стояла картина триумфального шествия. Доль сложит оружие к ногам французского короля, нетерпеливо ожидающего победы рядом с честолюбивой маркизой Монтеспан, чей взгляд уже обещал награду за доблесть, и под ревнивыми взглядами Луизы де Лавальер, чья бледность и молчание говорили о терзающих её душу сомнениях.       Привычка повелевать уже наложила свой отпечаток на маршала дю Плесси. Его облик приобрёл уверенные и властные черты закалённого в боях воина, а в уголках рта залегла жёсткая складка. В лучах солнца его красивый профиль с белокурыми волосами и голубыми глазами северянина прорисовывался чётко, как на монетах, но теперь в этом облике читалась не только сила — в нём проступала тяжесть ответственности, словно невидимый груз давил на плечи. В том, как он держался в седле и держал голову, было что-то от вождя викингов — та же беспощадность, то же презрение к смерти. Неизменным был и холодок в голубых глазах, новым — усталая опустошённость во взгляде. Мягкую и непринуждённую грацию придворного во время танцев на праздниках в Версале сменили настороженность и быстрота движений воина на поле боя — каждый жест отточен, каждое действие выверено.       Филипп отдал команду:       — Вперёд, галопом!       Лошади с всадниками, громко фыркая и выбрасывая из ноздрей клубы пара, рванулись вперёд. Пришпорив коня, маршал дю Плесси оторвался от отряда. Позади него слышалось шумное и прерывистое дыхание лошадей, скрип сёдел под драгунами, которые стремительно мчались за ним. Воздух наполнился запахом пота, металла и пороха. Филипп слышал, как над головой со свистом пролетают вражеские ядра — зловещий гул, от которого стыла кровь. Канонада стала громче, сливаясь в непрерывный грохот, сотрясающий землю.       Оглянувшись, он увидел, как упали два всадника с лошадей. Один из них, сражённый ядром, разлетелся в кровавые ошмётки — лишь клочья мундира и обрывки плоти разлетелись по полю. Одна из лошадей повалилась на бок и, взбрыкивая, пыталась вскочить, но её задние ноги были перебиты.       Одно, другое, третье ядро пролетело над ним, ударилось о землю впереди… с боков… сзади… Воздух дрожал от взрывов, земля содрогалась, взметая клубы пыли и комья грязи. И через мгновение громкий свист и оглушающий удар ядра о землю заставили его коня, захрапев, взвиться на дыбы. Взрыв — ослепительный свет, вспышка, от которой потемнело в глазах, едкий запах пороха. Конь под Филиппом рухнул, придавив его ногу тяжестью своего тела. Освободив её, Филипп хотел подняться, но нестерпимая боль в боку прижала его к земле. Вытянув сведённую судорогой руку, он приподнял голову, пытаясь протолкнуть через зубы слова. Перед глазами поплыли тёмные пятна, звуки битвы стали глуше, будто доносились издалека. Спасительная темнота поглотила его целиком — прочь от ужаса войны, от грохота канонады и запаха смерти!

***

      Анжелика не изменилась в лице, только губы слегка побелели. Новость о ранении мужа обрушилась слишком внезапно, словно ледяной удар в грудь — воздух, казалось, покинул лёгкие, а мир вокруг на мгновение потерял краски.       Арман в сопровождении конных мушкетёров добрался из Фландрии в Плесси через несколько дней после капитуляции Доля. Его плащ был покрыт дорожной пылью, волосы спутались, а лицо — измождённое, с тёмными кругами под глазами. Он едва держался на ногах, но всё равно бросился к Анжелике, едва спешившись во дворе замка. Срывающимся голосом он рассказал о ранении отца. Слова путались, прерывались всхлипами, он то и дело вытирал слёзы рукавом.       Первые минуты Анжелика молча смотрела на Армана, не двигаясь и не проронив ни слова. Взгляд её застыл, будто она пыталась собрать воедино разлетевшиеся мысли, а сердце билось так тяжело, что, казалось, вот‑вот остановится.       — Отец… он умрёт? — с отчаянием воскликнул Арман. Его голос надломился на последнем слове. Он поднял на Анжелику полные слёз глаза. — Они говорили… говорили, что рана слишком глубокая, что кровь не остановить… Но он же сильный, он не может… не может оставить меня!        .