Часть 22 Ты есть
18 апреля 2025 г., 11:53
— Господин маркиз в своих покоях, — Анжелику у дверей отеля на Фобур-Сент-Антуан встретил Ла-Виолетт, лакей Филиппа. — С ним лекарь и сиделка, — ловким движением он подхватил плащ, сброшенный молодой женщиной ему на руки, и поспешил за ней.
Анжелика быстрым шагом направилась по галерее к комнатам Филиппа. На какое-то мгновение приступ малодушия, страх увидеть мужа умирающим замедлили её шаги. Она остановилась перед дверью, за которой находилась спальня Филиппа. Собравшись духом, всё же заставила себя дрожащей рукой взяться за ручку… и на слабеющих ногах шагнуть в открытую дверь.
В полумраке комнаты глаза Анжелики сразу же выхватили массивную фигуру, освещённую светом из окна. Она перевела взгляд на незнакомую служанку в белом чепце и фартуке, которая, увидев её, быстро подняла со столика у окна медный таз с окровавленными бинтами и направилась к двери. Поравнявшись с молодой женщиной, она бросила на неё быстрый взгляд, в котором читалось любопытство.
Ноги Анжелики словно приросли к полу. Усилием воли она заставила себя посмотреть в сторону алькова. Филипп лежал с закрытыми глазами и плотно сжатыми губами. Живот и нижнюю часть груди закрывали полотняные повязки.
Глубоко вдохнув — воздух, казалось, царапал горло, — она сделала несколько шагов и остановилась у изголовья кровати, вглядываясь в лицо мужа. Его дыхание показалось ей медленным и тяжёлым, прерывистым, будто каждый вдох давался с неимоверным усилием. На бледном лице Анжелика отметила застывшее выражение боли, которое не устранило беспамятство: брови слегка сдвинуты, а губы, обычно твёрдые и насмешливые, теперь были бескровными и чуть подрагивали. В комнате царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь этим неровным дыханием.
Анжелика сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, пытаясь унять дрожь. В горле встал ком, а глаза защипало от слёз, но она не позволила им пролиться — не сейчас, не перед лицом этой беспощадной реальности. Перед ней лежал Филипп, которого она любила, — и сейчас он балансировал на грани жизни и смерти.
— После перевязки я дал господину маркизу немного настойки из семян мака, он спит, — лекарь в белой рубашке, с закатанными до локтей рукавами и с полотенцем на плече, подошёл к молодой женщине и остановился рядом. — Спустя несколько часов после ранения господин маршал ненадолго пришёл в сознание и приказал отправить его домой. Король распорядился, чтобы исполнили волю раненого.
Всматриваясь в бледное лицо с закрытыми глазами и тёмными тенями вокруг них, Анжелика наклонилась к Филиппу. Опустила ладонь на его грудь, покрытую испариной, и ощутила прерывистое дыхание. Едва касаясь, поцеловала потрескавшиеся, воспалённые губы и осторожно откинула влажные пряди волос с горячего лба. Черты лица мужа исказила чуть заметная дрожь, а ресницы немного дрогнули, словно он пытался разомкнуть веки, но сил не хватало.
Воздух в комнате был пропитан терпким запахом трав и слабым металлическим привкусом крови. Свечи в бронзовом подсвечнике на столике у кровати трепетали, отбрасывая неровные тени на стены, и в этой игре света и тьмы лицо Филиппа казалось ещё более измождённым.
«Филипп жив», — вздохнула Анжелика с облегчением и, нежно прижав к своей щеке его безжизненную руку, ощутила, как в ней бьётся пульс жизни. Ритм был неровным, то ускоряясь, то замедляясь, но он был — упрямый, неумолимый. Молодая женщина прикрыла глаза, вслушиваясь в это биение, и прошептала едва слышно:
— Я здесь. Я не уйду.
Её пальцы слегка сжали его ладонь, и на мгновение ей показалось, что в ответ он чуть заметно сжал её руку — едва уловимо, почти неощутимо, но достаточно для того, чтобы в душе вспыхнула искра надежды.
Время от времени Филипп приходил в себя, но вскоре погружался в темноту — вязкую, густую, безжалостно затягивающую его в бездну. В спасительном беспамятстве он не ощущал мучительной боли от огня, который сжигал его тело изнутри, заставляя мышцы судорожно сжиматься.
В очередной раз очнувшись, он медленно обвёл глазами комнату, различив в полумраке очертания своих покоев на Фобур‑Сент‑Антуан. Тени плясали по стенам, искажая знакомые предметы, превращая их в зловещие силуэты. Филипп облизнул дрожащие и пересохшие губы — во рту царила такая сухость, казалось, что он несколько дней брёл по жаре без капли воды. Даже под закрытыми веками ощущался жар — пульсирующий, всепроникающий, словно пламя добралось и до его глазных яблок. Всё говорило о том, что ранение у него серьёзное, возможно, смертельное: каждый вдох давался с трудом, а в груди клокотало что‑то горячее и вязкое. Закружилась голова, перед глазами поплыли тёмные пятна, сливаясь в причудливые узоры, напоминающие крылья хищных птиц, кружащих над ним.
«Ну вот, никто не заметил, что я пришёл в себя», — пронеслось в сознании, и эта мысль отозвалась глухой тоской в душе. Филипп с трудом повернул голову, превозмогая боль, сковывающую каждое движение, и увидел двоих у ярко освещённого окна: «Анжелика и лекарь». Свет из окна очерчивал силуэт Анжелики.
Его охватило странное, почти детское желание, чтобы она подошла к нему, склонилась над изголовьем, коснулась его лба прохладными пальцами и своим любящим взглядом, своей нежной улыбкой исцелила его раны — не столько телесные, сколько душевные. Мысленно усмехаясь этой нелепой мечте, он попытался приподняться, опираясь на локоть. Правый бок мгновенно пронзила острая боль, словно его прижигали раскалённым железом, медленно, наслаждаясь каждым мгновением его мучений. Он стиснул зубы, из груди невольно вырвался сдавленный стон, тут же оборвавшийся. Прежде чем потерять сознание, Филипп успел подумать о том, что милосердие Творца в который раз избавляет его от страданий, погружая в спасительное забытье — последнее ли? Эта мысль, холодная и беспощадная, мелькнула и угасла, унося с собой последние проблески сознания.
Маркизу дю Плесси никогда не нравился Париж. Неужели ему суждено умереть в мрачном доме своих предков? Нет, только не это! Все короткие моменты счастья, что у него были в жизни, связаны с родной провинцией и с белым замком, затерянным в Ньельском лесу.
Он представил лицо Анжелики: её золотистые щёки, чистый лоб и незабываемый вкус нежных губ. И тут же в воспалённом сознании возник мучительный вопрос: встретится ли он с ней после смерти? Может быть, в том неведомом мире ей уготована встреча с Пейраком? От этой мысли охватила страшная тоска. Безопасной любви не бывает. Она сделала его уязвимым вопреки желанию. Он познал радость любви, но пожертвовал свободой сердца.
«К чёрту церковные догмы! — с нарастающим раздражением подумал Филипп. — Судьба подарила нам встречу в Плесси ещё до первого брака Анжелики. И никто не посмеет отнять у меня её».
— Анжелика! — он не заметил, как произнёс имя жены вслух.
Острая боль, пронзившая тело, застала его врасплох — он застонал. Прохладная ладонь коснулась лба. Губы ощутили холод ободка чаши. Он сделал несколько глотков. Тонкий аромат вербены и лёгкое шуршание шёлковых юбок заставили его открыть глаза. Над ним склонилось лицо Анжелики — её глаза, полные тревоги и нежности, блестели от сдерживаемых слёз, а прядь мягких волос выбилась из причёски.
— С возвращением, дорогой! — донёсся до него тихий ласковый голос.
— Отец, вам плохо? — спросил встревоженный голос Армана. Он тоже был рядом. Большие глаза сына — ярко-голубые, как у него самого, — пытливо и с испугом разглядывали его. Арман нервно сжимал край одеяла, пальцы его слегка дрожали. В уголках глаз мальчика блеснули слёзы, но он изо всех сил старался не дать им пролиться, закусив нижнюю губу.
Филипп попытался улыбнуться, чтобы успокоить сына, но губы едва дрогнули. Он медленно поднял руку и осторожно, почти невесомо, коснулся плеча Армана.
— Всё хорошо, мой мальчик, — прошептал он хрипло.
Анжелика мягко накрыла его руку своей, а Арман, наконец не сдержавшись, прижался к отцу, уткнувшись лбом в его плечо. В этот миг Филипп почувствовал, что, несмотря на боль и неопределённость будущего, он не один — и в этом была его самая ценная победа.
***
На четвёртый день после стремительного бегства из Падуи перед всадниками, утомлёнными долгой дорогой, на горизонте показались едва видимые очертания крепостной стены Вероны и стройных колоколен городских базилик. Они проступали сквозь лёгкую дымку раннего утра — словно призрачные силуэты, сотканные из тумана и солнечного света. Рескатор, ехавший рядом с Сесилией, слегка пришпорил коня, чтобы поравняться с девушкой вплотную, и рассказал ей трагическую историю о двух юных влюблённых, которые жили в этом городе три столетия назад. В его тоне сквозила затаённая грусть, будто эта давняя история отзывалась эхом в его собственной душе. Он пообещал непременно найти для неё в городе книгу английского драматурга — издание пьесы о Ромео и Джульетте, возможно, даже с гравюрами старинных театров. — Нет повести печальнее на свете, — глухим, чуть хриплым голосом декламировал Жоффрей, искоса поглядывая на девушку. — Чем повесть о Ромео и Джульетте. Он сделал короткую паузу, словно давая словам осесть в воздухе, пропитанном ароматами цветов и зелени, а затем продолжил, чеканя строки: — У бурных чувств неистовый конец, Он совпадает с мнимой их победой, Разрывом слиты порох и огонь… Сесилия не сомневалась, что он улыбается, хотя и не могла видеть его улыбку из‑за кожаной маски, которая плотно облегала лицо Рескатора, скрывая всё, кроме пронзительного взгляда тёмных глаз. Он снимал её лишь в ночной тьме или когда густой туман, словно плотное облако, окутывал Ломбардскую низменность, размывая границы реальности и превращая дорогу в зыбкую тропу между мирами. Ветер играл прядями его тёмных волос, выбившихся из‑под широкополой шляпы, а солнце, поднимавшееся всё выше, бросало длинные тени на пыльную дорогу, ведущую к древним воротам Вероны. Их путь пролегал через густые чащи, где ветви деревьев сплетались над головой, словно своды таинственного собора, а воздух был пропитан терпким ароматом леса и прелой листвы. По безмолвным тропинкам, усыпанным старыми красноватыми буковыми листьями, которые шуршали под копытами лошадей, словно перешёптывались с ветром, путники продвигались вперёд. Они пересекали прозрачные реки, в которой, будто в зеркале, отражались изумрудные склоны зелёных долин Ломбардии, и любовались величественными силуэтами далёких гор, окутанных лёгкой дымкой. Днём устраивали короткий привал — в тени раскидистых дубов или на солнечном лугу, усыпанном полевыми цветами. Всегда останавливались вдали от крупных селений, обычно на берегу одной из многочисленных рек Ломбардии, впадающих в реку По, — там, где берег обрамляли плакучие ивы, а над водой кружили серебристые чайки. В течение трёх дней Сесилия, Рескатор и пятеро сопровождающих их всадников довольствовались сыром, вином и фруктами, которые удавалось раздобыть у пастухов, пасших многочисленные стада овец на сочных лугах. Ночевали в жалких лачугах — ветхих хижинах с соломенными крышами, подальше от крупных селений, где сквозь щели в стенах пробивались лучи лунного света, а с крыши доносилось уханье совы. Молчаливые мужчины, сопровождающие Рескатора и Сесилию, вооружённые испанскими ножами с узорчатыми рукоятками, с которыми они не расставались даже во время ночного сна, поочерёдно охраняли лошадей ночью. В свете костра их суровые лица казались высеченными из камня. К концу первого долгого дня, проведённого в седле, Сесилия настолько выбилась из сил, что ей с большим трудом удалось самостоятельно слезть с лошади — ноги подкашивались, а руки дрожали от усталости. Заметив это, в последующие дни Жоффрей бережно снимал девушку с седла, подхватывая на руки с удивительной лёгкостью, и относил к месту ночлега. Немного отдохнув, Сесилия поднималась, приводила себя в порядок — отряхивала платье от пыли, расчёсывала спутавшиеся волосы — и приступала к скромному ужину. Перед сном Жоффрей укрывал её мягким шерстяным пледом, пахнущим дымом костра и травами, и ложился рядом. В тепле его рук, ощущая надёжное биение его сердца, она засыпала мгновенно, убаюканная шорохом листьев и далёким криком ночной птицы. А ранним утром, ещё до рассвета, когда небо на востоке окрашивалось в нежные оттенки розового и золотого, он будил её нежным и лёгким поцелуем. После быстрого завтрака они отправлялись в путь — навстречу новым закатам и рассветам, под мерный топот копыт и пение первых жаворонков. — Сесилия, у вас горячая кровь и нежное сердце. Если нам удастся к вечеру добраться до тёмных переулков Вероны, вы обязательно увидите этих очаровательных призраков. Девушка еще не привыкла к нежным и шутливым высказываниям Жоффрея, но иногда ей удавалось ответить ему в том же духе. — Жоффрей, а вы их тоже встречали? — Нет, дорогая! Вероятно, мне уже не суждено их увидеть. Я, увы, слишком стар для этого. И кто знает, может быть, моё сердце очерствело, чтобы сопереживать юным влюблённым. — Ваша выносливость достойна восхищения, — с горячностью воскликнула Сесилия. — И не каждый мужчина способен пойти на такой риск, как вы. Вас могли задержать сбиры инквизиции, когда вы разыскивали меня в Венеции… — Вы ошибаетесь, Сесилия, —снисходительно прервал её Рескатор. — На этот раз риск был минимальным благодаря сеньоре Франко, которая рассказала мне о том, что Марко Веньер отправил вас к своей сестре Беатрис в Падую и приказал своей челяди никого не подпускать к его загородному замку на берегу Бренды. Ваш дядя не желал, чтобы мы встретились. К тому же сеньора Вероника была так добра, что отправилась со мной в Падую и помогла вам сбежать из палаццо дяди, и была так любезна, что снабдила вас одеждой, подходящей для подростка. Ваши ниспадающие волосы из-под широкополой шляпы служат лучшей оправой для вашего лица с тёмным загаром. Длинный и просторный камзол скрыл от посторонних глаз привлекательные изгибы вашего тела, а вот обтягивающие кюлоты подчеркнули стройность и изящность ваших ног, очаровательный «племянник». Рескатор и Сесилия, взглянув одновременно друг на друга, громко рассмеялись. — Удача сопутствует нам! — произнёс Жоффрей после небольшой паузы. — Надеюсь, она не покинет нас до конца нашего путешествия, и мы без приключений доберёмся до Генуи, где нас будет ждать капитан Язон на «Голдсборо». — Зачем же тогда рисковать, Жоффрей? — голос Сесилии дрогнул, между бровями залегла маленькая морщинка. — Нам не стоит останавливаться в Вероне! — Мы проведём в этом городе всего один день, так как вам, моя дорогая, необходим отдых. В юности, путешествуя по Италии, я останавливался в одной таверне в тихом переулке рядом с набережной реки Адидже. Хозяин таверны сдавал несколько комнат на втором этаже путешественникам. Надеюсь, что эта таверна до сих пор стоит на месте. Именно там мы остановимся на ночлег. Наконец-то у нас будет возможность побыть наедине. Слова Жоффрея всколыхнули у Сесилии воспоминания об их единственной ночи в Венеции, которые она хранила в самых сокровенных уголках своей памяти, вплоть до мельчайших подробностей. Чувствуя, как щёки заливает румянец, она опустила голову. — А днём я покажу вам Римский амфитеатр, — заговорил невозмутимо Жоффрей после непродолжительного молчания, вероятно, не заметив ее волнения. — Его древние камни раскаляются под полуденным жарким солнцем. Если у вас появится желание, мы обязательно посетим монастырь Сан Франческо, где влюблённые тайно обвенчались, а в полумраке склепа стоит саркофаг из красного мрамора, где когда-то покоилась Джульетта. Рескатор внезапно обернулся и пристально посмотрел на двух всадников, которые замыкали их маленький отряд. Подъехав на своём коне к небольшой андалузской лошади Сесилии, он вполголоса заговорил с девушкой: — Мне не нравятся те двое, что замыкают наше сопровождение, — произнес он с беспокойством в голосе. — Вы обратили внимание, Сесилия, как только мы выехали из Падуи, они общаются только друг с другом и обычно замолкают, стоит к ним приблизиться? — Нет, не заметила, — ответила девушка с удивленным видом. — Тот, что выглядит моложе, всегда очень любезен и внимателен ко мне, хотя мы за два дня и парой слов не перекинулись. Второй же держится свысока. Его смуглая кожа, иссиня-чёрные волосы и привычка постоянно упоминать Деву Марию выдают в нём католика. — Это бывшие рабы с галер, которые обрели свободу благодаря мне. Мне пришлось нанять их в Венеции, хотя я и сделал это с большой неохотой. Троих надёжных матросов с «Голдсборо» оказалось бы недостаточно, чтобы обеспечить нашу безопасность во время пути. Я не сказал вам, но в седельных сумках у моих матросов лежит золото, которое хранилось у банкиров в Венеции. На дорогах Италии, как и в любой другой стране, раздираемой междуусобными распрями, неспокойно. А что касается их предупредительного отношения к вам, то я сразу же предупредил наших сопровождающих, что вы — девушка, одетая как подросток, чтобы избежать возможных недоразумений во время путешествия. Хотя, по-моему, они и сами могли догадаться об этом — Вы в этом уверены, Жоффрей? — Сесилия, дорогая! — воскликнул Рескатор, громко рассмеявшись. — Ваша грация, манера двигаться и многое другое выдают вас с головой. Переодевая вас в одежду юноши, Вероника Франко хотела лишь сбить с нашего следа преследователей, которых сенатор Веньер, скорее всего, послал бы за своей племянницей, если бы неожиданно приехал в своё загородное палаццо сразу же после вашего исчезновения. — А мне казалось, что я хорошо вжилась в роль вашего «племянника», — воскликнула Сесилия с лёгким разочарованием. — Превосходно, «дорогой племянник!» — произнёс Рескатор и приглушённо рассмеялся. Перестав смеяться, он пристально посмотрел на Сесилию и после небольшой паузы вполголоса произнёс: — Но мне бы не хотелось, чтобы вы столкнулись с некоторыми неловкими ситуациями, вполне естественными, когда путешествуют одни мужчины. Сесилия взглянула на Жоффрея с удивлением, а затем смущённо опустила голову. Она догадалась, что он имел в виду необходимость справлять естественную нужду. Очевидно, мужчины делают это, не стесняясь друг друга. Широкие дубовые ступени лестницы на второй этаж поскрипывали под ногами Сесилии. Лакей, поднимаясь следом за ней, в руках держал седельные кожаные сумки с вещами Рескатора и девушки. Как только Сесилия переступила порог просторной комнаты, её внимание сразу привлекла широкая кровать с резным изголовьем из тёмного дерева. Закатные лучи солнца проникали в комнату через единственное высокое стрельчатое окно. У камина стояли два кресла, а на полу лежал пёстрый ковер с восточными узорами. Девушка подошла к окну, распахнула его и взглянула вниз со второго этажа на несущую свои воды реку Адидже. Ее отвлек шум открываемой двери. Вошли два лакея с ведрами горячей воды и прошли за ширму. Сесилия услышала шум сливаемой воды. Устало вздохнув, она отошла от окна и заглянула за ширму. За ней стояла небольшая ванна. Настроение у Сесилии сразу поднялось. После трёх дней в седле и утренних умываний холодной водой из колодцев принять ванну с тёплой водой — об этом она могла только мечтать. Но где же Жоффрей? Когда она направилась в отведенную для них комнату, он остался со своими сопровождающими. Постояв ещё немного перед заполненной ванной, Сесилия подошла к кровати, открыв седельную сумку со своими вещами, вытащила прежде всего сорочку. В течение трех дней ей приходилось спать ночью, не раздеваясь, и каждое утро ей больше всего хотелось сменить хотя бы сорочку, но утренние сборы всегда были такими быстрыми, что ей так не удалось это сделать. Наконец-то ей выпала возможность принять ванну после трёх дней в пути и переодеться! Даже если Жоффрей и войдёт неожиданно в комнату, он всегда старается быть деликатным и учтивым, чтобы не смущать её. Кроме того, он, вероятно, уже догадался о её переживаниях и заметил её нервозность во время поездки, хотя она и старалась скрыть это. Их вторая ночь! Она помнила в мельчайших подробностях первую. После отъезда Жоффрея Сесилия не сразу ощутила утрату. Только со временем это чувство охватило её и не покидало как верный спутник. Дальнейшие события только усилили её одиночество. Вскоре после отъезда Жоффрея здоровье лекаря Анибала Касона резко ухудшилось. Его взрослый сын забрал отца к себе домой в Виченцу, а верная Кончита последовала за своим господином. Сесилии пришлось переехать к Беатрис, младшей сестре своей матери. Сенатор Веньер не желал даже слышать о её медицинской практике. Он прямо заявил, что предназначение каждой девушки— замужество. Ей с большим трудом удалось убедить его отложить честолюбивые планы, связанные с её браком, на год. Сесилия не могла понять, как дядя узнал о её знакомстве с Рескатором. Лишь одно подозрение закралось в сознание, очевидно, в один из визитов сенатора Веньера в дом лекаря Касона словоохотливая Кончита всё-таки рассказала о корсаре, которого едва выносила. После неприятного и тяжёлого разговора с дядей, который считал, что племянница должна забыть о Рескаторе, об этом морском бродяге, человеке без родины, без веры и закона, Сесилия стала ждать Жоффрея, уже считая дни. Наконец-то они вместе! Жоффрей сдержал слово. Она помнила, как забилось её сердце, когда Вероника Франко, неожиданно появилась в палаццо на берегу Бренды и с таинственным видом сообщила, что корсар Рескатор находится в Венеции и разыскивает её. Непринуждённая манера Жоффрея держаться и его лёгкость в общении быстро развеяли первоначальную неловкость, возникшую в первые минуты их встречи. Впереди её ждала новая, полная приключений жизнь в Новом Свете, а не замужество с человеком, которого она не сможет полюбить. Ведь её сердце принадлежит Жоффрею, в этом она была уверена. Но он — всё ещё незнакомец с непростой судьбой, обременённый грузом прожитых лет и пережитых испытаний. У него была жена, и он очень любит своих замечательных сыновей. Что готовит им будущее?
