С тобой и без тебя

      Из письма мадам Севинье графине де Гриньян        Дорогая моя девочка, в комнате, где я пишу, всё напоминает о Вас. Ваш портрет торжественно водружен мною на каминную полку, и я частенько на него смотрю. Надеюсь, новости, о которых я расскажу, будут интересны, а некоторые даже развлекут Вас.        Версаль грандиозными празднествами отмечает военный триумф нашего короля. Блистательные победы, одержанные во Фландрии, принесли Его Величеству свои плоды. Европейские государства с неохотой признают, что наш король — отважный завоеватель, а мадам де Монтеспан — при дворе это уже не тайна — в любовном поединке умеет отдавать дань восхищения победителю.        Но победу короля в любовном сражении омрачило возвращение в Париж одного господина. Моя милая, должна признать, все с нескрываемым любопытством наблюдали за стремительно развивающимися событиями. Не могу удержаться, чтобы не написать об этом подробнее.       Итак, славный маркиз де Монтеспан, на которого по приказу короля возложили почетную обязанность в Руссильоне, явился без предупреждения в Версаль. Не подозревая о победах, одержанных женой в его отсутствие, он поначалу не понял, почему придворные насмешливо переглядываются в его присутствии. С лёгким сердцем он отправился на праздник в Версале. Сидя рядом с Атенаис, он громче всех аплодировал Мольеру. Комедия «Жорж Данден или одураченный муж» рассмешила его до слёз. Но увы, мне доподлинно известно, что не прошло и двух дней, как его прекрасное настроение улетучилось как дым.        Вначале маркиз обратил внимание на то, что его супруга как-то слишком вольно держится в присутствии Его Величества, позднее ему бросилось в глаза и то, что придворные оказывают его жене слишком большие почести для простой фрейлины всеми позабытой королевы. Неосторожные откровения его друзей оказались подобно фитилю, поднесённому к пороху, так как в жилах маркиза течёт не разбавленное вино, а горячая кровь гасконца. Взбешенный маркиз ворвался в комнату своей жены в Версале и устроил грандиозный скандал. Не стесняясь в выражениях, он высказал несколько не очень лестных слов в адрес короля и жены, которые запомнил любимый попугай бедной мадам де Монтеспан. Впечатлившаяся увиденным и услышанным, птичка несколько дней повторяла изречения маркиза, среди которых «шлюха» оказалось самым безобидным. Бедная Атенаис после пары оплеух укрылась в апартаментах мадам де Монтозье. А маркиз де Монтеспан, не желающий признать, что всё, чем он владеет, включая жену, принадлежит по праву его сюзерену, после вмешательства короля в семейные перипетии супругов отправился во владения своего отца, маркиза д’Антена. Его Величество запретил ему покидать их под страхом самого сурового наказания.        Моя милая, я уже писала Вам о том, что маршал дю Плесси получил тяжёлое ранение под Долем. Сегодня я стала свидетелем того, как Лувуа публично, в присутствии короля, заявил, что маркиз дю Плесси безрассудно рисковал своей жизнью и жизнью драгун, так как Доль капитулировал в тот же день вечером. Маркиз де Лозен возразил, что накануне все, включая министра Лувуа и короля, поддержали вылазку под стенами Доля, которую возглавил маршал. Придворные, присутствовавшие при этом разговоре, сделали вид, что не уловили смысл замечания де Лозена. Дело в том, что король всегда хмурится, когда речь заходит о маршале, который всё же получил из его рук орденскую ленту Святого Людовика в этой кампании.       На днях ко мне заглянула с коротким визитом маркиза дю Плесси. Должна признать, что она, сама того не подозревая, обладает талантом тонкого обольщения, чарующим и неотразимым. Уверена, что все, кто с ней знаком, разделяют мое мнение. Она рассказала, что раненого маршала перевезли по его желанию в его особняк на Фобур-Сент-Антуан. Движимая любовью, она с бесконечной нежностью заботится о муже.       Как Вам нескончаемость моего письма, моя милая? Обнимаю Вас и люблю! Поцеловала бы и этого шалуна де Гриньяна, не будь я на него сердита.

***

      — Поторапливай лошадей, а на пустынных улицах гони, — приказала Анжелика кучеру, затем закрыла шторки на окнах экипажа и откинулась на мягкие подушки.       Последние дни после возвращения в Париж Анжелика почти не покидала отель на Фобур‑Сент‑Антуан и всякий раз, едва отойдя от порога, она уже томилась желанием поскорее вернуться к Филиппу. Каждое мгновение, проведенное вдали от него, казалось ей напрасной тратой драгоценного времени, а мысли неизменно возвращались к мужу, лежащему в полутёмной комнате.       Раны Филиппа медленно, едва заметно затягивались — словно природа не решалась окончательно подарить ему исцеление. Он больше не впадал в беспамятство, что уже вселяло робкую надежду, но лекарь, склоняясь над постелью во время перевязок, хмуро качал головой и избегал давать обнадеживающие прогнозы. Его молчание, осторожные жесты и сосредоточенный взгляд пугали Анжелику сильнее любых слов. Особенно тревожила её лихорадка, которая, словно по зловещему распорядку, охватывала Филиппа с наступлением вечера и не отпускала до рассвета. Кожа мужа то пылала жаром, то покрывалась холодной испариной, дыхание сбивалось, становилось прерывистым. Анжелика сидела у изголовья, смачивала кусок полотна в прохладной воде и осторожно протирала его лоб, виски, шею — стараясь хоть немного облегчить страдания. Её изумляла стойкость, с которой Филипп переносил болезненные перевязки. Он не стонал, не жаловался, лишь стискивал зубы, а его пальцы невольно сжимались в кулак. В эти мгновения Анжелика старалась перехватить его руку, сплести свои пальцы с его пальцами — дать понять, что она рядом, что разделяет с ним каждую вспышку боли. По ночам он иногда метался во сне, шептал что‑то неразборчивое, вздрагивал всем телом. И каждый раз сердце Анжелики сжималось от острой, почти физической тревоги. Ей хотелось отдать ему частицу своей жизненной силы — той неукротимой энергии, которой природа одарила её в избытке. Она ложилась рядом, осторожно, чтобы не потревожить, и гладила его вздрагивающие ладони, шептала тихие слова — о том, что рассвет уже близко, что скоро станет легче, что она здесь и никуда не уйдёт. От ласковых прикосновений дыхание мужа постепенно выравнивалось, становилось глубже, черты лица расслаблялись, а лихорадочный румянец понемногу сходил с щёк. Сон Анжелики стал таким чутким и поверхностным, что она просыпалась от малейшего движения Филиппа — от короткого вздоха, от едва уловимого шороха простыни, от того, как чуть сдвигалось покрывало. В такие мгновения она мгновенно приходила в себя, протягивала руку, проверяла, не вернулся ли жар, поправляла подушку, поправляла сбившееся одеяло. Всё её существо теперь было подчинено одной цели — оберегать его покой, быть рядом каждую секунду, пока он не встанет на ноги окончательно.              Анжелика быстро поднялась по лестнице и, распахнув двери в уютную гостиную, для которой два года назад с таким вниманием и любовью выбирала изящную мебель и роскошные драпировки, очень удивилась, увидев в кресле у камина даму в монашеском одеянии. Вуаль скрывала лицо монахини, а тонкие изящные пальцы, на одном из которых поблёскивал серебряный перстень аббатисы, перебирали чётки. Когда она медленно повернула голову к Анжелике, та узнала в ней Алису дю Плесси-Бельер, мать Филиппа. Невозмутимый и изучающий взгляд настоятельницы монастыря Валь-де-Грас остановился на невестке.              Прошло пятнадцать лет с того памятного лета в Плесси, когда судьба впервые свела блистательную маркизу дю Плесси с тринадцатилетней дочерью нищего барона де Сансе.              Замок Плесси пробудился от волшебного сна… Анжелика сидит на табурете в сером платье монастырской воспитанницы, единственными украшениями которого стали голубой бантик на корсаже и белый воротничок. Её окружили дамы в пышных и ослепительных платьях с пластронами, расшитыми бриллиантами; на поясах у них различные безделушки: маленькие зеркальца, черепаховые гребни, бонбоньерки, часики. Раздаются голоса:       — Выглядит смешно, но хорошенькая.       — Вы совершенно правы, в другом платье она была бы божественна.       — У нее восхитительные волосы, но грудь маловата для пятнадцати лет.       — Но, дорогая, ей нет и тринадцати…       Девочка-подросток оказалась под прицелом любопытных взглядов приятельниц и подруг маркизы дю Плесси-Бельер.       И вот, как и в тот далёкий день, Алиса дю Плесси-Бельер, взглянув на свою невестку с холодным любопытством, поднялась из кресла и подошла к ней. Строгий монашеский наряд лишь подчёркивал благородство облика аббатисы.       «Всё так же восхитительна, прекрасный цвет лица и живой взгляд красивых голубых глаз — глаз Филиппа. Лишь черты лица стали более резкими, а в уголках глаз появилась едва заметная паутинка. Сколько же ей лет?»       Анжелика поймала себя на том, что не знает возраст своей свекрови, с которой последний раз виделась ещё до своего поступления в монастырь Урсулинок в Пуату.       Филипп не любил вспоминать свою мать, а Анжелике даже не приходило в голову, что ей следует нанести визит настоятельнице монастыря Валь-де-Грас, которая не одобрила брак своего сына с ней. Перед ней стояла дама, с которой она за всю свою жизнь не обменялась и парой слов.       — У вас такой растерянный вид, дочь моя! — усмехнулась Алиса дю Плесси.— Возможно, неумолимое время сыграло со мной злую шутку. Я выгляжу старой и немощной.       — Уверена, вы так не думаете, — с улыбкой заметила Анжелика.— В чём ваш секрет? Вы совсем не изменились.       — Люди, которые не живут, прекрасно сохраняются, — на губах аббатисы появилась снисходительная полуулыбка. — Уже несколько лет воля Всевышнего смиряет мои желания.       Свекровь отвела взгляд от невестки и направилась к креслу, в котором находилась до её прихода. С царственным жестом она протянула руку к другому креслу, предлагая супруге сына занять его. «Этот жест достоин королевы», — пронеслось в голове Анжелики. Её охватило странное чувство, словно она приехала с визитом к своей свекрови, а не Алиса дю Плесси неожиданно появилась в отеле на Фобур-Сент-Антуан, где её невестка уже несколько лет считала себя полноправной хозяйкой.       — Ваша красота превзошла все мои ожидания и слухи о ней, — сказала Алиса дю Плесси, когда Анжелика устроилась в кресле. — Вы действительно обладаете очаровательной внешностью. Нетрудно догадаться, что подтолкнуло моего сына на опрометчивый и фатальный шаг. С первой встречи он одержим вами, сотворив в вашем лице кумира.       Продолжая пристально рассматривать свою невестку, она продолжала:       — Даже то, что вы вдова казнённого преступника с двумя детьми, не удержало его от безрассудного поступка. Но вы не та женщина, которую я хотела бы видеть рядом с ним. Он холоден и замкнут, а вы — полны жизни, в вас угадывается страсть. В вас нет покорности, дочь моя. Моему сыну больше подошла бы девушка, которая не ждёт многого от брака и готова довольствоваться скромной ролью матери. Однако я приехала не для того, чтобы выразить своё недовольство.       — И не удержались! — отчуждённо заметила Анжелика.       Во время затянувшейся неловкой паузы свекровь продолжала молча рассматривать её. Через некоторое время Алиса дю Плесси достала из кармана, скрытого в складках монашеской туники, небольшой потертый кожаный футляр и протянула его невестке.             — По праву это теперь принадлежит вам.       Анжелика, не скрывая своего удивления, открыла футляр и обнаружила в нём ожерелье. Рассматривая его, она подумала, что оно выглядит странным и даже варварским. На массивной цепочке крепились три золотые пластины с крупными неогранёнными камнями: двумя рубинами и изумрудом. Закрыв футляр и отложив его на столик между креслами, она вопросительно посмотрела на свекровь.       — Это ожерелье женщин рода Плесси-Бельер, — снисходительным тоном пояснила аббатиса. — Согласно древнему поверью оно наделяет их мужеством и стойкостью. Мой сын, как и все старшие сыновья дю Плесси до него, должен был надеть его вам на шею в день вашего венчания. Но он пренебрег этим обычаем. До сегодняшнего дня оно хранилось у меня. А моё богатство, которым я владею отныне, — это я сама. Его у меня не отнимет ни король, ни сын, ни вы.       Усилием воли сдерживая охватившее её волнение, Анжелика спросила:       — Вы уже видели Филиппа?       — Не думаю, что его обрадует мой визит, — сухо ответила свекровь. — Из-за моих ошибок я давно лишилась привязанности единственного сына. Ему трудно будет поверить, что в моей душе давно воцарился мир. Я поговорила с его лекарем, но у него не нашлось для меня обнадёживающих слов. Остается только уповать на милость бога. Дочь моя, сегодня я покинула стены монастыря не только для того, чтобы вручить вам это ожерелье. Мне известно, что в течение двух последних лет Филиппа сопровождал мальчик, которого он считает своим сыном. Мой сын даже обратился к королю с просьбой даровать ему титул виконта де Бельера.              Анжелика вызвала лакея и попросила его найти Армана. Как только сын вошёл в комнату и вопросительно взглянул на неё, она быстрым шагом подошла к нему и, нахмурившись, вполголоса обратилась к нему:       — Где ваши манеры, Арман?       Мальчик пришёл в себя и, покраснев до самых ушей, поклонился Алисе дю Плесси, приветствуя её.       — Так вот вы какой, шевалье! — произнесла она, с мягкой улыбкой рассматривая его. В её глазах, обрамлённых тонкими морщинками, светилось неподдельное любопытство: она вглядывалась в черты лица Армана, отыскивая сходство с его отцом. — И сколько же вам лет?       — Всего лишь одиннадцать, — вздохнув, с ноткой сожаления ответил Арман. Он выпрямился, стараясь выглядеть старше, но хрупкие плечи выдавали его юный возраст.       — Вот как! — удивлённо приподняв брови, воскликнула Алиса дю Плесси и с загадочным видом взглянула на невестку. Затем она снова обратила всё своё внимание на мальчика, чуть склонив голову набок, изучая его с живым интересом.       — Но, мадам, я уже был на войне и даже получил лёгкое ранение в ногу картечью, — с гордостью заявил мальчик. — Вот только мой отец… — он не договорил, его голос предательски дрогнул, а глаза внезапно наполнились слезами, которые Арман отчаянно пытался сдержать. — Кроме него у меня никого нет!       Он вцепился пальцами в край камзола — так сильно, что костяшки побелели. В его взгляде читался немой страх, очевидно, он боялся даже представить жизнь без отца.       — Мальчик мой, — тихо и мягко произнесла Алиса, делая шаг навстречу. Её голос звучал так тепло и участливо, что Арман невольно поднял на неё глаза. — Будем надеяться, что он вне опасности. И меня, его мать, и вас, его сына, не постигнет горе потерять его. Господь распоряжается нашими судьбами. Он милостив к нам!       Арман взглянул на Алису дю Плесси с недоверчивым любопытством, которое постепенно сменилось выражением доверия. Он нерешительно шагнул к ней. Она ободряюще улыбнулась ему и протянула руку. Мальчик сделал ещё один шаг, медленно, а затем, робко обхватив протянутую руку своими тонкими пальцами, тихо заплакал. Слезы катились по его щекам, а плечи содрогались от рыданий. Алиса дю Плесси осторожно притянула его к себе, ласково поглаживая по спине.        Анжелика застыла, словно поражённая громом.       «Я совсем забыла о нём! — мысленно упрекнула она себя. — А он осунулся, его всегда румяные щёчки стали бледными».       Всю дорогу от Плесси до Парижа Арман молчал, забившись в угол кареты. Он съёжился, плечи опустились под тяжестью невыразимого страха, а пальцы судорожно комкали край плаща. Несколько раз Анжелика пыталась заговорить с ним, расспросить о Филиппе, но сын лишь бросал на неё хмурые взгляды, смахивал слёзы тыльной стороной ладони и отворачивался к окну.       За стеклом мелькали размытые силуэты деревьев, но Арман не видел пейзажа: перед его глазами снова и снова вставала картина — отец, бледный, с искажённым от боли лицом, кровь на его камзоле… В груди мальчика клубилось отчаяние: он боялся даже подумать о том, что его отец может не выжить. В эти мгновения мир казался ему чужим и враждебным, а собственная беспомощность — невыносимой. Арман кусал губы, стараясь сдержать рыдания, и вжимался в жёсткую обивку сиденья, будто надеялся спрятаться от ужасающей реальности.       Анжелика, поглощённая собственным горем, едва замечала страдания сына. Тревога за Филиппа обрушилась так неожиданно, а страх потерять его оказался настолько всепоглощающим, что всё остальное, включая и страх Армана потерять отца, казалось ей уже незначительным и не стоящим внимания. Она смотрела прямо перед собой невидящим взглядом, пальцы её бессознательно теребили край перчатки. В душе бушевала буря: мысли путались, сменяя друг друга — то она представляла худшее и холодела от ужаса, то пыталась убедить себя, что всё обойдётся, но тут же перед глазами всплывали страшные картины, и сердце снова сжималось от боли.       Время от времени она бросала взгляд на Армана, но не могла найти в себе сил проникнуть в глубину его детского горя. Её собственное отчаяние словно воздвигло между ними невидимую стену — и мальчик, чувствуя это, ещё глубже уходил в себя, пряча за угрюмостью свою боль и страх.       В замешательстве она стремительно приблизилась к Арману и, нежно обняв его за вздрагивающие плечи, наклонилась к нему.       — Арман, дорогой мой, отправляйтесь к отцу. Он очень любит вас и будет рад видеть рядом с собой. Но прежде приведите себя в порядок, он не должен видеть ваших слёз.       Мальчик вскинул голову, откидывая прядь светлых волос со лба, и с удивлением посмотрел на Анжелику. Прощаясь, он молча встал на колено перед Алисой дю Плесси и поцеловал её руку, затем поклонился Анжелике и вышел из гостиной.              — В нём так много от вас, что-то неуловимое, может, улыбка, — произнесла с задумчивым видом Алиса дю Плесси, после того как мальчик вышел из комнаты.       — Вы догадались?       — Он родился после вашей встречи с Филиппом в Плесси в начале того давнего лета, перед вашим первым замужеством, — сказала она уверенным тоном, вероятно, не сомневаясь в правильности своей догадки. Её губы дрогнули, казалось, что какое-то сожаление внезапно охватило её.       — Не стану отрицать то, что для вас очевидно, — тихо отозвалась Анжелика. — Но Арман не знает, что я его мать. Он еще очень юн. У него нежное и ранимое сердце. В силу своего возраста он неспособен понять и проявить великодушие, оценивая мои и Филиппа поступки.        — В своё время я совершила много ошибок, — прикрыв глаза и откинув голову на спинку кресла, вполголоса заговорила Алиса дю Плесси после длительной и тягостной паузы. — Время для меня неумолимо движется вперёд, и никто не в силах его остановить.       Анжелика посмотрела на свекровь с недоумением.       — Если вы решили, что только из-за вашего противодействия я и Филипп в дни нашей юности не откликнулись на зов наших сердец, — довольно сухо сказала она, — то это не так. Случилось то, что случилось. Мой брачный контракт и ваше противодействие — всё было против нас. Я тогда не готова была ради нашей зарождающейся любви пойти на окончательное разорение отца. Родился наш сын. У него прекрасный любящий отец. Мой первый муж, граф де Пейрак, которого вы, король и его окружение называют преступником, поступил великодушно и позволил остаться мальчику в его доме. Безусловно, он сделал это и для себя. Роль обманутого мужа смешна. Он не был готов к ней…       Алиса дю Плесси, не дослушав Анжелику, легким и грациозным движением поднялась с кресла и прошлась по комнате, затем внезапно остановилась перед невесткой.       — Когда-то у меня тоже не было сомнений, что ради сына я поступаю правильно, — произнесла она невозмутимо. — Но жизнь — это всего лишь приобретение воспоминаний, в конечном счёте ничего не остаётся. Дочь моя, пусть мой пример послужит для вас наглядным уроком. Может случиться так, что ваш сын не простит вам лжи.       Анжелика, не желая оставаться под пристальным взглядом свекрови, встала и отошла к окну. Аббатиса подошла к ней и остановилась рядом.       — Вы должны отправиться в Плесси, — сказала она уверенным тоном. — Только там мой сын оправится от ранений и укрепит свой дух. До меня дошли слухи, которые распространяют марионетки короля в этом омуте сплетен, интриг и заговоров, каким всегда был королевский двор. Вероятно, кто-то из них мечтает заполучить должность маршала дю Плесси и подхватить маршальский жезл, когда он выпадет из его рук. Людям свойственно испытывать ненависть и желать зла тем, кто стоит выше их. В присутствии короля эти интриганы в один голос утверждают, что мой сын безрассудно рисковал своей жизнью и жизнью сотни королевских драгун, погибших и получивших ранения под Долем. А король, убеждённый в своей непогрешимости, никогда не усомнится в правильности своих решений. Он не признает, что в произошедшем под Долем есть и его вина. Для Филиппа известие о том, что он вызвал недовольство сюзерена, станет тяжёлым ударом. Очевидно, это не удастся скрыть от него, но пусть он узнает о неприязни короля и сплетнях, когда его жизнь будет уже вне опасности.              Через окно Анжелика наблюдала за свекровью, которая, перед тем как подняться в карету, подняла голову и задержала взгляд на окнах комнаты Филиппа. Молодая женщина поймала себя на том, что чувствует облегчение после ухода аббатисы.

***

      Часто сменяемые лошади шли быстрым ходом. В окне кареты мелькали жалкие хижины вилланов, нелепые вывески придорожных таверн, иногда среди деревьев удавалось разглядеть стены и башни замка.       Анжелика злилась на себя за то, что отправилась в провинцию по настоятельному совету Алисы дю Плесси. Ей не хватило решимости противостоять появившемуся желанию Филиппа вернуться в свой родовой замок, хотя она понимала, что путешествие могло ухудшить его состояние. Она злилась даже на мэтра Молина, который приобрёл для их поездки эту чёртову карету с поворотным кругом, который избавлял лакеев от необходимости вручную переставлять колёса на крутых поворотах, а упругие металлические рессоры смягчали толчки от неровностей дороги.       Филипп полулежал на подушках. Его постоянная слабость и сонное забытье тревожили Анжелику. При резких толчках на весенних ухабах его лицо выражало недовольство, а она, откинув меховое покрывало, быстро осматривала повязку, чтобы убедиться, что кровотечение не началось снова.       Порой Анжелику охватывало сожаление, что нельзя обхватить Филиппа за плечи и хорошенько встряхнуть, чтобы вывести его из состояния безразличия и отрешенности. Из её головы не выходил и последний разговор с лекарем перед отъездом. «Раны маршала глубокие, и хотя они зарубцевались, возможно, под тонкой пленкой, образовавшейся на их поверхности, остались полости и несросшиеся ткани, а процесс заживления еще не завершился, — объяснял он с хмурым и недовольным видом. — Поверьте мне, госпожа маркиза, я повидал немало подобных ран. В таких случаях прогноз обычно неблагоприятный».

***

             Когда в конце пятого дня они наконец добрались до Плесси, Анжелика оставила Филиппа на попечение лекаря и челяди замка и в сопровождении Ла-Виолетта, лакея мужа, выехала из парка и направилась в сторону Ньельского леса. По дороге она наконец смогла соединить разрозненные мысли, вспоминая события двух последних дней в пути.       Кортеж маркиза дю Плесси преодолел большую часть пути, и Анжелика уже благодарила Бога за то, что Филипп хорошо перенёс поездку. Его состояние если не улучшилось, то и не ухудшилось. Но вечером, когда они остановились на последний ночлег в гостинице в Шательро, врач, осмотрев Филиппа, отвел её в сторону и, разведя руками, произнес: «Я сожалею, но остаётся только уповать на Бога». После слов лекаря она впервые растерялась и почувствовала себя беспомощной. Не сомкнув глаз, она просидела всю ночь рядом с Филиппом, вглядываясь в бледное лицо мужа, который находился между сном и забытьем. И только воспоминания о родной провинции, всплывающие в её сознании ночью, странным образом помогли ей не поддаться окончательно отчаянию. Недовольство лекаря, который остался с ней у постели Филиппа, и его слова: «Надо не на Бога надеяться, а призывать потусторонние силы, а у меня нет чудодейственного снадобья» — напомнили ей о Мелюзине, колдунье из Ньельского леса. Решение пришло неожиданно. Как она могла забыть о целительной силе, скрытой в растениях вокруг её родных Монтелу и Плесси? Об этой силе знала лесная колдунья, заключившая союз с луной, лесными жителями и потусторонними силами. Только она собирала редкие целебные травы в непроходимом Волчьем ущелье, у Камня фей, под священными древними дубами капища друидов. Анжелика решила, что ей следует обратиться за помощью к Мелюзине, как только они доберутся до Плесси.       Рано утром, ещё до рассвета, она приказала Терезе разбудить лакеев, кучеров и форейторов и немедленно подготовиться к отъезду. А вечером, когда кортеж остановился у парадного входа в замок, сразу же бросилась на конюшню и приказала конюху оседлать двух лошадей.              Миновав опушку, заросшую небольшими деревцами, зарослями ежевики, малины и шиповника, Анжелика и лакей оказались в Ньельском лесу, где величественно возвышались колонны дубов и каштанов. Лес с его таинственными звуками, наполненный шелестом капель, падающих с листьев после дождя, создавал ощущение загадочности, жил своей жизнью лесных жителей. Анжелика старалась не замечать весеннего вечернего холода и сырости. Она без труда нашла тропу, ведущую к скалам, где у подножия крутого склона скрывалась пещера лесной колдуньи. Среди ярких пятен света и тени, среди болотистого мха Анжелика и Ла-Виолетт уверенно продвигались вперед. Глухие места не внушали им страха. Тропа поднималась на склон. Добравшись до вершины холма, они спешились. Сбросив плащ на руки Ла-Виолетта и приказав ему ждать ее, Анжелика подбежала к краю склона и взглянула вниз, где уже сгустился сумрак.       Собравшись с духом, она стала спускаться по едва заметной тропинке, цепляясь за побеги наперстянки. Иногда руки, не находя опоры, скользили по мху. Анжелика оцарапала кожу ладоней. Но как только она увидела внизу едва различимый вход в пещеру, прикрытый пологом из плюща, из груди вырвался вздох облегчения — словно сам лес шепнул ей, что путь выбран верно.       Она с лёгкостью проскользнула в узкий лаз пещеры и, выпрямившись в полный рост, огляделась вокруг. В сумеречном свете глаза сразу же выхватили сгорбленную фигуру лесной колдуньи, голову которой украшала пышная копна белых, как снег, волос. Настороженные глаза уставились на неё — казалось, в их глубине мерцали отблески древних огней, ведающих тайны мироздания. Вероятно, что Мелюзине уже известно было, зачем к ней явилась гостья: духи леса, шепчущие в кронах деревьев, донесли до неё весть раньше, чем Анжелика сделала первый шаг к пещере. Гостья молча протянула колдунье узелок, в спешке собранный Терезой.       Мелюзина развязала узелок и переложила мешочки с солью и сахаром, куски окорока и сала в корзину и повесила её на крюк в стене. Кошель с монетами исчез в складках её юбки из грубого холста.       Ожидание, пока целительница заговорит с ней, оказалось для Анжелики мучительным. Она не решилась первой обратиться к Мелюзине, полагая, что это должна сделать хозяйка пещеры — хранительница древних знаний, чьё заклинание может призвать таинственные силы. И лишь услышав слова колдуньи:       — Что тебе, птаха, нужно? — сказанные надтреснутым голосом, вздохнула с облегчением, ощутив, как по спине пробежала волна едва уловимого тепла — знак того, что духи одобрили её приход.       — Зачем ты нарушила покой обитателей леса перед наступлением ночи?       — Только ты способна приготовить целительный настой, который вернёт моего мужа к жизни, — уверенно сказала Анжелика, глядя в лицо колдуньи. Но на мгновение непрошенное сомнение охватило её. Правильно ли она поступила, что оставила находящегося в беспамятстве Филиппа и бросилась в лес за помощью к невежественной старухе? Но что‑то из обрывочных воспоминаний детства решительно воспротивилось этим сомнениям — голос няни Фантины, звучащий сквозь годы:       «В Пуату нет мудрее целительницы, чем Мелюзина. Её заклинания возрождают к жизни, а взгляд видит сквозь завесу миров. Она самая сведущая и опасная из всех целительниц Пуату: умеет лечить не только травами, но и заговорами, обладает даром предвидения, она видит и чувствует на расстоянии, ей ничего не стоит изгнать хворь из самого безнадёжного больного…»        Все это передавалось из уст в уста жителями Плесси и Монтелу, и в каждом пересказе истории обрастали новыми чудесами, словно мох на древнем камне.       Мелюзина приблизилась к Анжелике так, что её дыхание коснулось щёки женщины.       — В твоих глазах горит огонь силы, он сильнее моего, — колдунья, пристально рассматривая молодую женщину, приоткрыла губы, обнажив несколько уцелевших зубов — широких, крепких и совершенно белых, будто отлитых из лунного света. — Сила в твоих глазах обжигает меня, хотя я могу смотреть в глаза кабану, волку, и они отводят взгляд.       Целительница развернулась и пошла вглубь пещеры. Анжелика последовала за ней, чувствуя, как воздух становится гуще, напоённый ароматами тысячелистника, полыни и ещё чего‑то, что пробуждало в душе надежду. Они оказались в более просторной пещере, пол которой был усыпан песком. У стен стояли глиняные кувшины, а на крюках, вделанных в стену, висели пучки трав — каждый пучок был связан особым узлом, вероятно, хранящим силу заговора. В отверстие сверху проникал свет — не солнечный, а призрачный, словно сотканный из лунных нитей. Из очага, над которым висел котёл, поднимался дым, вьющийся причудливыми узорами — то ли случайными завихрениями, то ли посланиями из иных миров.       Старуха подошла к стене и неожиданным лёгким движением распрямила горбатую, как у старой кошки, спину. В этот миг она словно сбросила десятки лет — перед Анжеликой стояла не старуха, а хранительница, чья сила питалась сверхразумом.       — Дело в тебе и в нём, — изрекла она, снимая пучки трав с крюков. — Он борется, но силы Fariboul Loupas на исходе. Ты должна быть рядом с ним. Твои руки сильные, исцеляющие — в них течёт кровь тех, кто знал язык ветра и умел слушать шёпот дубов друидов. Сейчас растущая луна. Она притягивает силы земли и поможет силе твоих рук. Возвращайся к нему!       Мелюзина протянула Анжелике травы — каждая веточка мерцала едва заметным серебристым светом.       — Завари их кипятком и давай мужу настой три ночи и три дня по несколько глотков. Это поможет ему восстановить силы. Луна будет направлять целебную силу к нему через твои руки — помни об этом, когда будешь держать чашу. Взгляд Мелюзины скрестился с взглядом Анжелики — в этот миг между ними протянулась невидимая нить, соединяющая два источника древней силы.       — Ах, какая у тебя сила! — прокаркала старуха, как старый ворон. — А моя убывает! С каждой пройденной зимой я, как древний рассохшийся пень, приближаюсь к царству растений и животных, откуда когда‑то вышла. Но пока во мне теплится искра, я буду служить лесу и тем, кто приходит с чистым сердцем.       Взгляд колдуньи, напоминающий ускользающий взгляд лисы, казалось, увидел всё, что она желала увидеть — и даже больше: он проник в самые потаённые уголки души Анжелики, отметив её веру, страх и надежду.       — Ступай! Он ещё под покровительством духов — они не оставят его, пока ты будешь рядом. Помни: сила не в травах, а в вере. И в том, что связывает вас двоих крепче любых заклинаний.

***

      Филипп уже долгое время идёт по галереям и залам Версаля. Жаркий, нестерпимый свет из окон обжигает его, вызывая жажду. Но он упрямо продвигается вперёд, не сомневаясь, что в конце пути дверь. Если ее распахнуть — край земли, бездна, которая поглотит его.       До него доносятся слова: «Какая величественная красота, совершенство тела и жестов». Все восторгаются изображением бога Марса на плафоне над его головой. Бог войны, освещённый лучами восходящего солнца, летит на золотой колеснице, запряжённой волками. Светлый силуэт бога в ореоле ярких лучей резко контрастирует с темными фигурами диких зверей. Марс напоминает Филиппу чей-то знакомый облик.       Он упрямо продолжает шагать дальше к двери — ведь это конец его жизненного пути.       Но неожиданно Анжелика преграждает ему путь и пристально всматривается в его лицо. Это взгляд ещё юной Анжелики, когда она пылко любила его. Он вздыхает. Какие же у неё необыкновенные глаза — прозрачные изумруды редчайшего оттенка! Воспоминания о ней останутся с ним… Его единственная любовь…       — Ты не должен! Ты — победитель! — Анжелика поднимает руку, показывая ему на изображение бога на плафоне потолка.       Филипп усмехается:       — Это Марс, дорогая!       Как бы ей объяснить, что умирать легко. Нет страха перед бесконечностью. Не будет больше ощущать эту нестерпимую боль. Обретёт, наконец, свободу от всего и от всех. Даже от короля! Отпустила бы!       — Филипп, я всегда любила только тебя!       Не отпускает… Зачем-то поднимает его голову и подносит к губам нектар. После нескольких глотков по телу разливается живительная влага, охватывает успокоение. Колеблются и раздвигаются стены Версаля. Исчезает жаркий нестерпимый желтый свет из высоких окон, веет прохладой Ньельского леса.        Анжелика гладит его руку, прижимается к ней теплыми губами, дышит лёгким теплом. Ложится рядом, обхватывает его голову руками, прижимается к нему — живая, сильная. Вопреки его воле в него вливается её горячая сила. Он жадно начинает дышать. К нему возвращаются силы. Он уже не может сопротивляться страстной воле Анжелики:       — Любовь сильнее смерти! Живи!        Глубоко вздыхая, он уступает… Открывает глаза. Перед ним в глубине алькова картина: молодой бог-олимпиец пиршествует среди сонма богинь. Он в Плесси. Еще немного, и тело растворяется в безмятежном сне.       Утром лекарю, который пришёл сменить Анжелику у постели Филиппа, с большим трудом удалось уговорить её отдохнуть немного в своих покоях. Провожая молодую женщину взглядом, он сердито ворчал, что у него и так много забот с маршалом, не хватало ещё, чтобы и госпожа маркиза заболела.       В своей спальне Анжелика без сил рухнула в кресло. На неё обрушилась невероятная усталость, веки налились свинцом. Она взяла из рук Терезы чашку теплого вина с имбирём и корицей. Сделав несколько глотков, застыла в сонном оцепенении. Тереза, словно заботливая мать, раздела её и заставила лечь в постель.               Луч солнца, беззастенчиво заглянувший через высокое окно в альков, разбудил Анжелику. Она засмотрелась на игру теней и света, которые создавали качающиеся деревья за окном.       Филипп! Беспокойство вновь охватило ее. Она быстро поднялась, накинула пеньюар и торопливым шагом пересекла галерею, разделяющую её покои от покоев Филиппа. Выражение лица доктора с мягкой укоряющей улыбкой немного успокоило её. Отлегло от сердца. Анжелика села в кресло у кровати Филиппа и с нетерпением стала ждать после пробуждения его первого взгляда. Что в нём будет — ухудшение или возвращение к жизни?       Ей показалось, что прошла целая вечность, прежде чем Филипп пошевелился и открыл глаза. Встретив его осмысленный и спокойный взгляд, в котором не было удивления при виде её, она улыбнулась и нежно провела пальцами по его лбу, касаясь влажных волос. С волнением Анжелика ждала первых слов мужа:       — Вы были рядом со мной всю ночь?       — Только до тех пор, пока вы не уснули, любовь моя!       Дыхание лета уже чувствовалось в воздухе. В теплых потоках воздуха, проникающих из парка через открытые окна в комнаты и галереи замка, улавливался аромат молодых листьев, первоцветов, нагретой солнцем земли. Каждое утро Анжелика после ночного сна подбегала к открытому окну своей спальни, впитывая полной грудью ароматы и звуки Плесси. Ничто не могло сравниться с прелестью стройных каштановых аллей парка и изумрудной завесы Ньельского леса.       Медленно тянулись часы, дни выздоровления Филиппа для Анжелики и других обитателей Плесси. Стараясь подбодрить, непривычно молчаливые, они уверяли друг друга, что если сеньор перенёс такой трудный путь из Парижа в Плесси, то в родовом замке благодаря заботам госпожи маркизы непременно оправится от ранения.

***

      Сесилия рывком села в постели и осмотрелась. Очертания комнаты в гостинице тонули в предрассветных сумерках. В единственное окно просачивался слабый розоватый свет. Усталость, накопившаяся за три дня, взяла своё: она уснула, не дождавшись Жоффрея. Её разбудил шум шагов на лестнице. Раздались негромкие голоса за дверью. Дверь распахнулась, в комнату стремительно вошёл Жоффрей. Он был одет, как и накануне, в чёрный бархатный камзол, перехваченный широким кожаным поясом. Когда он наклонился к Сесилии, она заметила, что из кобуры на его боку торчит серебряная рукоять пистолета.       — Поднимайтесь, Сесилия! — поторопил он. — К сожалению, нам придётся покинуть Верону утром.       Сесилия обратила внимание, что Жоффрею приходится прилагать усилия, чтобы его голос звучал спокойно.       — Что произошло, Жоффрей? — его внезапное появление и едва скрываемое волнение встревожили её. Она подбежала к своей одежде и стала быстро одеваться.       Тем временем Жоффрей прошёлся по комнате и остановился у камина. Ожидая Сесилию, он нетерпеливо барабанил пальцами по каминной полке.       — Этим негодяям удалось похитить седельные сумки с золотом, — заговорил Жоффрей вполголоса, когда они быстрым шагом подошли к оседланным лошадям. — Оправдались мои худшие опасения. Но мы настигли их на выезде из Вероны, обезоружили и связали. Мои люди охраняют их. Мы незамедлительно отправимся к ним. У этих бывших рабов-галерников короткая и неблагодарная память. Но они дорого заплатят за своё вероломство.       Выехав из Вероны, Сесилия и Рескатор направились в лес. Не прошло и часа, как на краю дубовой рощи перед ними открылась сцена, поразившая девушку. Было очевидно, что здесь недавно произошла жестокая схватка. Двое их бывших спутников, в разорванной одежде, с окровавленными лицами и без шляп, представляли собой жалкое зрелище. Старший, с изрытым оспой лицом, угрюмо сжал губы, его холодный непроницаемый взгляд скользнул по Сесилии. Младший, бледный, скривил губы в жалкой гримасе. Они сидели со связанными руками, прислонившись к дереву,       — Как вы намерены поступить с ними, Жоффрей? — растерянно заглядывая ему в лицо, спросила дрогнувшим голосом девушка, предчувствуя недоброе.       — Сесилия, правосудие в этих неспокойных местах должно свершиться без проволочек, — жестко сказал он. — На корабле, в открытом море их тела уже раскачивались бы на реях и за гораздо меньшую провинность. Сегодня я избавлю мир от этого сброда. Мои люди повесят их!       Рескатор подал знак одному из матросов. Тот подъехал к ближайшему дубу и перебросил две веревки с готовыми петлями на толстый сук. Жоффрей, без маски, казалось, без малейшего волнения наблюдал за его действиями.       — Их преступление не заслуживает смерти, Жоффрей! — воскликнула побледневшая Сесилия, ее губы задрожали.— Они захватили золото и не сделали попытки лишить нас жизни во время нашего путешествия. Прошу вас, оставьте их со связанными руками на милость судьбы. Это достаточно суровое наказание. Возможно, кто-то обнаружит их…и       — Как только они окажутся на свободе, им не составит большого труда найти таких же отпетых негодяев, как и сами, — с раздражением прервал Сесилию Рескатор, пожимая плечами. — Они расскажут им о золоте в наших седельных сумках и, возможно, решаться уже на убийство, пытаясь завладеть им. Я не хочу подвергать риску вашу жизнь, свою и моих верных людей.       — Ваша жестокость меня пугает, Жоффрей, — растерянно произнесла девушка. Ее взгляд, полный горечи, оставился на нём.— Их смерть в начале нашего путешествия — плохое предзнаменование.       — Перестаньте терзаться, — сказал властным тоном Жоффрей, подъехав вплотную к Сесилии и смерив ее суровым и пронзительным взглядом. — Слабость — вот что является причиной всех неудач и поражений! Очевидно, я должен предупредить вас, прежде чем вы окажетесь на «Голдсборо», что в море такие казни в назидание другим — обычное дело.       Ошеломлённая выговором, Сесилия опустила голову. Слова, произнесённые суровым тоном, без малейшего волнения, не оставляли сомнений в том, что решение Рескатора окончательно. Он не был тем великодушным рыцарем, образ которого она создала в своём воображении. Безусловно, чтобы выжить, ему приходилось вступать в жестокие схватки. У этого человека, ради которого она покинула обретённую семью и отправилась в Новый Свет, который стал её первым любовником в их короткую и единственную ночь любви в Венеции, как оказалось, очерствевшее сердце.       Когда они отправились в путь, Сесилия не смогла удержаться и оглянулась. Два толстых сука согнулись под тяжестью повешенных. Густая летняя листва над ними напоминала свод роскошного изумрудного храма. От этого зрелище казалось ещё омерзительнее.       А Рескатор, после того как легко расправился со своими спутниками, которые попытались отнять у него золото, — всего лишь золото! — стал для неё чужим.        «Может, наш союз — всего лишь мираж, — сомнения закрались в душу девушки, — как утренний туман в Ломбардии, по которой мы путешествуем». «Любит ли он меня, как я его? — спросила она себя. — Вероятно, это лишь поверхностная страсть. Он умеет очаровывать, пленять, я поддалась его обаянию. Но Жоффрей из породы мужчин, которые при желании утончённо наслаждаются любовью и легко могут отказаться от любовных утех. Женщины не играют в его жизни большой роли. В своих поступках и решениях он не готов прислушаться к мнению женщины. Марко Веньер утверждал, что у пирата Рескатора слава любителя красивых одалисок, которых он приобретал на невольничьих рынках для своих утех. Где теперь все эти женщины?»              Через несколько дней, незадолго до наступления темноты, к небольшой гостинице, расположенной в десяти лье от Генуи, подъехала группа из пяти всадников. Хозяин гостиницы поспешил навстречу прибывшим. Всадники въехали в ворота и, спешившись, подвели коней к коновязи.       Любезный хозяин направился навстречу высокому сеньору, чей черный силуэт резко выделялся на фоне заходящего солнца, и к подростку. Эти двое отделились от своих молчаливых спутников и направились к нему.       — Хозяин, две лучшие комнаты для моего племянника и меня, — произнес сеньор тоном человека, которому часто приходится повелевать.— А для моего племянника — ванну или, на худой конец, чан с теплой водой, — добавил он. — Ему следует смыть дорожную пыль       — Сеньор, комната, которая подойдёт вам и вашему племяннику, всего лишь одна, — произнёс хозяин, не скрывая своего удивления.       Он обратил внимание, как красивый юнец, услышав слова своего дяди, выразительно посмотрел на него и прикусил свои губы.       — Комната довольно просторная, с широкой кроватью, — добавил хозяин гостиницы с растерянным видом и первым вошёл в дом. В открытую дверь до гостей донеслись его приказы, которые он отдавал слугам.       Жоффрей подошёл к Сесилии, которая пыталась снять седельные сумки со своими вещами с лошади. Он мягко отстранил её руки, отстегнул ремни и, опустив сумки на землю, заглянул девушке в лицо.       Взгляд девушки был совершенно иным. В нём уже не было той теплоты, доверия, как в начале их путешествия, и читалось явное отчуждение.       — Сесилия, что с вами происходит? Вы уже несколько дней выглядите грустной и подавленной. Возможно, вы сожалеете о своём решении отправиться в Новый Свет и хотели бы вернуться в Венецию, в дом вашего дяди?       — Я не могу вернуться в Венецию, — произнесла она с мягким укором в голосе. — Вы же знаете это, Жоффрей!       — Тогда что же с вами происходит?       Девушка отвернулась от него и опустила голову. Рескатор, вздохнув, обнял её за плечи и осторожно, но уверенно развернул к себе.       — Сесилия, в моем дорожном кофре есть бутылка Баньюльса. Это густое, сладкое, согревающее вино. Виноград для этого живительного нектара растет в северной Каталонии. Перед продажей это вино выдерживают в бочках около восьми лет. Его надо пить теплым из самого простого кубка, который позволяет вину дышать. Уверен, что у нашего гостеприимного хозяина найдутся такие.       Рескатор стащил перчатку с одной руки и властным уверенным движением приподнял подбородок девушки.       — Сегодня, наконец, мы впервые останемся наедине. Мы попросим подать ужин в нашу комнату. И вы, отведав это восхитительное вино, доверитесь мне и расскажете, что вас беспокоит.       Девушка решительно отстранила его руку и сдавленным от волнения голосом произнесла:       — Я сомневаюсь, что нам…       Она внезапно замолчала. Но после небольшой паузы всё же договорила:       — Возможно, у хозяина найдётся ещё одна небольшая комнатка для меня…       На лице Рескатора появилась странная улыбка. Какое-то время он пристально рассматривал лицо Сесилии, а затем молча направился к гостинице.

***

      Длинный прозрачный халат подчеркивал совершенство форм. Распущенные волосы стекали по плечам, словно золотой покров. Филипп умел раздевать женщин и доказывал это. У Анжелики присутствовал опыт по части разоблачения мужчин, и ее подстегивало желание поскорее увидеть красивое тело мужа. Отметины от ранений придавали ему только мужественность. И вот они, совершенно нагие, словно Адам и Ева перед грехопадением, наслаждаются теплом закатного солнца, улыбаясь, смотрят друг на друга.        — Вам не кажется, моя дорогая, что наша карта страны нежности затерялась где-то? —Филипп обнял и привлек Анжелику к себе, покрывая поцелуями ее лицо. — Благодаря ей нам удалось насладиться самыми восхитительными уголками этого королевства!       — Вы поэт, Филипп! — воскликнула Анжелика с игривой ноткой в голосе, слегка отстраняясь от него. — Не ожидала услышать такие слова из ваших уст!       — Подозреваю, что так и остался для вас незнакомцем, хотя и был первым, кого вы встретили на подступах к этой стране, — произнес Филипп с насмешливой улыбкой.       Они опустились на кровать и стали целоваться, как это делают юные влюблённые, — жадно, нетерпеливо, словно одни лишь поцелуи могли утолить их жажду. Руки искали друг друга, сталкивались, сплетались, словно в неистовом танце. Анжелике и Филиппу казалось, что в их жизни не было её первого замужества, воскрешения графа де Пейрака, его тяжёлого ранения, из‑за которого он, только благодаря ей, остался в этом суетном, но прекрасном мире. Страсть и ненависть, доверие и подозрительность — всё осталось позади. Все страхи и сомнения улетучились, растворились в тёплом воздухе комнаты.       — Сударыня, вы спасли мне жизнь! — в потемневших глазах Филиппа зажёгся огонёк. — Я в долгу перед вами!       Обхватив за плечи, он притянул её к себе так, что она ощутила биение его сердца. Дорожка из лёгких поцелуев протянулась от её рта до груди, оставляя за собой след из трепетных мурашек. Анжелика невольно отстранилась, но лишь на мгновение — достаточно, чтобы поймать его взгляд, полный нескрываемого желания, и ощутить, как внутри разливается горячая волна.       — Нет‑нет, милая дама! Вам известно, что у меня репутация настойчивого человека, который всегда добивается намеченной цели, — голос Филиппа звучал низко, бархатисто, с едва заметной игривой ноткой, от которой по спине пробегал сладостный озноб.       Уложив её на прохладные простыни, он на правах собственника коснулся шелковистой, нежной кожи между ног — прикосновение было лёгким, почти невесомым, но от него по телу пробежала дрожь предвкушения.       — Я хочу выплатить свой долг сполна. Пусть это займёт всю мою оставшуюся жизнь, но я не отступлюсь, — прошептал он, и в его голосе зазвучали нотки лукавства.       Анжелика, тихо охнув, прильнула к нему, её пальцы скользнули по его спине, очерчивая контуры мышц, напряжённых от сдерживаемой страсти.       — Дорогой, вы не услышите слов возражения. Я хочу всё‑всё! — её голос дрожал, но в нём звучала решимость и откровенное желание.       Филипп прошёлся лёгкими поцелуями по лицу — по виску, по щеке, задержавшись на уголке губ, — и осторожно лёг сверху, сомкнув её рот поцелуем глубоким, всепоглощающим. Они слились воедино, дыхание смешалось, сердца забились в едином ритме. Прервав неожиданно поцелуй, он приподнял голову, в глазах плясали озорные искорки.       — Всё‑всё?! — переспросил он удивлённо, и коротко рассмеялся — звук получился хрипловатым, полным неподдельного веселья. — А может, ещё больше? — он провёл кончиком носа вдоль её скулы, едва касаясь кожи, и добавил шёпотом: — Я ведь настойчив, помните? И намерен доказать это…