Часть 24 В Плесси
11 июля 2025 г., 20:39
Атлантический океан, конец лета 1668 года.
«Голдсборо», то поднимаясь на десять футов вверх, то падая с гребня волны вниз, рассекал волны, направляясь к берегам Нового Света, навстречу будущему, оставляя позади прежнюю жизнь. Его массивный корпус мощно разрезал воду, оставляя за кормой пенистый след, который медленно растворялся в бескрайней синеве.
Накануне в порту Генуи с громким шумом развернулись паруса, ветер наполнил их. Большой корабль превратился в морского великана и устремился в открытое море, отдаляясь от береговой линии. Матросы передавали ему свою энергию, а паруса — силу. Скрип мачт, хлопки парусов, команды помощника капитана и боцмана, перекличка матросов — всё сливалось в единый морской гимн, провожавший судно в дальнее плавание.
В первый день на корабле, стоя у фальшборта, Сесилия с восхищением наблюдала за огромными белыми птицами, сопровождающими корабль. Они скользили над волнами, то взмывая вверх на мощных крыльях, то почти касаясь гребней, словно играя с ветром. В глубине океана мелькали рыбы с серебристыми спинками — они то стремительно всплывали, сверкнув на солнце, то исчезали в тёмной пучине. Порывы ветра рассеивали в воздухе тончайшую пыль солёных брызг, оседавших на лице и волосах. Дневное светило в океане выглядело огромным — в полнеба, оно отражалось в воде тысячами ослепительных бликов, слепило глаза и заставляло щуриться.
Жоффрей отвёл девушке небольшую каюту на юте, но так и не переступил её порог, хотя между его апартаментами и своей каютой Сесилия обнаружила дверцу, скрытую драпировками. Каюта оказалась уютной: узкая койка с жёстким матрасом, небольшой столик с масляной лампой, несколько полок и небольшое окно, через которое пробивался рассеянный свет. Пахло деревом, смолой.
К вечеру зарядил дождь. Его шум подействовал на девушку умиротворяюще — монотонный стук капель по палубе и надстройкам, смешиваясь с мерным покачиванием корабля, убаюкивал. Воздух наполнился свежестью, а солёный запах моря стал ещё более ощутимым. Серебряный диск луны в окне, казалось, внимательно наблюдает за кораблём, неотступно следуя за ним. Он отбрасывал дрожащую дорожку на воду, превращая волны в мерцающее полотно. Прислушиваясь к шагам за переборкой, за которой находились каюта Рескатора — то уверенным и широким, то замедленным, будто человек остановился в раздумье, — Сесилия постепенно погрузилась в сон. Ей снилось, что она летит над океаном вместе с белыми птицами, а внизу, далеко внизу, «Голдсборо» продолжает свой путь к неведомым берегам.
На следующий день она занялась целебными травами, которые ей удалось собрать во время путешествия из Падуи в Геную. Сесилия перебрала их, отделила соцветия от листьев, стеблей и корней, разложила для просушки на полках в своей каюте и развесила на крюках, прикрепленных к переборкам. Пространство каюты наполнилось множеством разнообразных ароматов.
Два матроса, сопровождаемые удивлёнными взглядами девушки, внесли в каюту два больших сундука. Заговорив с ними на средиземноморском диалекте, она выяснила, что они выполнили приказ капитана — доставить её вещи в каюту. Её вещи? С недоумением Сесилия взглянула на два вместительных кожаных кофра, которые принадлежали ей и в которых хранились все вещи, в спешке захваченные в палаццо Марко Веньера в Падуе.
Как только матросы вышли из каюты, она открыла сундуки и, поражённая, застыла, обнаружив в них аккуратно сложенные предметы дамского туалета: корсажи, юбки из бархата, шелка и камлота — самых разнообразных расцветок, восхитительные сорочки из тонкого полотна с венецианскими кружевами, казакины с длинными рукавами, отделанные галуном и меховой опушкой, плащи, подбитые мягким мехом и шёлком. Сесилия посчитала их невероятно элегантными и, несомненно, роскошными. В небольших полотняных мешках она нашла несколько пар изящных туфелек и сапоги, изготовленные из превосходно выделанной кожи. На дне одного сундука обнаружила две шкатулки, но, потрясенная щедростью Жоффрея, так и не открыла их, решив, что сделает это позднее.
Не сомневаясь, что ее молчаливость и нежелание объясниться уязвляют Рескатора, Сесилия не ожидала такого внимания к себе с его стороны и тем более таких подношений. В замешательстве она закрыла сундуки, так и не рассмотрев всё как следует. Опустившись на один из них, девушка вздохнула и задумалась.
Когда она тайно покидала палаццо своего дяди на берегу Бренды, её сердце было переполнено одним только желанием — быть с Жоффреем. С каждым днём она всё больше осознавала, что сама разрушила мосты к прошлой жизни. Мысль о том, что сама выбрала свой путь, кружила ей голову. Но каждый раз, когда вспоминала жестокость Рескатора в лесу под Вероной и его резкие слова, брошенные ей, хмурилась, а разыгравшееся воображение находило много поводов, чтобы усомниться в его любви. Напряжение в их отношениях, незаметное для окружающих, сохранилось. Вероятно, охлаждение наступит в конце концов. Сколько у корсара Рескатора было женщин до нее? Где все они? Сесилия молила Всевышнего только об одном, чтобы путешествие, которое продлится больше месяца, прошло без происшествий. А в Новом Свете она без промедления отправится в Вилль-Мари, где находится конгрегация мадемуазель Боргуа.
Сесилия встала, несколько раз прошлась по каюте и, переполненная смешанными чувствами и не сомневаясь, что в любом случае должна поблагодарить Жоффрея за подарки, решительно направилась к двери.
В море Рескатор превратился в деятельного капитана, от которого не ускользала ни одна мелочь. Его взгляд, острый и цепкий, скользил по палубе, по мачтам, по линии горизонта — словно он впитывал в себя всё сразу: направление ветра, натяжение канатов, едва заметные изменения в цвете воды. Сесилия заметила, что на корабле он двигался поразительно легко, несмотря на непрерывное покачивание палубы. Каждое его движение было выверено годами: он переступал через скрученные канаты, обходил блоки такелажа и поднимался по трапу с той непринуждённой уверенностью, какая бывает лишь у человека, сроднившегося с морем.
Его матросы отлично разбирались в морском деле. Им не требовались подсказки, чтобы подтянуть вовремя шкот, завязать необходимый морской узел на канатах такелажа. Они стремительно взлетали по вантам, управляя парусами на трёх мачтах «Голдсборо» — фок‑мачте, грот‑мачте и бизань‑мачте. Паруса хлопали и наполнялись ветром, будто огромные крылья, а матросы, словно обезьяны, карабкались вверх, перекидывали ноги через реи, ловко перебирали руками по снастям.
Это были люди с тайнами, с непростыми судьбами. Почти все побывали на самом дне. На их руках и ногах остались отметины от кандалов, шрамы от кнутов, следы ожогов и рубцов, напоминающие о битвах и бурях. Лица многих были испещрены морщинами, выточенными солёным ветром и палящим солнцем, а глаза, привыкшие всматриваться в даль, смотрели настороженно и цепко.
Сесилия старалась не замечать красноречивых и любопытных взглядов разношёрстной команды «Голдсборо» и держалась особняком, стараясь быть незаметной, но это было непросто: её тёмные волосы, непривычный для моряков наряд и сдержанные манеры притягивали внимание. До неё иногда доносились слова матросов, которые они бросали друг другу, завидев её: «мусульманка», «одалиска», «рабыня». Они гадали, кто она — единственная женщина на корабле. Кто‑то шептал, что она пленница Рескатора, выкупленная у восточных пиратов. Другие уверяли, что она колдунья, способная вызвать шторм одним взглядом. Третьи считали, что капитан взял её в качестве талисмана — чтобы море было милостиво к «Голдсборо». Но никто не знал правды, и эти домыслы витали в воздухе, смешиваясь с запахом соли, смолы и просмолённых канатов.
Выйдя из каюты, Сесилия поднялась на ют, уже не сомневаясь, что за ней наблюдают несколько пар глаз. Рескатор в черном бархатном камзоле, перехваченном на талии широким поясом, стоял на капитанском мостике рядом со своим помощником Язоном. Они занимались исчислениями с помощью секстанта. Должно быть, Жоффрей увидел ее, так как, сказав несколько слов своему помощнику, направился в её сторону. Сесилия заметила сверкнувшую серебристую рукоять пистолета, выглядывающую из кобуры у него на боку, и отметила про себя, что в последнее время корсар никогда не расстаётся с оружием.
— Сеньор Рескатор, я очень признательна вам за вашу заботу и благодарна за щедрые подарки!
Сделав над собой усилие, девушка приблизилась к нему и договорила уже не так уверенно:
— Но, поверьте, мне очень неловко…
— Но почему? — Жоффрей бросил на нее удивлённый взгляд. — Вам пришлось оставить почти все свои вещи в Падуе. Моё появление оказалось неожиданным. В Генуе я приобрёл только самое необходимое. Без этих вещей вы не сможете обойтись на корабле и на землях Америки.
Он подошёл вплотную к девушке и, облокотившись на перила, с пристальным вниманием вгляделся в её смущенное лицо, снисходительно улыбаясь.
— Надеюсь, вам всё понравилось?
— Разумеется, да! — искренне воскликнула Сесилия. — В том, что вы прекрасно разбираетесь во всём, что касается женщин, я никогда не сомневалась, — заметила она с лёгкой иронией, слегка задетая его снисходительным тоном.
Неожиданно Жоффрей так громко и заразительно рассмеялся, что Язон обернулся и с удивлением посмотрел на них.
— Не хочу больше отвлекать вас, сеньор Рескатор… , — в замешательстве произнесла девушка и повернулась к трапу, собираясь покинуть капитанский мостик.
— Сесилия, вы могли бы отблагодарить меня, согласившись поужинать со мной в один из ближайших дней, — предложил Жоффрей со спокойной учтивостью, остановив её непринужденным жестом.
Она вгляделась в его обветренное, покрытое шрамами лицо, с бровями, сдвинутыми над прищуренными глазами, и молча кивнула.
Однако этим планам не суждено было сбыться из‑за происшествия, которое произошло тем же вечером на носу корабля. Завязалась драка между матросами, нанятыми в Генуе, и старыми членами команды Рескатора.
Неразборчивость при вербовке новых членов экипажа привела к тому, что трое матросов, ступивших на борт «Голдсборо» в Генуе, с первых дней плавания вели себя вызывающе. С ухмыляющимися лицами они неохотно выполняли приказы боцмана, при этом сквернословя и вступая в перебранки с другими матросами. Рескатор предупредил каждого из них в отдельности. Но так и не удалось избежать стычки между новичками и старыми членами экипажа, в результате которой ножевое ранение получил один из старых матросов, который попытался остановить драку.
Разбирательство прошло быстро и без проволочек. Рескатор появился на палубе, когда драка только начала утихать. Его голос, низкий и властный, перекрыл шум и заставил всех замолчать. Ни у кого не осталось сомнений в неотвратимости наказания для зачинщиков драки, и вскоре все в этом убедились.
Вечером хмурый мальтиец Энрико, как и в предыдущие дни, принёс поднос с едой в каюту Сесилии. Девушка догадалась, что идея с ужином отложена до лучших времён.
А спустя несколько дней, перед тем как выйти утром из каюты, она взяла себя в руки и постаралась внушить себе, что ни в коем случае не должна смотреть на верхушку фок‑мачты. Сесилия не сомневалась, что после восхода солнца к ней привязали матроса. «Созерцание неба» — так называлось это наказание. Провинившийся, связанный особым способом, проведёт с распростёртыми ногами и руками до заката солнца, под палящими лучами, без воды и тени.
Ещё один из участников драки, получивший сильные солнечные ожоги, приходил в себя в твиндеке. Его кожа на лице и руках покрылась волдырями, а губы потрескались от жажды. Он лежал на жёсткой койке, укрытый лишь тонким одеялом, и время от времени стонал, когда кто‑то задевал его обожжённое тело.
Зачинщика столкновения, у которого в руках во время потасовки оказался нож, по приказу Рескатора привязали к канату, опустили вниз головой в воду и протащили под килем корабля. На его спине не осталось живого места: кожа, содранная острыми ракушками, которые покрывали днище «Голдсборо», висела клочьями.
После килевания его отнесли в твиндек, где он теперь лежал животом вниз между пушками. Стиснув зубы, матрос издавал стоны, похожие на рычание раненого зверя. Сесилии с большим трудом удалось привести его в чувство и остановить кровотечение. Несколько часов подряд она прикладывала к его спине куски полотна, смоченные в крепком настое тысячелистника и зверобоя, и давала настойку маковых семян, чтобы облегчить боль в измученном теле.
Сесилия, приподняв юбки, осторожно спустилась по трапу в твиндек. В очередной раз она с сожалением подумала о том, что ей пришлось расстаться с удобной одеждой для подростка, которая больше подходила для путешествий, чем роскошное платье, обнаруженное в сундуке среди вещей, подаренных Рескатором. Даже в наряде восточной женщины, состоящем из барами и шаровар, ей было бы гораздо комфортнее на корабле — можно было бы свободно передвигаться по раскачивающейся палубе, не боясь запутаться в тяжёлых складках ткани.
Девушка резко обернулась, почувствовав на себе взгляд. За ней с ухмыляющейся гримасой наблюдал матрос с покалеченной спиной. Ему каким‑то образом удалось подняться и приблизиться к открытому пушечному порту. Сквозь прореху в грязной рубахе виднелся багровый рубец — след давней раны. Матрос стоял, слегка ссутулившись, но в его позе читалась скрытая угроза.
— Позвольте мне осмотреть ваши раны, — призвав всё своё хладнокровие, предложила ему Сесилия. Её голос прозвучал ровно, хотя внутри всё сжалось от недоброго предчувствия.
Сплюнув через зубы и не переставая ухмыляться, матрос отвернулся от неё. Его взгляд скользнул куда‑то за спину девушки. Не успела Сесилия сделать и шага в направлении к нему, как услышала шум: по трапу в твиндек быстро спустился матрос Энрико, неотступно следовавший за Сесилией с первого дня плавания, как только она выходила из каюты на палубу. Девушка уже не сомневалась, что Рескатор поручил ему охранять её на корабле.
Твиндек был погружён в полумрак — лучи солнца, пробившись через оружейные порты, выхватывали из сумрака очертания бочек, канатов и орудийных лафетов. Воздух пропитался запахом соли и смолы.
Сесилия невольно вдохнула глубже, пытаясь унять волнение. Внимательно осмотрев пострадавшего, она с удовлетворением убедилась, что кровь запеклась. Но изувеченная спина всё ещё выглядела ужасающе: неровные багровые шрамы переплетались с более светлыми рубцами, словно карта жестоких сражений. Кожа вокруг ран была горячей на ощупь, а местами — подозрительно бледной. Однако, когда девушка предложила пострадавшему смазать его раны болеутоляющим бальзамом, он лишь отмахнулся и с наглой ухмылкой посмотрел на Энрико. Тот с презрительным выражением протянул ему бутылку с ромом.
— Сеньора! — Энрико отвёл Сесилию в сторону и, бросив на матроса, который уже приложил горлышко бутылки ко рту, неприязненный взгляд, прошептал: — Вам не следует оставаться с ним наедине. Спина у этого подонка заживёт. У него, как и у всех этих отбросов Генуи, не в чести такие понятия, как долг и честь.
В этот момент Энрико, вероятно, даже не подозревал, насколько его слова окажутся пророческими. Сесилия заметила, как матрос, делая глоток, на мгновение задержал взгляд на них. В его глазах мелькнуло что‑то холодное, расчётливое. Это был не просто пьяный озлобленный взгляд, а взгляд человека, который что‑то задумал.
***
Замок Плесси, весна 1671 года. Филипп дю Плесси передал Ла-Виолетту аркебузу с ложем из орехового дерева, украшенным резным орнаментом. На столе перед лакеем лежали крючки, стержни и небольшая глиняная миска с очищенным маслом. Следуя указаниям сеньора, он занимался очисткой, шлифовкой, полировкой и смазкой холодного и огнестрельного оружия, хранящегося в оружейной замка. Следующим в руках Филиппа оказался дульнозарядный пистолет с колесцовым замком, украшенный дамасской насечкой. Он провёл длинными пальцами по воронёному стволу и внимательно осмотрел его. На столе перед ним, ожидая своей очереди, лежали кремнёвые двухзарядные мушкеты с прикладами, украшенными перламутровой инкрустацией, несколько стилетов с клинками овальной, трёх- и четырёхгранной формы, изготовленные искусными миланскими мастерами; шпаги с эфесами из позолоченного металла, покрытыми насечкой из золота и серебра, инкрустированные драгоценными камнями и оленьим рогом; лёгкие, изящные и утончённые рапиры с замысловатыми гардами. Особо выделялись несколько колесцовых мушкетов, некогда принадлежавших саксонской гвардии, и уникальные мечи с гравировкой и знаком «Пассауский волк» — последнее приобретение маркиза дю Плесси. В оружейную комнату с решительным видом вошёл Арман. Маркиз дю Плесси и лакей с удивлением взглянули на него. Сын маршала дю Плесси уже больше года служил в королевской гвардии в Париже. За последние три года он заметно вытянулся, и его движения, ещё немного неловкие, как у подростка, казались более уверенными благодаря красному мундиру с золотыми пуговицами и галунами офицера Королевской гвардии Франции. В нём уже проглядывалась сила и решительность юноши, который привык много времени проводить в седле под открытым небом, не обременяя себя изучением книжных премудростей. — Что заставило вас покинуть полк, Арман? — невозмутимо спросил Филипп. — Надеюсь, ваши объяснения будут убедительными. — Король, отец, — ответил Арман, пытаясь сдержать улыбку. — По велению Его Величества я оставил на время свой полк и отправился в Плесси. Он подбежал к отцу и протянул ему пакет. — Уверен, что наш король призывает вас к себе? Филипп взял пакет, усмехнулся, покрутил его в руках и небрежно бросил на стол. — Вы даже не раскрыли его! — воскликнул поражённый Арман, наблюдая за отцом. — Это же послание короля! Филипп подошёл к сыну. — Виконт, я ждал этого послания три года и уже потерял надежду получить его. С лёгкой усмешкой он добавил: — Разумеется, я его прочитаю! Обняв сына за плечи, он спросил: — Молин сообщил тебе, что у тебя теперь есть не только брат, но и сестра? — Да, он сказал мне, что у мадам Анжелики родилась девчонка, — с явным недовольством ответил Арман, прищурив глаза. Он отвел взгляд и с любопытством направился к столу. — Аркебуза! — воскликнул он, широко раскрыв глаза. — Ей, должно быть, больше ста лет! Он бережно взял её в руки и стал внимательно рассматривать. — Ты прав, Арман, — подтвердил Филипп, наблюдая за ним. — В день Святого Варфоломея король Карл IX стрелял из такой же аркебузы в протестантов, которые пытались спастись от преследований католиков, убегая под окнами Лувра. Арман аккуратно положил аркебузу на стол и молча уставился в одну точку. После небольшой паузы он поднял глаза на отца. — Какое странное имя, — фыркнул он недовольно. — Аделаида? — Тебе не нравится имя твоей сестры? — Филипп с удивлением взглянул на него. — А какое имя ты хотел бы дать ей? — спросил он, улыбаясь. — Не знаю, я даже не думал об этом, — растерянно проговорил Арман. — Я был бы рад иметь ещё одного брата. Терпеть не могу девчонок. Они такие высокомерные, задирают нос! Филипп усмехнулся, положил на стол мушкет, который держал в руках, и с пристальным вниманием посмотрел на сына. Затем щелчком пальцев расправил пышные кружева на обшлагах камзола и, схватив большой канделябр с зажжёнными свечами со стола, с решительным видом направился к двери. — Следуйте за мной, Арман, — обратился он к сыну. — Пришло время рассказать вам об одной встрече. — Куда мы направляемся, отец? — догоняя его, спросил подросток. — В прошлое, мой сын! В моё прошлое и прошлое вашей матери! — держа высоко в руках канделябр, Филипп вышел в галерею. — Матери? — поражённый Арман на мгновение замедлил шаг. Они вошли в полутемную гостиную. Маркиз дю Плесси поднёс канделябр к портрету над камином. Пламя свечей выхватило из сгущающейся тьмы тонкие черты, зелёные прозрачные глаза, обрамлённые чёрными ресницами. На белом лбу — две безукоризненно чёткие линии бровей. На коленях — изящные руки с тонкими пальцами, украшенными кольцами. Наряд оставлял впечатление удивительной элегантности. От всего облика веяло учтивой сдержанностью манер. Дама, безусловно, осознавала власть своей красоты. — Я уверен, Арман, что ты никогда не обращал внимания на портрет этой дамы, — заговорил Филипп. — А ведь он сыграл важную роль в моей жизни и в судьбе твоей матери. Арман пожал плечами и спросил: — Кто это? — Это урождённая Аделаида Сансе де Монтелу, — на губах Филиппа появилась загадочная полуулыбка. Он поставил канделябр на каминную полку и, приблизившись вплотную к сыну, обхватил его за плечи. — Прежде всего хочу сказать вам, мой сын, что жизнь не похожа на эту гладкую, усыпанную песком подъездную аллею, которую ты видишь за окном, — произнёс он серьёзным тоном и указал рукой в сторону окна. — Дорога жизни полна камней; на пути встречаются бурные реки и непреодолимые препятствия, которые заставляют искать другой путь. А иногда на дорогу опускается такой густой туман, что верное решение теряется в наползающей мгле. Арман с изумлением наблюдал, как меняется выражение на лице маркиза дю Плесси. Он знал его как сурового, немногословного, закрытого, который проявлял заботу о нём и Шарле-Анри ненавязчиво и никогда не подавлял их желаний. Но когда он разглядывал даму на портрете, его лицо удивительным образом преобразилось, очевидно, под нахлынувшими воспоминаниями. Оно озарилось открытой улыбкой — немного снисходительной, насмешливой и в то же время грустной. Филипп дю Плесси молча взял огниво с каминной полки и разжёг огонь под уложенными в камине дровами. — Присядем, Арман, впереди у нас непростое объяснение, — произнес он невозмутимо и, подойдя к двери, плотно закрыл её. — В этой комнате нам никто не помешает. Сначала расскажи, что ты помнишь о своём младенчестве? — Какие-то обрывки, — ответил Арман после небольшой паузы. — Отчётливо помню высокого мужчину в чёрном. Иногда он заразительно смеялся, рассказывая что-то мадам Анжелике. Он никогда не проявлял ко мне нежности. Даже тогда я чувствовал, что он меня не любит. Однако внешне это никак не проявлялось. От него не исходила опасность… Филипп перебил его: — А вот ваша мать помнит день, в который вы появились на свет, в мельчайших подробностях. Он был наполнен для неё не только физическим страданием, но и страхом. Она находилась во власти своего мужа, который знал, что его жена любила другого. Он мог сломать её жизнь, заточить в самый строгий монастырь, отнять вас. Однако, следуя своему причудливому капризу, простил вашей матери ложь. Я не испытываю к нему теплых чувств, но благодарен ему за это. Должен признаться, что в двадцать один год я уже считал себя умудрённым жизнью мужчиной, закаленным воином, любил грохот орудий, ощущал себя в сражениях как рыба в воде. Вполне удовлетворённый настоящим, не вспоминал прошлого, не задумывался о будущем. Старался избегать того, что могло затруднить и осложнить мою жизнь. Женщины не играли в моей жизни значительной роли… Кроме одной. Но я не догадывался еще об этом, да и она не знала. Пятнадцать лет назад в этой комнате я встретил твою мать. В тот далекий вечер, в начале лета, я был поражён её красотой и очарованием юности. Возможно, потому что мы оказались одни в замке, я, как галантный кавалер, предложил проводить её до Монтелу. По дороге мы разговорились. Однако это произошло только благодаря кузине. — Кузине? — удивился Арман. — Немного терпения с твоей стороны, сын. Её откровенные признания удивили меня. Помню, что она рассказала о гибели старухи-колдуньи, жившей в пещере в Ньельском лесу. Воспользовавшись первым удобным предлогом, я условился о встрече с ней на следующий день. Девушка поразила мое воображение своей непосредственностью и показалась мне очень красивой. Я приехал в Плесси, чтобы провести здесь короткий отпуск и увидеться с моей матерью. Она должна была добраться до замка только вечером следующего дня. Поэтому я и решил, что будет неплохо провести один день с понравившейся мне девушкой. Маркиз дю Плесси, замолчав, подбросил ещё несколько поленьев в камин. Со стороны казалось, что, находясь во власти нахлынувших воспоминаний, он забыл о присутствии сына рядом с ним. Арман, затаив дыхание, ждал продолжения рассказа. Наконец, после затянувшегося молчания, не выдержав, он спросил: — Отец, а что было дальше? Филипп овладел собой и вновь принял невозмутимый вид. — Мы провели вместе один день. Я беззаботно наслаждался обществом кузины. Нас неудержимо влекло друг к другу. Мне уже казалось, что у меня впереди целая жизнь, которую озарит любовь твоей матери. Но я не знал, что её отец решил выдать дочь за богатого гасконского дворянина, знатного тулузского сеньора. Этот брак, основанный на меркантильных интересах, удовлетворял деловые расчёты будущего супруга твоей матери и старого барона. Всё уже было решено. Она не рассказала мне о своём будущем замужестве, не желая омрачать нашу встречу. Возможно, на следующий день у неё хватило бы духу открыться мне, ведь мы договорились о новой встрече. Однако я узнал о брачном контракте кузины рано утром и очень разозлился. Мой прежний опыт общения с женщинами тогда сослужил мне плохую службу. Я не доверял им. Не желая больше видеть её, я отправился в тот же день в воюющую армию. Прошло несколько месяцев. До меня дошли слухи о великолепной тулузской свадьбе. А я уже не сомневался, что без этой девушки не смогу наслаждаться жизнью в полной мере. Она вошла в мою жизнь и изменила ее, стала для меня центром мироздания и была единственной женщиной, с которой я хотел разделить все радости и печали. — Мадам Анжелика? — глухим от напряжения голосом спросил неуверенно Арман. — Что еще запомнилось тебе из твоего детства, Арман? — не ответив на вопрос сына, спросил Филипп после небольшой паузы. — У меня в памяти остался смутный образ тихой, ласковой женщины, которая заботилась обо мне, но это была не мадам Анжелика. Помню, как я играл с Флоримоном на кухне перед очагом, а мадам Анжелика… — Матушка, — поправил Филипп. — Я не могу так… — Оставим это, продолжай! — Как сейчас вижу ее перед очагом в маленькой кухне. У неё грустное лицо, на руках — малыш Кантор. Арман тяжело вздохнул и опустил голову. Наступило молчание, нарушаемое только треском разгорающихся дров. — Но почему она скрывала от меня это? — пробормотал он сдержанно, отчуждённо и искоса взглянул на отца. — Она хранила молчание, полагая, что ты должен стать достаточно взрослым, чтобы понять: наши поступки были продиктованы сложившимися обстоятельствами, которые не зависели от нас… Филипп резко поднялся и решительным тоном обратился к сыну: — Идём, Арман, я уверен, что ты даже не зашёл к матери, а сразу направился в оружейную. Сегодня ты узнал лишь часть этой истории, но о многом ты догадаешься сам. Со временем ты узнаешь всё. — А как это бывает, когда любят? — с задумчивым и серьёзным видом спросил Арман. — Когда это случится, сам поймёшь, — улыбаясь, Филипп похлопал его по плечу. Его жест был полон снисходительности. Они нашли Анжелику в небольшой гостиной, которая примыкала к детским комнатам. Она и её брат Дени, улыбаясь, наблюдали за трёхлетней дочерью молодого де Сансе и пятилетним Шарлем-Анри. Судя по сердитым и громким детским голосам, кузен с кузиной явно не ладили друг с другом. Из-за постоянного безденежья Дени был вынужден оставить военную службу в Париже и переехать с растущей семьёй в замок Монтелу. Он женился на милой девушке с хорошей репутацией, но без приданого. В своем завещании старый барон де Сансе оставлял родовой замок любому из своих сыновей, который вернётся в провинцию и займется его мулами. Только Дени принял наследство после отца. За четыре года брака его жена родила двоих детей и ждала третьего. А он, в неизменном потертом камзоле из тёмного сукна и в грубых башмаках, с каждым днём всё больше напоминал старого барона де Сансе своими повадками и поступью. Дени явился в Плесси, прихватив с собой старшую трехлетнюю Анжелику — свою любимицу. На ковре, удобно устроившись, сидела маленькая кузина. Её пышные белокурые волосы, словно облачко, обрамляли милое золотистое личико. Сбросив башмачки, она поджала крепкие ножки под невзрачное серое платье из саржи, которое слегка потрепалось по подолу. Вокруг неё уже были разбросаны игрушки — искусно вырезанные из дерева и раскрашенные фигурки животных, людей, игрушечные кареты и повозки, среди которых особенно выделялся крошечный экипаж с серебряными колёсами. С требовательным видом она протянула руку к игрушечной сабле Шарля‑Анри. Нарядный — в голубом шёлковом костюмчике с серебряными пуговицами, переливавшимися при каждом движении, — он с неподдельным ужасом смотрел на кузину, которая завладела его любимыми игрушками. Но когда она потянулась к его любимой сабле, висевшей у него на боку, он решительно схватил протянутые ручки и, оттолкнув кузину от себя, направился к стулу, нарочито громко топая башмачками. Довольный собой, он уселся на него и отвернулся от маленькой Анжелики, которая, сердито сжав губки и надув щёки, наблюдала за ним, а затем демонстративно скрестила руки на груди, как взрослая. — Филипп, вам это ничего не напоминает? — со смехом спросила маркиза дю Плесси. Её глаза искрились весельем, а на губах играла лукавая улыбка. Маркиз дю Плесси лишь хмыкнул в ответ, но в уголках его губ дрогнула едва заметная усмешка. Анжелика подбежала к Арману, который остановился у порога. — Дворецкий сказал мне, что ты в Плесси, — произнесла она ласково, обнимая его за плечи. — Как же ты возмужал, совсем взрослым стал. Даже взгляд другой — серьёзный, важный! Арман нетерпеливо отстранился от объятий, склонился в поклоне и поцеловал протянутую руку. Подняв глаза, он с пристальным вниманием посмотрел на Анжелику. Она, удивлённо приподняв брови, с недоумением взглянула на него, а затем перевела взгляд на мужа. Филипп, казалось, не заметил её молчаливого вопроса. Уверенно и ловко он подхватил на руки свою маленькую дочь из рук няни Барбы и устроился с ней в свободном кресле у камина, где потрескивали дрова, отбрасывая пляшущие тени на стены. С насмешливой улыбкой коснувшись кончиком пальца крошечного носика, он жестом подозвал Армана. Тот нехотя подошёл к ним, с невозмутимым видом разглядывая сестру. Знакомство со старшим братом не произвело на малышку Аделаиду большого впечатления. Она зевнула, напряглась… и блаженно заулыбалась, показывая два крошечных верхних зуба. На бархатном камзоле Филиппа постепенно расплылось мокрое пятно, которое тут же привлекло внимание Барбы. Она громко запричитала, всплеснув руками… Когда суматоха, возгласы и смех, вызванные непосредственным поведением маленькой сеньорины, стихли, няня увела детей в соседнюю комнату, где их уже ждали свежие булочки с корицей и тёплое молоко. Арман наблюдал за происходящим с отстранённым видом. Воспользовавшись моментом, он незаметно покинул комнату, тихо прикрыв за собой дверь. Анжелика, барон де Сансе и Филипп, успевший сменить камзол на более простой, но не менее элегантный, устроились у камина. Лакеи быстро сервировали столик закусками, салатами и фруктами: здесь были ломтики дыни, янтарный виноград и крошечные пирожные, украшенные засахаренными цукатами. В графинах разноцветными гранями заиграло вино, приглашая к увлекательному общению. После отъезда брата Анжелика зашла в комнату Филиппа и обнаружила, что он сидит неподвижно перед камином, вытянув ноги к решётке и уставившись в одну точку. — Что вас тревожит, Филипп? Он был настолько погружён в свои мысли, что не сразу ответил. В наступившей тишине Анжелика продолжала терпеливо ждать. — С чего вы вдруг это решили? — наконец спросил Филипп. — Я не слепая! Если не хотите говорить о себе, может, объясните, что происходит с Арманом. — Не сегодня, сударыня! — Иногда я не могу понять вас. В последнее время вы стали отдаляться от меня. Позвольте задать всего один вопрос, который давно мне не даёт покоя, и я оставлю вас. Зачем вы возглавили вылазку под Долем? При дворе ходили слухи, что вы напрасно рисковали своей жизнью. — Я был убеждён, что в городе заканчиваются боеприпасы и Доль падёт в ближайшее время. — К чему тогда такое безрассудно? — Анжелика сжала губы и нахмурила брови. — Так пожелал король, — произнёс маркиз дю Плесси обыденным голосом и замолчал. Три года в провинции пролетели как одно мгновение. Ощущение счастья временами было эфемерным и хрупким, и все же его душа отдыхала от битв. Постепенно — Филипп даже не заметил, как это произошло — он передал управление своими землями и лакеями в маленькие руки Анжелики, оставив себе лишь конюшню и псарню. Что может понимать женщина в этих благородных животных? А его собаки по праву снискали первенство лучших в провинции в охоте на волков, кабанов и оленей. — Мне уже начинала надоедать эта кампания, которая превратилась в шутовской балаган, — произнёс он с задумчивой медлительностью. — Все эти ужины, прогулки дам по передовым позициям. Война — для мужчин. Даже если Доль не капитулировал бы в течение двух-трёх дней, пообещай я своим драгунам отдать его на три дня, они захватили бы его. — Вы никогда не уклонялись от сражений, — с горечью произнесла Анжелика. Филипп заметил в её взгляде беспокойство и укор. — Я выполнял приказы, — пожал он плечами. — «Когда полк со знаменщиком во главе вступает в город, женщины теряют честь», — так утверждала няня Фантина. Ваши слова жестоки, муж мой! За малейшее неповиновение ваши солдаты убивали бы мирных жителей в захваченном городе, а во хмелю силой брали женщин, не задумываясь о том, что с ними будет потом. Возможно, они умрут, покончив с собой, не в силах вынести позор. — Милосердие, великодушие, снисходительность я оставляю вам, мадам! Такова война! Солдаты не должны бояться сражений. Им необходимо познать радость победы. — А теперь вы оказались перед дилеммой, — уверенно сказала Анжелика. — Дилеммой? — Брови маркиза дю Плесси удивлённо приподнялись. Все эти три года Филипп убеждал себя, что заслужил несколько лет вдали от армии, ведь он находился в ней почти неотлучно с шестнадцати лет. Однако в последний год в Плесси его всё чаще охватывало недовольство. Он отгонял от себя мысль о том, что ему не хватает королевского двора, зная цену всем интригам и заговорам, цель которых — заполучить место рядом с королём. Но признался себе, что желает оказаться в привычной для него среде: в палатке воина, где слышны грохот орудий, мушкетные выстрелы и ржание лошадей. — Мой отец без конца повторял: «Делайте, что вам хочется, следуйте своим наклонностям», — продолжал он размышлять вслух. — Из-за своих наклонностей он так рано и ушёл из жизни. Я таким не буду! Голос Анжелики прозвучал словно издали: — В вас говорит уязвлённое самолюбие, но вы верный вассал своего сюзерена. Её охватило чувство безысходности перед лицом непреклонной судьбы. С печалью в голосе она спросила: — Когда вы оставите меня и отправитесь в Версаль, чтобы выразить своё желание служить королю? Филипп бросил на Анжелику взгляд, и то, что он прочёл в её глазах, заставило его нахмуриться и отвернуться.
