С тобой и без тебя

             Из письма мадам де Севинье маркизе дю Плесси-Бельер:       Вы просите подробнейшим образом писать Вам обо всех событиях, которые происходят в столице и при королевском дворе. Должна признаться, что мне доставляет большое удовольствие делать это для Вас!       И сегодня я не могу удержаться, чтобы не рассказать об одном маленьком экстравагантном «итальянском карнавале», устроенном мадам де Фомбур в своем отеле. Но прежде всего должна заметить, что господин де Фомбур уже несколько месяцев находится в отдалённом гарнизоне и появляется в Париже довольно редко.       Так вот, эта одна из очаровательных фрейлин Мадам пригласила к себе друзей с одним лишь условием: кавалеры должны быть одеты в женское платье, а прелестницы — в мужское.       «Превратимся на эту ночь в необузданных животных!» — обратилась радушная хозяйка к гостям, которые, посмеиваясь, разглядывали друг друга, пытаясь угадать, кто скрывается под глухими масками.       После таких призывных слов поражённые музыканты, разинув рты, с изумлением наблюдали за тем, как переодетые в мужскую одежду дамы с большим рвением, сопровождаемым задорным смехом, в мгновение ока и, используя свои знания хитростей дамского туалета, раздели кавалеров, сорвав с них многочисленные юбки, корсажи, сорочки и оставив только маски, скрывающие лица. А так называемые ДАМЫ проявили настойчивый и плотоядный интерес к округлым формам так называемых МУЖЧИН.       Разгул, не поддающийся никакому описанию, превзошёл самые дерзкие фантазии и ожидания устроительницы сомнительного веселья. Все приглашённые приняли участие в групповых шалостях. Возбуждение настигло такого накала, что гости составляли откровенные бесстыдные композиции, совершенно не стесняясь друг друга.       Под утро хрупкая мадам де Фомбур, совершенно изнурённая бурно проведенной ночью, уснула на канапе в костюме Евы. А вокруг хозяйки на коврах, подушках, креслах расположились такие же обнажённые, как и она, гости, восстанавливая в спасительном сне растраченные силы. Некоторые попали в «объятия Морфея» в самых сомнительных позах.       И надо же такому случиться, что именно в это утро после своего продолжительного отсутствия в Париж вернулся господин де Фомбур, который горел нетерпением заключить в нежные объятия свою юную и прелестную супругу.       Представшая его взору картина поразила даже этого повидавшего многое в жизни и не отличавшегося утончённостью натуры сурового солдата. Осознав «всю глубину своего позора», он разразился такой отборной руганью, что в мгновение ока поднял на ноги всех гостей. Перепуганные дамы пытались спрятаться за спинками стульев, а кавалеры, хватая на ходу свои юбки, корсажи, так как из-за своей беспечности они оставили жюстокоры, сорочки и штаны дома, спасались бегством от кулаков и пинков разъярённого супруга, прыгая из окна.       Мадам де Фомбур быстро смекнула, что ей следует упасть в обморок. Но не тут-то было — несколько звонких оплеух, полученных от мужа, заставили ее пожалеть о своём намерении.*(Прим.)       Как Вы, моя дорогая, очевидно, догадались, это происшествие чрезвычайно развеселило придворных Его Величества. Они в течение нескольких дней рассказывали друг другу подробности пикантного курьёза, которые стали известны благодаря болтливости музыкантов.       Король по‑прежнему наслаждается охотой, проводя долгие часы в погоне за оленями в лесах Фонтенбло и Версаля. Воздух, напоённый ароматами леса и влажной земли, свист ветра в кронах вековых деревьев и азарт погони — всё это наполняет его душу живым восторгом. Вернувшись с охоты, он с большим аппетитом приступает к трапезе: на столе дымятся изысканные блюда, сверкают хрустальные кубки, а слуги почтительно склоняются, предугадывая каждое желание монарха.       Атенаис де Монтеспан продолжает безраздельно владеть сердцем Людовика. Её позиции остаются незыблемыми: блеск её нарядов затмевает прочих дам, остроумие пленяет собеседников, а властная грация заставляет весь двор склоняться перед её обаянием.       Однако, как подметили придворные наблюдатели, в последнее время король всё чаще посещает покои Версаля, где живут его дети от этой официальной фаворитки. В их смехе и беззаботных играх он находит отдохновение, которого порой недостаёт ему в жизни. Ни для кого не секрет, что он иногда устаёт от вспыльчивого характера маркизы де Монтеспан: бурные сцены, внезапные вспышки ревности и требовательность Атенаис порой тяготят монарха.       Наш король явно благоволит к мадам Скаррон, гувернантке его бастардов. В её обществе он обретает покой: она не стремится блистать, не требует знаков внимания, но умеет слушать и понимать без лишних слов. Он ведёт с ней долгие беседы — о морали, о судьбах детей; играет на лютне, и звуки мелодии плывут по залу, смягчая черты его лица. Порой Его Величество даже поёт — не для придворной публики, а для неё одной. Новая звезда, тихая и мудрая, начинает восходить на версальском небосклоне.       Анжелика, ангел мой, мне не хватает нашего тесного общения. Я скучаю по вашей искренней улыбке, по вашему добросердечию. Очень надеюсь в скором времени увидеть Вас в Париже. Ваша добровольная ссылка, несомненно, затянулась.       

***

      Флоримон появился в замке Плесси совершенно неожиданно, словно снег, который вдруг выпадает в начале осени, ослепляя своей белизной и холодом.       Как-то в начале сентября Анжелика подошла к окну и распахнула створки, позволяя свежему воздуху наполнить комнату. Глубоко вдохнув, она невольно залюбовалась роскошью лиственного убора деревьев в парке. Тёмно-зелёная густая листва переливалась в игре света и тени, создавая невероятную картину. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь кроны высоких деревьев, рассыпались на земле пёстрыми бликами, а в затенённых уголках парка таилась прохладная синева, дарующая чувство умиротворения и покоя. Черепица острых башенок замка отливала свинцовым блеском, придавая замку Плесси определённое величие. Флюгера покачивались от порывов ветра.       Внизу под окнами раздался зычный голос Ла‑Виолетта, лакея Филиппа. Низкий, звучный тембр отчётливо разносился в утренней тишине. Ему живо вторил звонкий детский голосок Шарля‑Анри — мальчик сидел верхом на серой андалузской лошади, самой послушной в конюшне замка Плесси. Животное стояло смирно, лишь изредка переступало с ноги на ногу, пока юный наездник с важным видом поправлял поводья. Ярко-голубые глаза мальчика, густые ресницы, бело-розовая кожа, крепкие щёки привели бы в восхищение любого художника.       Анжелика невольно вспомнила разговор, подслушанный накануне вечером. Филипп расспрашивал Ла-Виолетта об успехах пятилетнего сына в освоении верховой езды. Ловкий лакей, не скупясь на похвалу усердию Шарля‑Анри, всё же с лёгкой улыбкой признал: младшему сыну господина маркиза пока далеко до успехов Армана. Тот, как только оказался в седле, схватывал всё на лету — будто родился всадником.       Подняв голову, маркиза дю Плесси заметила двух всадников в конце длинной подъездной аллеи, по сторонам которой выстроились могучие дубы — их ветви, переплетаясь высоко над дорогой, образовывали плотный зелёный купол, сквозь который местами пробивались солнечные лучи. Силуэты всадников чётко выделялись на фоне светлой дорожки, а стук копыт доносился всё ближе.       Не теряя ни минуты, Анжелика накинула лёгкий шёлковый халат и, на ходу завязывая пояс, поспешно спустилась по лестнице, украшенной резными перилами, — той, что вела к парадному входу замка. Ступени, отполированные поколениями слуг и гостей, мягко отзывались на её торопливые шаги. Когда она выбежала на широкое крыльцо, всадники уже миновали небольшой подъёмный мост и теперь направлялись прямо к ней.       — Флоримон! — растерянно воскликнула Анжелика, рассматривая двенадцатилетнего сына, одетого в чёрную ученическую блузу. Спешившись, он стремительно подбежал к ней. Улыбаясь, юноша опустился на колени перед матерью и почтительно поцеловал протянутую руку.       Широкий кожаный ремень подчёркивал его тонкую талию. Нескладный, с длинными руками и ногами, он уже достигал плеча матери. Отросшие чёрные волосы стали ещё гуще, а в изящном профиле — с впалыми щеками и чистым высоким лбом — явственно проступали черты графа де Пейрака. В движениях Флоримона читались раскованность и грациозность.       Анжелика перевела взгляд с сына на молодого человека, почтительно застывшего рядом: тот обладал приятным лицом и был одет в чёрную сутану священника.       — Матушка, позвольте представить вам аббата де Ледигьера! — произнёс Флоримон. — Он держит путь в Ла‑Рошель, дабы оттуда отплыть на корабле к берегам Новой Франции.       Юноша, преклонив колено, поцеловал протянутую руку молодой женщины, а затем пояснил, что по просьбе отца Раймона сделал небольшой крюк, чтобы сопроводить племянника настоятеля Клермонского коллежа к его матери в замок Плесси.       — Но почему? — растерянно спросила Анжелика. — Что произошло?       — Должно быть, вы найдёте исчерпывающие ответы в письме отца Раймона де Сансе, — отозвался аббат де Ледигьер, извлекая из кармана сутаны запечатанное послание и с поклоном протягивая его маркизе дю Плесси.       Порыв радостного изумления, охвативший Анжелику при встрече с сыном, постепенно сменился лёгким беспокойством, тенью скользнувшим по её лицу.       — Вы в пыли, и, без сомнения, проголодались и утомились, — с мягкой улыбкой произнесла она, внимательно разглядывая сына и аббата.       — Вынужден согласиться, матушка: мы и впрямь голодны, — невозмутимо отозвался Флоримон, с любопытством озираясь по сторонам. Он явно не испытывал печали из‑за того, что пришлось прервать учёбу и вернуться в замок отчима. — По правде говоря, мне не терпится увидеть младшего брата и, наконец, познакомиться с сестрой. Жаль только, что Армана нет в замке.       — Мы действительно без сил, — подтвердил аббат де Ледигьер. — В Пуату неспокойно. Возле Шанденье мы оказались свидетелями того, как драгуны поджигали урожай протестантов. А после на нас напали проходимцы — по всей видимости, их прельстили наши кошельки. К счастью, при нас были шпаги, и это спасло наше положение.       — Ступайте, — распорядилась Анжелика. — Лакеи проведут вас в отведённые вам покои. Когда приведёте себя в надлежащий вид, сможете утолить свой голод.       Отправив лакея на кухню, Анжелика приказала ему проследить за тем, чтобы завтрак для Флоримона и аббата де Ледигьера без промедления подали прямо в их комнаты. Затем с письмом брата в руке она поднялась по лестнице и направилась в свою спальню. Удобно устроившись у камина, где потрескивали дрова, с нетерпением сорвала печать и, расправив лист, принялась внимательно читать.       Анжелика, с прискорбием и печалью должен сообщить тебе, что, хотя твой сын Флоримон и обладает несомненными способностями, он разочаровал меня и его наставников своей очевидной ленью. Отсутствие у него интереса к умственной деятельности и нежелание проявить усилие в учёбе вызывают глубокое сожаление. У него нет должного прилежания, необходимого для успешного обучения.       Флоримон постоянно убегал с уроков, чтобы отправиться на верховую прогулку или погрузиться в изучение астрономических приборов и глобуса в библиотеке коллежа. Эти занятия, безусловно, интересны и имеют свою ценность, однако они не могут заменить обязательных учебных дисциплин. Лишь на уроках фехтования он проявлял особое рвение и активность, но этого недостаточно, чтобы обеспечить ему достойное будущее.        Все мои попытки увещевания и наставления, направленные на то, чтобы помочь ему осознать важность учёбы, оказались безуспешными. Мне, как настоятелю Клермонского коллежа, пришлось признать, что оставаться Флоримону и дальше в стенах коллежа не имело никакого смысла, учитывая его отношение к учебе и недостаток усердия.        Я пришёл к выводу, что наиболее разумным и правильным решением в данной ситуации будет отправить Флоримона к тебе, его матери, и его отчиму, маркизу дю Плесси-Бельеру, в ваш замок Плесси. Уверен, что ты, как заботливая мать, сможешь позаботиться о судьбе сына должным образом, и, несомненно, ты и твой супруг найдете лучший путь для его воспитания и развития, который позволит моему племяннику проявить способности и достичь успехов в дальнейшей жизни.        Анжелика уронила письмо Раймона де Сансе на колени и тяжело вздохнула. Как же порой судьба бывает насмешлива, и её неожиданные повороты могут решительным образом изменить жизнь!       Сын графа де Пейрака, известного учёного и исследователя, который много лет стремился постичь тайны этого удивительного мира, потерял возможность продолжить обучение из-за своей лени и нежелания заниматься науками, которые когда-то вдохновляли его отца и были смыслом его жизни. А ведь Флоримон неглуп и при желании мог бы достичь значительных результатов.              «Где Филипп?» — взгляд Анжелики невольно устремился вглубь алькова. Там, на постели, белели смятые подушки и откинутое покрывало. Может статься, Филипп и вовсе не переступал порога её спальни — а всё, что меж ними произошло ночью, было лишь призрачным видением, растаявшим с первыми лучами рассвета? Но нет… На подушке отчётливо виднелась вмятина — след его головы, явственный в золотистых лучах утреннего солнца. Стоило поднести подушку к лицу — и в ноздри проникал тот самый терпкий мужской аромат, впитавшийся в шелковистую ткань, пробуждающий вихрь сладостных воспоминаний.       Губы Анжелики всё ещё хранили вкус его губ — отголосок поцелуев, которыми он одаривал её в тишине ночи, когда мир за стенами спальни словно замирал. Она помнила каждое прикосновение — лёгкое, как крыло бабочки, и обжигающее, как пламя; тепло его дыхания, щекочущее кожу, и слова, произнесённые с горьковатой задумчивостью, — они звучали так, будто скрывали в себе целую вселенную невысказанных тайн, куда больше, чем простая страсть.       После любовной игры она обычно быстро погружалась в сон — уставшая, но бесконечно счастливая, убаюканная его объятиями. Но утром, почти всегда, Филипп исчезал с первыми лучами солнца — неуловимый, как утренний туман, загадочный, словно призрак, сотканный из теней и света. И Анжелика вновь возвращалась к реальности без него, балансируя на тонкой грани между двумя мирами: сном, где он был рядом, и явью, где его уже не было; присутствием, что согревало её ночью, и отсутствием, что оставляло в душе сладкую, щемящую пустоту.       Стук копыт, донёсшийся из окна, прервал размышления Анжелики. Она поднялась из кресла и направилась к окну.       Филипп на статном гнедом жеребце подъехал к парадному входу замка. Муж непринуждённо держался в седле. Анжелика улыбнулась, наблюдая за ним. Серый охотничий костюм и высокие черные сапоги из превосходно выделанной кожи подчеркивали красоту его сильного тела. Маркиз дю Плесси был удивительно хорош собой — большие глаза, горделивый и чувственный, изящно очерченный рот. Конь под ним гарцевал, мотал головой и фыркал. Рельефно очерченная мускулатура коня подрагивала под лоснящей кожей. И тем не менее, всадник и умное животное были словно единым целым. Чтобы успокоить коня, Филипп привычным и уверенным движением похлопал его по шее. Конь мгновенно отозвался на повеление хозяина и остановился.       Маркиз дю Плесси поднял голову и, вероятно, заметил жену в окне — тут же чуть склонил голову в молчаливом приветствии. Анжелика вздохнула, сердце её дрогнуло.       Королевское послание, доставленное Арманом, нарушило размеренную и спокойную жизнь обитателей замка Плесси. Филипп так и не раскрыл Анжелике содержание письма. С каждым новым днём маленькая трещина между супругами становилась всё глубже и грозила перейти в пропасть непонимания. Маркиз дю Плесси замкнулся в себе. Ограждая свой внутренний мир от внешнего, он, как воин в бою, защищённый кирасой, решительно пресекал попытки Анжелики подступиться к нему. Зная по опыту, что ей не удастся пробиться сквозь эту защиту, она отказалась от попыток откровенно поговорить с мужем. В их молчаливом поединке сражались две силы: невозмутимая отстранённость и показная холодность Филиппа против уязвлённой гордости Анжелики. Каждый чувствовал боль и отчуждение, но не мог и не хотел сделать первый шаг навстречу.       Вечером Филипп вошёл в спальню, когда служанки Жавотта и Тереза разжигали огонь в камине: поленья постепенно оживали под умелыми руками, а первые робкие языки пламени начинали играть бликами на стенах комнаты. Анжелика, молча наблюдая за мужем из тени, терпеливо ждала, когда он заговорит первым. Но он, с самым невозмутимым видом усевшись у камина и сложив руки на коленях, хранил молчание, погрузившись в какие‑то размышления.       Неожиданно он повернул к Анжелике лицо, освещённое пламенем камина, и посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом.       — Со временем из Флоримона получится хороший офицер, — наконец произнёс Филипп, — если воздействовать на него с должной настойчивостью. Для любого дворянина служба в армии — почётная обязанность, долг перед родом и королём. Я помню, с какой кислой миной он покорился вашему решению отправить его к дяде‑иезуиту, настоятелю Клермонского коллежа. Его сердце противилось вашему выбору.       — Его отец, граф де Пейрак, при нашей встрече в Венеции сказал мне, что Флоримон невежественен и пора всерьёз заняться его образованием, — довольно сухо заметила Анжелика, слегка приподняв подбородок.       — Мадам, может быть, вы и правы, расписывая прелести учения, — с едва уловимым сарказмом произнёс маркиз дю Плесси, вытянув ноги к огню и чуть прищурившись, — но всё-таки стоило учитывать и желание вашего сына. Ведь ему, а не вам, пришлось корпеть над книгами долгими часами, слушать целыми днями гнусавые речи иезуитов‑наставников и привыкать к строгому распорядку монастырской жизни.       — Но как с ним поступить теперь, Филипп? — вздохнула Анжелика, опустив глаза. — Ума не приложу! Я тревожусь за его будущее, а мой разум не подсказывает верного решения.       — Что он сам думает о своей дальнейшей жизни? — мягко спросил Филипп, повернувшись к ней всем корпусом.       — Я опасаюсь, что он совершенно не задумывается об этом, — передернула плечами Анжелика и добавила: — Флоримон доволен, что вернулся в Плесси.       Наступило продолжительное молчание, во время которого Анжелика неспешно уселась в кресло напротив мужа, поправив складки платья и сложив руки на коленях.       — Наука жизни не так-то проста, — глядя на неё, задумчиво произнёс Филипп. В его голосе прозвучала непривычная мягкость. — Позвольте ему самому понять, чего он действительно хочет. Пусть пока поживёт в Плесси, насладится свободой выбора. Возможно, именно в этой свободе он отыщет свой путь — тот, что будет исходить не из чужих наставлений, а из его сердца.

***

      — Как вы могли решиться на столь длительное путешествие в вашем возрасте? — с неподдельным изумлением спросила Анжелика, поражённая решением Молина — своего управляющего. Он явился к ней с отчетом через несколько дней после возвращения Флоримона, держа под мышкой увесистые счётные книги. Без лишних предисловий объявил, что покинет Плесси уже через месяц. — Что произошло во время вашей поездки в Париж?       Хотя лицо Молина, как и всегда, оставалось бесстрастным, в его облике появилось что‑то новое — едва уловимая тень внутренней борьбы, проступившая сквозь привычную сдержанность. Анжелика с некоторым удивлением рассматривала управляющего. Опустив счётные книги на стол, он тяжело вздохнул, неспешно прошелся по комнате, словно собираясь с мыслями перед откровенным разговором.       — Пятнадцать лет назад в своём доме я призывал вас к благоразумию, добиваясь вашего согласия на брак с графом де Пейраком, — усмехнулся Молин. В уголках его глаз проступили тонкие лучики морщин. — Даже тогда вы считали меня старым. А ведь мне не было и пятидесяти.       — Да, вы правы, — с неожиданной для себя грустью произнесла маркиза дю Плесси. — Порой мы не замечаем, как быстро бежит время, как незаметно ускользают годы… Но вы так и не ответили, что побуждает вас покинуть насиженное место. Жизнь на землях Америки трудна и полна опасностей.       — Я отправлюсь в Бостон, — спокойно ответил Молин. — Это небольшой портовый город на берегу Атлантического океана. Поселенцы там — в основном пуритане из Англии, люди строгой морали и твёрдых принципов. И это мне по душе.       Несколько десятилетий этот умный и энергичный протестант не выпускал бразды правления в доме маркизов дю Плесси‑Бельеров, искусно оберегая владения хозяев от разорения. Анжелика догадывалась, что под защитой своей должности он весьма ловко нажил и собственное состояние. Но он всегда появлялся в её жизни именно тогда, когда в нём возникала острая нужда. И она искренне ценила это, никогда не пытаясь вникнуть в личные дела управляющего. В Плесси он аккуратно объезжал арендаторов, следил за счетами, посевами и ходом работ.       — Присядьте, — Анжелика протянула руку в сторону табурета у камина. — Если вам есть что рассказать, не томите.       — Сожалею, но вам придётся взять бразды правления в свои руки, — Молин бросил на Анжелику короткий, но выразительный взгляд. — Я уже начал приготовления и отплыву на первом корабле, который отправится в Америку из Ла‑Рошели.       — Должна заметить, что вы меня неприятно удивили, Молин! — заметила Анжелика.       — Вам, вероятно, известно, что при дворе появилась некая мадам Скаррон, — невозмутимо заговорил Молин, чуть понизив голос. — Наш король считает, что невозможно найти более подходящую воспитательницу для его детей от мадам де Монтеспан. Для всех уже не секрет, что король порой устаёт от вздорного характера своей фаворитки. Рядом с мадам Скаррон он отдыхает душой и ведёт с ней долгие беседы, находя в них утешение и покой. Ходят упорные слухи, что эта бывшая гугенотка, со всем рвением новообращённой, подталкивает нашего монарха к отмене Нантского эдикта.       Анжелика насторожилась: в пустопорожней болтовне Молина ещё никто и никогда не уличал. Каждое его слово имело вес и смысл.       — В нашей провинции уже появился капитан Монтадур, — продолжал управляющий, и голос его зазвучал жёстче. — Он действует под руководством королевского наместника Пуату, маркиза де Марильяка. Храмы протестантов уже закрыты и опечатаны. Я уверен, что протестантизм в нашем королевстве со временем будет безжалостно уничтожен. Борьба с Реформацией погубит самых трудолюбивых и толковых работников. Начнутся волнения, прольются реки крови… Герцог Ламориньер, этот знатный гугенот, убил драгунского лейтенанта, пожелавшего занять его замок, и скрылся. Своим отчаянным поступком он дал повод для жестокости Монтадура и его драгун по отношению к протестантам Пуату.       В порыве волнения мэтр резко стукнул кулаками по своим коленям. В этом жесте проступила вся глубина его тревоги.       — Монтадур бесится, разыскивая герцога, — голос Молина зазвучал глухо. — Он тиранит без разбора и католиков, и протестантов. Подверг пытке нескольких крестьян в надежде дознаться, где скрывается де Ламориньер. Этот капитан клянётся, что через пару лет благодаря его стараниям в Пуату не останется ни одного протестанта. Драгуны Монтадура хватают женщин за волосы и волоком тащат к мессе. Гугенотки плачут от стыда, обесчещенные этими скотами. Капитан приказывает жечь урожай протестантов, не думая о том, что огонь часто перекидывается на посевы католиков. Несколько ваших арендаторов уже лишились плодов своего нелёгкого труда.       — Молин… — прошептала Анжелика, и в её голосе прозвучала неподдельная боль. — Но как я смогу обходиться без ваших советов, да ещё в такое непростое время?       Управляющий бросил на неё короткий, но пронзительный взгляд, полный решимости.       — Сожалею, мадам, но наблюдать, как родную провинцию постигнет разорение и голод, я не в силах, — твёрдо произнёс Молин, и в его голосе проступила неприкрытая горечь. — Я не могу стоять в стороне, пока пламя ненависти пожирает всё, что мне дорого: наши традиции, плоды нашего труда, саму возможность жить по совести.       Анжелика невольно сжала подлокотники кресла. Она хорошо знала: если Молин говорит так — значит, решение его окончательно. В его словах звучала не слабость, а глубокая, выстраданная решимость.       — Понимаю вас, — тихо ответила она, стараясь унять волнение. — Но неужели нет иного выхода? Нельзя ли переждать волнения здесь, под защитой Плесси?       Молин покачал головой, подошёл к окну и на мгновение замер.       — Мадам, — обернулся он к Анжелике, — Ветер перемен уже в Пуату. Он коснулся сердец людей и, к сожалению, заставил замолчать тех, кто мог бы остановить безумие.       Он сделал паузу, словно взвешивая следующие слова.       — К тому же, — добавил он мягче, — я подготовил подробные записи по управлению поместьем, составил список платежей на ближайшие два года. Вы найдёте там все необходимые рекомендации. Ваш ум и воля помогут вам справиться.       Анжелика поднялась с кресла и подошла к управляющему.       — Спасибо, Молин, — сказала она искренне. — Пусть путь ваш будет благополучным, а новая жизнь — достойной вас.       Мэтр склонил голову в знак признательности.       — Благодарю, мадам. Я верю, что Плесси останется в надёжных руках.

***

             Маркиз дю Плесси с удивлением разглядывал Дени, брата Анжелики, который ворвался к нему в комнату без доклада, опередив лакея. Молодой барон де Сансе своим отяжелевшим лицом с озабоченной миной, тяжелой поступью всегда напоминал Филиппу отца Анжелики. Этот мелкопоместный дворянчик стоял теперь перед ним в коричневом камзоле из грубого сукна и в заляпанных грязью башмаках.       — Анжелика вернулась в Плесси? — после торопливого поклона спросил без предисловий гость. Он выглядел очень встревоженным.       Филипп с изумлением молча посмотрел на барона. Еще утром из окна своей комнаты он собственными глазами наблюдал за тем, как Анжелика села в экипаж, а накануне вечером она предупредила его, что хочет навестить семью брата. В течение дня он не видел жену. И, к свой досаде, подумал, что даже не вспомнил о ней. Он перевёл вопросительный взгляд на стоящего у дверей лакея.       — Госпожи маркизы нет в замке, — ответил тот.       — Так я и знал! — воскликнул с явным отчаянием Дени. Он схватился за голову и прошёлся взад и вперед перед кузеном и неожиданно остановился как вкопанный. — Перед тем как отправиться в Плесси, она сообщила мне, что собирается навестить Ревекку Рамбур, — с хмурым лицом договорил он.       — Дьявол, да что вас так встревожило, барон? — недовольным тоном воскликнул маркиз дю Плесси. — Что с того, что Анжелика время от времени навещает эту вечно брюхатую баронессу де Рамбур?       Барон де Сансе с удручённым видом торопливо заговорил:       — В Монтелу прибежал один из моих испольщиков и рассказал о том, как он встретил отряд драгун, которые направлялись к замку Исаака Рамбура. Скорее всего, капитану Монтадуру донесли, что этот протестант прятал у себя герцога де Ламориньера, которого он разыскивает, и за голову которого обещана награда. Кузен, вам известно, что этот вождь гугенотов прикончил драгунского лейтенанта, пожелавшего занять его замок. По дороге к вам я встретил солдат. Их очень много. Они идут тесными шеренгами. Командует ими капитан Монтадур. Нет сомнений, что они хотят сегодня расправиться с семьёй барона де Рамбура и таким образом отомстить за гибель своего офицера и…       — Проклятье! — резко перебил родственника Филипп и сразу же выбежал из комнаты, оставив стоять с растерянным видом барона де Сансе посредине комнаты.       В четверти лье от замка Рамбур конь маркиза дю Плесси неожиданно резко отпрянул в сторону. Филиппу с трудом удалось удержаться в седле. Выругавшись, он соскочил с коня и подбежал к лежащему на дороге неподвижному телу, от которого и шарахнулся его конь. Перевернув его лицом вверх, маркиз узнал мертвеца. Это был барон Исаак де Рамбур, его ближайший сосед — беднейший из всех. Он обитал в разваливающемся замке вместе со своим многочисленным потомством и вечно беременной супругой. Среди местных жителей ходила легенда, что нищета постигла род Рамбуров более двух столетий назад из-за того, что рыцарь из этого семейства дерзнул поцеловать спящую фею в заколдованном замке на берегу Севра. Последний представитель этого рода нашел смерть на дороге к своему жилищу. В него всадили огромную рогатину, которая прошла насквозь, пригвоздив его как зверя, убитого охотником.       Выпрямившись, Филипп замер и оглянулся по сторонам. Совсем рядом дважды прокричала сова. Он поднял голову и, разглядывая среди верхушек деревьев бледно-перламутровое закатное небо, прислушался к доносящемуся шуму со стороны, где возвышался замок Рамбуров. Неискушённый человек принял бы его за шум ветра, но маркиз дю Плесси догадался, что данный звук означал. Сколько раз, слыша подобный жестокий и угрожающий гул войны, который всегда сопровождает штурм крепостей, захват городов, он не обращал внимания на истошные крики людей, охваченных смертельным ужасом, как и на пронзительные вопли женщин, терзаемых его солдатами. Грабеж и насилие всегда были излюбленными утехами армии. Мир, который знал Филипп, был пронизан жестокостью и страданиями. И каждый раз, когда маркиз дю Плесси видел полыхающие замки сеньоров и хижины бедняков, доносящиеся из них душераздирающие крики, он относился к ним как к одной из глав в бесконечной книге человеческих катастроф. Таков закон войны! Он, словно неумолимый кровожадный живой организм, поглощает и переваривает всё на своем пути, не оставляя места ни для сострадания, ни для прощения.       Подбежав к своему коню, маркиз дю Плесси вскочил в седло и направил коня к замку, построенному на холме.       Когда он подъехал к древним серым стенам замка, на которых время и непогода оставили неизгладимый след, их уже обступили оживленно двигающиеся драгуны, поднимая вверх длинные, сверкающие на солнце, алебарды и издавая громкие крики — солдаты уже предвкушали жестокое развлечение. На подъемном мосту перед массивными воротами красовался в синей куртке тучный капитан Монтадур на гнедой лошади. Его багровая физиономия пламенела рыжими усами.       В этот момент над донжоном повалил густыми клубами дым, образуя завесу, которая поднималась вверх. Драгунам, очевидно, каким-то образом удалось поджечь постройки в стенах замка. Тронув коня, маркиз дю Плесси с решительным видом направился к офицеру.       — Капитан Монтадур, — холодным и ровным голосом обратился Филипп к нему, — по какому праву вы осадили и подожгли замок подданного нашего короля?       — Этот замок — гнездо еретиков! — прорычал Монтадур с искажённым злобой лицом. — Барон Рамбур укрывал в своем замке герцога Ламориньера — этого главаря гугенотов, за шкуру которого обещана награда. За этими стенами укрылась волчица-гугенотка со своим выводком.       — Вы уже расправились с бароном де Рамбуром, — мрачным тоном произнёс маркиз дю Плесси, разглядывая капитана, которого впервые видел, но о жестокости которого уже знал. — Какого дьявола, вы хотите захватить замок, где укрылись одни лишь слабые женщины, дети и горстка верных слуг? Должен вам сообщить, что маркиза дю Плесси находится среди них.        — Ваша супруга, господин маршал, может еще, пока не поздно, беспрепятственно выйти из замка, — злорадно скривив губы, капитан повернул свою красную, увенчанную рыжей шевелюрой, физиономию к маркизу дю Плесси. — Мои драгуны не тронут её. Ни один волос не упадет с головы маркизы дю Плесси-Бельер.        — Она не бросит женщин и детей в беде, зная, какую страшную участь вы с вашими драгунами уготовили им. Послушайте, капитан, даже для такого ретивого последователя веры, каким вы являетесь, расправа над женщинами и детьми не делает вам чести. Вас не похвалят за вашу жестокость. Убийствами и грабежами не искоренить ересь во Франции. Вы своими действиями лишь озлобите протестантов против власти нашего короля.        — Мои драгуны захватят этот замок, где укрывали проклятого главаря еретиков, — взревел Монтадур и резко кивнул, давая знак нескольким солдатам с тяжёлыми топорами. Те двинулись к воротам.        — Как маршал Франции, я приказываю вам прекратить штурм замка, — угрожающим тоном процедил сквозь зубы маркиз дю Плесси, вплотную подъехав к Монтадуру.        — Я подчиняюсь только маркизу де Марильяку, королевскому наместнику Пуату, — раздался рычный рык Монтадура, — и не намерен следовать вашим приказам.       Рыжая щетина капитана придавала еще более грубое выражение физиономии капитана, словно вылепленной из глины, из которой делают кирпичи.       Он оглядел маркиза дю Плесси с ног до головы и издевательским тоном добавил:       — Это не ваша армия, господин маршал!        — Вы отведёте драгун от замка! — твердым тоном произнес маркиз дю Плесси. — В противном случае вы будете иметь дело со мной, — с ледяной улыбкой добавил он.        — Господин маршал, вы мне угрожаете?! — глаза Монтадура почти исчезли, скрытые красными округлыми щеками. Он громко сопел. Его брюхо колыхнулось, когда он неожиданно резко спешился.        — Да, жирный боров, я вас вызываю! — Филипп следом за капитаном соскочил с коня. — Защищайтесь! — он выхватил шпагу из ножен.       Стоящие рядом солдаты быстро отступили, образуя круг, в центре которого оказались капитан Монтадур и маркиз дю Плесси.       — Капитан, мне не по душе лишние речи перед поединком, нападайте, или я сделаю это! — Филипп сделал два решительных шага в сторону Монтадура.       Рассмотрев противника, он уже решил использовать осторожную тактику, чтобы затем перейти к решительной атаке и в наиболее подходящий момент покончить с противником. Капитан Монтадур — этот тучный великан, без сомнения, обладал большой физической силой и опытом, приобретенным в сражениях.       Но капитан усилием воли уже подавил вспышку ярости и теперь стоял перед ним со шпагой в руке, должно быть, тоже оценивая свои шансы в поединке.       Маркиз дю Плесси, чтобы не упустить этот ценный миг для атаки, внезапно сделал несколько стремительных шагов и нанёс несколько разящих ударов с диагональной траекторией, резко поворачивая кисть и вкладывая в них всю свою силу.       Однако Монтадур с завидной ловкостью, удивительной для этого тучного тела, сумел отразить атаку противника круговыми и полукруговыми движениями своей шпаги. Его глаза засверкали от злости. Переминаясь с ноги на ногу, он попятился назад.       После своей атаки Филипп решил перейти к активной обороне, чтобы выявить слабые места капитана. Его способность сохранять в поединках хладнокровие восхищала многих. Отступив на несколько шагов, он пригнулся, принимая низкую боевую стойку, чтобы отразить неожиданную контратаку Монтадура. Шпагу он поднял вертикально, создавая прочную защиту для верхней части своего туловища. Левую руку прижал к бедру, что придавало ему дополнительное равновесие и устойчивость. Теперь он был готов к нападению противника. На мгновение он замер. Казалось, что живыми остались только его глаза, следящие за капитаном, и рука, сжимающая шпагу.       Монтадур не заставил себя ждать. Прорычав, он молненостно рванулся вперед, используя вес своего тела как преимущество. Его атака была направлена сверху вниз. Он использовал свой высокий рост, чтобы нанести сокрушительные удары. Шпага со свистом описала круг и распорола ткань камзола на левой руке Филиппа, вероятно, задев плечо.       На лице маркиза не дрогнул ни один мускул. Искусно маневрируя корпусом, он начал ловко уклоняться от последовавших резких и опасных выпадов капитана. Он терпеливо ждал подходящего момента для своей контратаки, зная, что его терпение станет решающим в этом противостоянии. Филипп, словно хищник, высматривающий свою добычу, экономя силы, внимательно следил за каждым движением капитана, выискивая слабые места в его защите.       Монтадур в очередной раз ринулся в стремительную атаку, уверенный в своей грубой силе. Его лицо покрылось каплями пота, а живот колыхался во время резких движений. С каждым новым ударом, должно быть, его уверенность в своей победе росла.       Маркиз дю Плесси с мастерством продолжал отражать атаки этого толстого кабана. Небольшими шагами он перемещался, чтобы держать безопасную дистанцию от разъярённого и сопящего Монтадура. И даже когда капитан настигал его, быстрыми поворотами туловища вправо и влево он уходил с линии атаки. Его отточенные годами движения позволяли ему парировать удары противника. Филипп уже твердо решил измотать противника, а затем перейти в контратаку, уже не сомневаясь в своей победе.       Но силы капитана были неиссякаемы. Сжав губы, он продолжал атаку, чередуя прямые и двойные удары. Одним ловким уколом он рассек ткань штанов маркиза и со злорадной ухмылкой посмотрел на расплывающееся пятно крови на поврежденной ткани.       И всё же через некоторое время его движения начали постепенно замедляться, а несколько неудачных выпадов показали, что он утратил способность предугадывать действия противника.       Филипп не преминул воспользоваться удачным для атаки моментом. Он сделал неожиданный и стремительный выпад и с силой вонзил шпагу в мягкое брюхо капитана. Монтадур упал на спину и, казалось, сразу потерял сознание. Но внезапно он приподнял голову и медленно повернул её к застывшим солдатам, словно хотел что-то сказать им. Сквозь стиснутые зубы вырвался тяжелый свистящий вздох, хлынула кровь. Опустив голову, через несколько секунд Монтадур затих, бездыханный.       Всё ещё тяжело дыша, маркиз дю Плесси вложил шпагу в ножны и обвёл взглядом драгун, которые с немым изумлением переводили глаза то на своего офицера, то на победителя, чьё лицо покрывали крупные капли пота.       — Солдаты, поединок между мной и капитаном Монтадуром поставил точку в столкновении между нами. Вам известно, что поводом для него стала страшная участь, которую он готовил для жалкой кучки женщин, детей и челяди, укрывшихся за стенами этого замка.       Драгуны с хмурыми лицами переглядывались друг с другом. В задних рядах послышался недовольный ропот. Маркиз дю Плесси и бровью не повёл. Вскинув руку в предостерегающем жесте, он продолжал:       — Как победитель в поединке с капитаном и маршал Франции, я приказываю вам покинуть земли барона де Рамбура и должным образом позаботиться о капитане Монтадуре.       С этими словами он обвёл тяжёлым взглядом притихших драгун. Четверо стоящих напротив него солдат переглянулись между собой и направились к капитану. Подхватив его за руки и ноги, они подтащили Монтадура к его коню и перекинули через седло. Один из них, схватив уздечку, направился к подножию холма, на котором возвышался замок Рамбура. Остальные драгуны, выстроившись в шеренгу, потянулись за ним.              Когда только солдаты спустились с холма и двинулись по дороге, массивные ворота из тёмного дерева, укреплённые железом, распахнулись с оглушительным грохотом. Маркиз дю Плесси обернулся. Над донжоном полуразрушенного замка, башни которого зловеще чернели на фоне алого закатного неба, поднимались густые клубы дыма.       На подъёмный мост ступила толпа, состоящая из женщин, детей и верных слуг замка. Впереди всех оказались маркиза дю Плесси и госпожа де Рамбур. Их лица выражали смесь облегчения и тревоги. Баронесса с трудом держалась на ногах. Она придерживала руками свой округлый живот. Её лицо было смертельно бледным, а тени под глазами выдавали изнеможение. Ей осталось всего лишь несколько дней до родов, и каждый шаг давался ей с усилием.       Анжелика подбежала к мужу. Филипп раскрыл ей объятия. Он порывисто обнял её. Спустя пару минут маркиз дю Плесси слегка отстранился от жены, ослабив объятия. Она подняла глаза и взглянула ему в лицо. Филипп ещё тяжело дышал, грудь вздымалась под прилипшей к телу мокрой рубашкой. Заметив тёмные пятна крови на камзоле и штанах, она с беспокойством спросила, голос её дрогнул:       — Вы ранены?       — Мои раны не стоят вашего внимания, — усмехнулся Филипп, стараясь придать голосу лёгкость, но в глазах читалась усталость. Он перевёл взгляд сначала на толпу, которая молча, затаив дыхание, смотрела на них, а затем — на мрачный донжон. — Сегодня мне удалось предотвратить расправу над семьёй барона де Рамбура, но после того как я отправлюсь в Париж, уже никто не помешает драгунам вернуться и закончить начатое. Баронессе Рамбур и детям следует надёжно укрыться. Позаботьтесь об этом, сударыня.       У Анжелики перехватило горло, ей удалось лишь выдавить:       — Что же теперь будет, Филипп? — страх сквозил в её голосе. Она спросила потухшим голосом, в котором звучала безысходность:       — Вы покинете Плесси?       — Вы знали, что это произойдёт, — досадливо передёрнул плечами Филипп. В его взгляде промелькнула тень горечи. — Я отправлюсь в Версаль. После того что произошло, мне следует явиться на суд короля и лишь надеяться, что наказание за содеянное не окажется слишком строгим.       — Убит королевский офицер, — произнесла Анжелика дрожащим голосом.       — Я сделал это, чтобы спасти вас и выводок барона де Рамбура, — голос Филиппа стал громче, резче, в нём зазвучали стальные нотки.       — Стоит ли надеяться на справедливое королевское правосудие? — в голосе Анжелики прозвучали горечь и тревога, она сделала шаг вперёд, пытаясь заглянуть мужу в глаза. — Неужели вы не видите, как всё изменилось?       — У меня нет выбора! — губы Филиппа исказила ироническая усмешка. — Во Франции нет иного закона, кроме воли короля.       — Монтадур появился в Пуату не случайно, — от волнения у Анжелики задрожали веки. — Молин прав. Наш король — пленник собственного величия — решился на отмену Нантского эдикта. Этот капитан — миссионер господина Марильяка. Своими действиями он должен воздействовать на гугенотов, чтобы обратить их в истинную веру. Его убийство не сойдёт с рук даже маршалу Франции. Мы можем покинуть на время Францию, отправиться в путешествие… Италия… Испания… Отправиться, наконец, к берегам Америки, где нас не настигнет королевский гнев.       — Бросить Плесси! — маркиз дю Плесси глубоко вздохнул, прикрыл веки на мгновение, а когда открыл глаза, в них читалась боль. — Стать изгнанником! Вы забыли, что я принёс королю вассальную клятву. Мадам, я предпочитаю вместо изгнания Бастилию. Лучше предстать перед королевским судом, чем бежать, как трус, и предать того, кому я служил всю жизнь.       Через день, рано утром, как только рассвело, маркиз дю Плесси в дорожном плаще в сопровождении Анжелики вышел из парадных дверей замка Плесси. Ла-Виолетт уже ждал его, держа за поводья оседланных коней. Перед тем как спуститься по ступеням, Филипп остановился и повернулся к Анжелике. Он заметил, что ее распахнутые печальные глаза полны слёз.       — Мадам, не покидайте Плесси! Позаботьтесь о наших детях. Не пытайтесь облегчить мою участь! Это не в ваших силах!              Губы Филиппа дрогнули, складываясь в пренебрежительную улыбку, в которой угадывалась одновременно насмешка над самим собой и нежность, обращённая к женщине, перед которой он стоял.       — Я всегда придерживался мнения, что подлинная страсть молчалива и не нуждается в громких словах, — Филипп в последнюю минуту во время прощания осознал, как глубока его любовь к Анжелике. Его глаза сверкали смесью горькой иронии и глубокого чувства. Необходимость неизбежного расставания заставила его сожалеть о невысказанных словах благодарности за всё прожитое вместе, за любовь, которая так и осталась скрытой в глубине его сердца.       — Я так и не признался, что любил вас с самой первой нашей встречи.       Филипп не сомневался, что будет любить Анжелику всю оставшуюся жизнь, как бы ни сложились обстоятельства и их судьбы. Он сделал паузу, собираясь с мыслями, прежде чем холодно и решительно произнести:        — Прощайте, сударыня!       Он словно этими словами ставил точку в главе своей жизни, которая теперь осталась позади.