Сила любви

      Этот вечер Падме провела не спокойно, хоть они и были наедине с Энакином, он старался вести себя как можно более ласково и заботливо, а она была нервной, отстранённой, даже почти напуганной. Из головы никак не шла мысль, что Амидала предаёт своего супруга.                       Наверное, от того, она сейчас так сильно старалась быть рядом с ним, даже сквозь психологические барьеры, чем можно ближе, как будто опасалась отпустить и навсегда потерять.                       Они долго-долго обнимались там, в гостиной, в знак приветствия, затем был приятный романтический ужин, после длинные-длинные задушевные разговоры, но даже это не успокаивало Падме до конца. Со сложившейся ситуацией нужно было что-то делать.                       И для этого существовал лишь одни выход!                       Как бы ужасно всё это ни было, сколь бы бесчеловечным ни казалось, но Падме должна была пойти на столь решительный шаг. Аборт! Единственный вариант, который мог спасти и так безвыходное положение, навсегда избавить Амидалу от последствий сего мерзкого изнасилования и навеки скрыть то предательство по отношению к Энакину, которое существовало сейчас у неё под сердцем и окончательно рушило любую, даже самую эфемерную надежду на счастье после всего случившегося.                       Женщина должна была избавиться от ребёнка, но это было таким же болезненным и трудным решением, как и само изнасилование.                       «Сколько ещё я буду страдать из-за этого? Сколько расплачиваться за свою ошибку?» — Амидала печальным взором взглянула сквозь большое панорамное окно на «бархатную» синюю ночь, и по её щекам потекли горькие слёзы…                       Вот так, с этими неспокойными мыслями несчастная женщина и легла спать, в абсолютном одиночестве.                       А ночью ей снился очередной кошмар. Падме вновь была там, на даче у Кловиса, абсолютно слабая и беззащитная. Глаза Раша горели злой, необузданной, дикой страстью, на его губах была довольная усмешка, и он с силой и грубостью срывал с Амидалы одежды, жадно целуя, прижимая к себе болезненным вдавливанием пальцев в нежную кожу жертвы, вновь и вновь насилуя Падме против её воли…                       Это было невыносимо, это было омерзительно, страшно и ужасно, так реалистично, как будто раз за разом повторялось наяву, и чувства и эмоции были те же, что Амидала испытала в тот роковой день…                       Падме проснулась в ужасе и громко закричала, как будто негласно зовёт на помощь…                       Её голос был столь душераздирающим и пронзительным, что на его звук мгновенно прибежал Энакин из другой комнаты.                       Да, ввиду сложившихся обстоятельств, Скайуокер ночевал в гостевой спальне, но разве сейчас это имело хоть какое-либо значение? Падме, его ангел, его любовь, звала его на помощь, и мужчина был готов преодолеть всё, лишь бы помочь ей.                       — Что случилось, любимая? Я здесь! — ворвавшись в комнату супруги, Энакин тут же ринулся к Амидале, которая, сквозь горькие слёзы, сами собой бегущие по щекам, лишь беспомощно вытянула к нему руки.                       — Кловис… Я видела его во сне, всё было так реалистично… — судорожно всхлипывая заговорила Падме в то время, как Энакин спешно прильнул к ней и крепко-крепко обнял.                       И хотя Скайуокеру и самому было неприятно вновь слышать эту треклятую фамилию, но сейчас он не стал как-то выражать его личные эмоции, в данный момент в первую очередь нужно было позаботиться об Амидале.                       — Всё хорошо. Кловис мёртв. Он больше не сможет ничего тебе сделать… Успокойся, успокойся, мой ангел, я с тобой…                       Энакин как можно сильнее прижал Падме к себе, как бы в подтверждение своим словам, и та, от боли душевной и полного отчаяния, лишь прильнула к его мужественному плечу, горько разрыдавшись.                       Свободная кисть Амидалы едва заметно сползла к её животу, хранящему в себе страшенную тайну предательства, и женщина долго-долго плакала, обнимая мужа и больше ничего не говоря.                       После очередной истерики, случившейся с Падме, она едва ли ни умоляющим тоном попросила Энакина остаться с ней на всю ночь. И остаток этой страшной ночи, Скайуокер и Амидала провели вместе, лёжа в обнимку на супружеской кровати, которая знала и более страстные времена, и просто разговаривая.                       А утром Энакин ушёл. Он вынужден был вернуться в Орден, чтобы отправиться на миссию, в конце концов, их никто не отменял. А Падме, полностью укрепившись в своём нелёгком решении, собралась и с тяжёлым сердцем оправилась к врачу. Она не хотела терять любимого, с которым они были так близки, из-за того, в чём, по факту не была виновата, хотя, до сих пор и не до конца соображала, как сможет совершит непростительное, и избавиться от ребёнка. Всё было, как в тумане.                       А в клинике Падме ждал очередной удар, из этого мутного забвения, в котором пребывала Амидала все последние сутки, её вырвал голос врача, и женщина вздрогнула потому, что слова прозвучали, как приговор.                       — Сожалею, сенатор, я ничем не могу вам помочь. Делать аборт в вашем случае не безопасно для жизни. Возможно, со временем вы сможете переосмыслить ситуацию и даже полюбить этого ребёнка…                       Дальнейших реплик синекожего тви`лека Падме уже не слышала, как не помнила и всего пути домой. Для врача это быдл такой же ребёнок, как и тысячи остальных, которых наблюдал на протяжении множества беременностей этот гуманоилд, для Амидалы же это существо, намертво приросшее у неё внутри было, клеймом, жгучим клеймом, боли, страдания, унижения и несчастья.                       И если утром Падме ещё сомневалась, пытаясь переосмыслить данную ситуацию, то сейчас, заливаясь горькими слезами, как будто в небытии твердила одно и тоже:                       «Грех… Грязь… Мерзость, что вросла в меня корнями… Я не могу с этим жить… Это предательство, предательство по отношению к Энакину… Я должна избавиться от него, избавиться любой ценой…» — мысленно произнося сии страшные фразы, женщина, словно призрак, плыла на кухню, туда, где вчера не завершила начатое.                       Нож сам собой как-то оказался у неё в руках, лезвие сверкнуло в искусственном свете, нанося первую рану, кровь, боль, пустота, свобода, бесконечная свобода от страданий, их больше не было в её жизни, как не было и самой жизни, ничего…                       Энакин выполнял очередную скучную миссию, выслеживая сепаратистского шпиона, цепочка следов которого завела его в местную больницу, но все мысли Скайуокера сейчас были о Падме. Он так волновался, так переживал за любимую, после того, что видел вчера. Он недоумевал, сколько ещё она будет страдать из-за случившегося. И он всё больше и больше ненавидел Кловиса за то, что тот сломал жизнь его неприкосновенному ангелу!                       Вот джедай оказался в больнице, вот поравнялся с администратором у стойки и спросил не поступало ли сюда каких-то особенных, значимых пациентов, требующих «пристального» внимания.                       Но, ответ, который услышал Энакин, оказался совсем не тем, что он ожидал услышать на очередной скучной миссии.                       Молодая девушка блондинка, вежливо отозвалась нежным голоском, и сердце Скайуокера дрогнуло от ужаса:                       — Не знаю, это ли вы имеете ввиду, но, сегодня к нам поступила сенатор Амидала, бедная, вы же знаете, что с ней произошло…                       Что говорил и делал Энакин дальше он уже плохо соображал. И Орден, и сепаратистский шпион, и миссия тут же отошли на другой план. В голове звучало лишь одно имя «Падме», и сердце и тело Энакина неистово устремлялось навстречу с ней.                       У двери в необходимую палату Скайуокера остановил врач, синекожий тви`лек из женской консультации, и на безумные нетерпеливые вопросы джедая стал давать вполне обоснованные ответы.                       — Что с ней? Почему она здесь? Она в порядке? — не находя себе места, Энакин рвался к любимой, не обращая внимания ни на что, в то время, как врач неистово пытался ему противостоять.                       — Успокойтесь, рыцарь Скайокер, всё уже под контролем. И, хотя, я не в праве давать вам подобную информацию о пациентах, но учитывая все сложившиеся обстоятельства и ваши заслуги перед Республикой разъясню ситуацию… — мужчина замолчал и, всмотревшись в голографическую карточку, добавил, — Сенатор Амидала попала к нам со множественными ножевыми ранениями в области живота. Они оказались не столь серьёзными, но ситуация усложнилась, что едва не спровоцировало выкидыш… Ведь пациентка была беременна.                       «Беременна!!!» — это слово несколько раз эхом отдалось в сознании Энакина, и он даже замер на месте, перестав неистово рваться в палату.                       Поначалу, на один лишь краткий миг, на лице Скайуокера сверкнула нервная улыбка, от мысли, что он мог стать отцом, и в тот же миг она исчезла под непроницаемой гримасой траура от осознания того, что, нет, не он и никак он не мог быть отцом этого ребёнка.                       Не слушая врача и его долгие разъяснения о том, что и Падме и малыша удалось спасти, и теперь с ними было относительно всё в порядке, Энакин резко сорвался с места и устремился прочь, сердце бешено колотилось, разум застилала пелена самых разнообразных эмоций, а в голове билась лишь одна простая истина «Падме беременна от Кловиса!».                       Асока уже часа два была одна в тренировочном зале, она ждала Энакина с миссии, с которой он обещал быстро вернуться и потренировать её. Но ни мастера, ни кого вообще в тренировочном зале сегодня не было, и от скуки ожидания, Тано, усевшись на маты, чувствовала, как в её голову закрадываются странные и тревожные мысли.                       В последний раз, когда она видела учителя, это было относительно давно, он выглядел обеспокоенным, но достаточно уравновешенным, а сейчас куда-то пропал. В последний раз, когда она видела Падме, та оказалась беременна нежелательным ребёнком…                       Были ли эти два события связанными, или, вовсе нет, и тогрута зря беспокоилась? А может, Энакин что-то узнал, и сейчас между её друзьями происходило нечто ужасное? Ещё одна драма на их голову, ни Энакин, ни Падме этого не заслуживали.                       Девушка резко подскочила с матов и стала ходить из стороны в сторону, размышляя, что она должна была сделать. Ответ напрашивался лишь один.                       И Асока незамедлительно направилась к Оби-Вану, так как понимала, что одна с этой проблемой не справится.                       Тано рассказала Кеноби всё, со всеми деталями и подробностями, волнуясь и опасаясь, что Энакином что-то случилось. Магистр слушал её внимательно и не перебивал, давно догадываясь, во что весь этот скандал с изнасилованием мог вылиться. Когда тогрута закончила свой рассказ, они оба несколько раз попытались связаться со Скайуокером, и даже с Амидалой по комлинку, но в ответ были лишь длинные гудки и пустота.                       Дело начинало казаться ещё более серьёзным!                       Понимая, что стоило хоть немного снять груз заботы об Энакине с Асоки, Оби-Ван сам вызвался разыскать его и разобраться в ситуации. Ведь за годы дружбы со Скайуокером, только он знал все излюбленные места для «отдыха» и переживаний его бывшего падавана.                       Как Кеноби и угадал, он нашёл Скайуокера в одном из местных баров Среднего уровня Корусанта, и зрелище действительно было печальным. Вдоволь набравшись, Энакин сидел один за стойкой, слегка покачиваясь со стаканом коррелианского виски в руках, а по лицу его, на удивление текли слёзы. Взгляд был затуманенным и каким-то полным гнева, и по всему было понятно, что джедай тысячу и тысячу раз мысленно повторял что-то болезненное для него. Он страдал, страдал так сильно, как его учитель ещё не видел в жизни. И на мгновение Оби-Вану даже показалось, что он ничем не сможет помочь. В сердце закралось лёгкое холодное сомнение, в разум нерешительность, но Кеноби не отступил, и двинулся навстречу бывшему ученику.                       Сев рядом с Энакином, Оби-Ван заказал выпить немного и себе, чтобы легче было разговаривать со страдающим влюблённым, а затем тяжело вздохнул и начал диалог.                       — Я всё знаю, Энакин… — твёрдо, но заботливо произнёс Кеноби, на что Скайуокер со стеклянным взглядом обернулся к нему и озвучил очевидное.                       — Падме беременна… Беременна от этого мерзавца Кловиса… Будь моя воля, я разрубил бы его сотни, миллионы, тысячи раз на миллиарды мелких кусков!                       Скайуокер говорил с горечью, болью и ненавистью, проникновенно, как будто вся тьма страданий его души лилась наружу с этими нелёгкими признаниями, но Кеноби его не перебивал, давал высказаться, прежде, чем что-то ответить. Он чувствовал, что его бывшему ученику сейчас нужно было выговориться, чтобы гнев не перетёк в ярость, а ярость в необузданную жестокость, и что бы не сорваться потом. Им обоим это было нужно, чтобы наиболее гладко решить данную ситуацию.                       Когда же, наконец, Энакин закончил, Оби-Ван не предпринял попытки вдаваться в лишние утешения и разъяснения, предпочитая, как всегда, видеть в корне, как всегда, перейти сразу к сути:                       — Но ты ведь не стал любить Падме меньше из-за ребёнка? — серьёзно спросил он, чуть отпив спиртного и отставив свой бокал в сторону.                       И этот вопрос, как будто отрезвляющей волной, прошёлся по всему Энакину.                       Он резко вздрогнул и, всмотревшись бывшему учителю в глаза, слегка качнувшись на месте, от чего разливая на барную стойку часть виски, гордо и чётко заявил, так, чтобы его все услышали:                       — Я люблю её так сильно, что душу за неё отдать готов!                       Теперь уже Скайукоер с отвращением отставил от себя полупустой бокал с коррелианским виски, маленький жест доброй воли, но крайне порадовавший Кеноби.                       — Тогда ты должен быть с ней. Ты должен помочь ей пережить и это препятствие, — Оби-Ван продолжил свою тираду спокойно, тихим голосом, в отличие от эмоционально не стабильного сейчас Энакина, но тон его был столь твёрд, что Скауйокер даже и не подумал, ни отрицать, ни возвращаться к саможалению и бокалу.                       Он лишь серьёзно, утвердительно кивнул, резко встал с места и, похлопав Оби-Вана по плечу, расплатился в баре. После чего, незамедлительно направился обратно в больницу.                       А Кеноби остался там, с чувством выполненного долга, допивая своё спиртное.                       В конце концов, Оби-Ван был прав, Падме не была виновата в том, что с ней произошло, она не стала хуже ни из-за изнасилования, ни из-за нежелательного ребёнка, ни из-за тысячи чужих детей, Энакин любил своего ангела больше жизни, и сейчас он должен был быть не здесь, занимаясь соможалением, как алкоголик и трус, а рядом с ней, чтобы быть поддержкой и опорой, как сильный мужчина, для своей любимой…