Ард Скеллиге - Хиндарсфьялл

Все это я видел и слышал совершенно отчётливо, и свидетельствую об этом Миру. Но вот всего остального я уже не слышал, и не могу об этом свидетельствовать. Краешком сознания я запомнил, как сирены, выпив полагающиеся триста двадцать грамм, оставили наш драккар, а моряки расселись по своим скамьям и продолжили возлияние. И если в Вальхалле Боги спросят меня: «Неужели, Хейлл, ты больше не помнишь ничего? Неужели ты сразу погрузился в тот сон, с которого начались все твои бедствия?..» - я скажу им: «Нет, не сразу..." Всё тем же самым краешком сознания я запомнил ещё, как рулевой сидит вместе со всеми и пьёт, запрокинув голову, из меха с мёдом, а руль брошен им и болтается как дерьмо в проруби, хотя обычно этого не происходит, ибо обычно сирены заботятся о попутном ветре и правильном течении. «Все ваши выдумки о грядущем Мире Прекрасного, - бормотал я, - суть ложь и уныние. Но я-то, один год и одну Луну тому назад, видел его прообраз, и нынче вечером сверкнет мне в глаза его отблеск - в очередной раз. Там пение жриц Фрейи не молкнет ни ночью, ни днем, там ни зимой, ни летом не отцветают вербена и аренария, - а что там в вербене? Кто там лежит, облаченный в пурпур и бобровый мех, смежил ресницы и обоняет цветы?» И я улыбаюсь, как идиот, и ломлюсь в заросли вербены... А в зарослях вербены просыпается Тейп и щурится, от меня и от Солнца. - Что ты здесь делаешь, Тейп? - Я разрабатывал новую технику партизанской войны против регулярных войск. Все давно было готово, кроме техники. А вот теперь и техника готова... - Значит, ты считаешь, что ситуация назрела? - А кто ее знает? Я, как немного выпью, мне кажется, что назрела; а как начинает хмель проходить - нет, думаю, еще не назрела, рано еще браться за Солнечный Камень. - А ты, Тейпушка, выпей мандрагоровой. Тейп выпил мандрагоровой, крякнул и загрустил. - Ну как? Назрела ситуация? - Погоди, сейчас назреет... - Когда же вызывать? Завтра? - А кто его знает! Я, как выпью немножко, мне кажется, что хоть сегодня вызывай, что и вчера было не рано вызывать. А как начинает проходить - нет, думаю, и вчера было рано, и послезавтра не поздно. - А ты выпей, выпей еще мандрагоровой... Тейп выпил ещё и снова загрустил. - Ну, как? Ты считаешь: пора? - Пора! - Не забывай пароль. И всем скажи; чтоб не забывали: завтра утром, между деревней Ферлунд и деревней Боксхольм, у развалин старой крепости, на рассвете. - Да. На рассвете. - Va fail, gear. Постарайся уснуть в эту ночь. - Постараюсь, усну. Va fail, gear. Здесь я сразу должен оговориться перед лицом всех народов Мира. В этом своём многосерийном сне я был эльфом из Aen Seidhe. И с самого начала был противником этой авантюры, пованивающей, как гнилец, и беспощадной как василиск. Я с самого начала говорил, что возмездие грёбанным dhoine можно свершить только силами Старших Народов, живущих в нашем Мире. А не призывом своих бывших соплеменников Aen Elle из других Миров. Но раз уж начали без меня - я не мог быть в стороне от тех, кто начал. Я мог бы, во всяком случае, убавить излишнюю наивность своих родичей относительно порядочности Народа Ольх и тем самым предотвратить грядущую катастрофу. С чего всё началось? Нет, глобально всё началось с Сопряжения Сфер и позже высадки кораблей с людьми на Континенте. И последовавшего за этим неконтролируемого размножения оных людей; которые, как испускаемые после пира ветры, занимают столько места, сколько имеется в наличии и вытесняют всех остальных, кто находился в этом месте ранее. А конкретно у нас всё началось с того, что я увидел в антикварной лавке красивый камень с вырезанными на нём рунами. Я всегда любил читать древние свитки. А также много общался с мудрыми людьми, один из которых, старый друид, рассказал мне о Солнечном и Лунном Камнях. А тут я по пьяни заглянул в лавку и увидел камень, очень похожий на то, как друид описывал Солнечный. Естественно, я не мог пройти мимо. И через 2 минуты камень был у меня в кармане, в то время как деньги, предназначенные для покупки вина на всю нашу компанию приятелей - в кармане лавочника. Вернувшись к приятелям, увидев их меняющиеся от гнева лица, я остановил их движением руки и рассказал об уважительной причине отсутствия выпивки. Выслушав мой рассказ, они загорелись идеей возмездия, и теперь их трудно было остановить. В тот же вечер Тейп прибил к доске с объявлениями в Ферлунде свои четырнадцать тезисов. Точнее, не прибил к доске, а написал на ней мелом; и это скорее были не тезисы, а слова, краткие и сочные; и было их не четырнадцать, а всего три: "Dhoine va tean'ch". Но, как бы то ни было, с этого всё началось. Перед рассветом, в траве у развалин старой крепости, мы сидели и ждали. Каждому, кто подходил, мы говорили: «Ceadmil, gear. Садись с нами - в ногах правды нет», и каждый отвечал: "А в гузне она что ли есть?" и оставался стоять, бряцал оружием и повторял условную фразу: «Мир изменяется, Солнце идёт по кругу, а водка кончается». Неоднозначен был этот пароль, но нам того и надо было. Приближался рассвет. Эта крепость была провозглашена нашей столицей и местом проведения ритуала вызова Aen Elle. Мы уже были готовы выступать рассыпным, курва мать его, строем, со штандартами в руках, одни - на Ферлунд, другие - на Боксхольм. Оставалось обсудить тактику. Что мы и делали, с немалым шумом в отсутствии порядка. Все выступавшие были в лоскут пьяны, все мололи одно и то же: Аэлирэнн, Исенгрим Фаоильтиарна, Врихедд, карательные отряды из Каэр Трольдэ, интервенция Aen Elle… С места кричали: «А где они, эти Aen Elle?..» «А меч их знает! - отвечали с другого места. – В другом Мире где-то!» «Да где бы они ни были, - говорили третьи, - без интервенции нам не обойтись. Раз не получается восстановить своё нарушенное статус кво мирным путём, без войны с людьми не обойтись. И в этом нам может помочь Народ Ольх.» Ахтан уже бежал на голубиную ферму с пачкой писем. Одно письмо было адресовано конунгу Скеллиге Брану, с объявлением войны. Другое письмо, вернее, даже не письмо, а чистый лист, свёрнутый в трубочку, - было отправлено императору Нильфгаарда Эмгыру вар Эмрейсу: пусть он увидит в этом грозящий перст, старая швабра, и пусть побледнеет, вспомнив, как нарушил свои обязательства и выдал командиров бригад скоя’таэлей палачам! От королей Темерии и Редании мы потребовали совсем немного: пусть выделят нам земли для житья, а дальше поступают по произволению. И послали две открытки: В Зерриканию и Офир. Обе были очень красивые, с виньеточками и желудями. Пусть, мол, порадуются ребята, может и нас, губошлепы, признают за это субъектами международного права... А я взял свой Камень и на обломках башни старой крепости провёл над ним необходимые ритуалы, о которых читал в древних свитках. Никто в эту ночь не спал. Всех захватил энтузиазм, все глядели в небо, ждали явления и интервенции Народа Ольх, а также ждали ответных голубей от монархов со взаимным объявлением войны. А с утра, еще до рассвета, состоялось вече. Всё первое вече было посвящено избранию командира, то есть избранию меня в командиры. Это отняло у нас полторы-две минуты, не больше. А всё оставшееся время поглощено было прениями на тему чисто умозрительную: что раньше откроется – таверна в Ферлунде или лавка в Боксхольме, и кто раньше направит на нас свои войска – Темерия или Редания? А я, сидя на своем месте командира, слушал эти прения и мыслил так: прения совершенно необходимы, но гораздо необходимее декреты. Например, такой декрет: обязать лавочника в Боксхольме открывать лавку в шесть утра, а не в восемь. Кажется, чего бы проще - нам, облеченным властью? Как это раньше не приходило мне в голову! Или, например, декрет о земле: передать Старшим Народам всю землю на островах, со всеми угодьями, крепостями, инфраструктурою, и со всеми спиртными напитками и без всякого выкупа. Или так: передвинуть календарь на десять дней вперед или на семь с половиной дней назад, все равно, только бы куда передвинуть. Потом: вместо слова «суккубы» надо принудить всех писать «мохнатые бляди», а человеческий алфавит вообще упразднить к хренам фенрировым. И, наконец, заставить корчмаря в Ферлунде открывать таверну в пять тридцать утра, а не в восемь... Мысли роились так, что я затосковал, отозвал в кулуары Тейпа, мы с ним выпили полынной, и я сказал: - Послушай-ка. - Ну, что? - Да ничего. Пора заканчивать вече? Лавка в Боксхольме уже открылась. Там, говорят, есть махакамский спирт. - Заканчивай, конечно. Завтра с утра всё равно будет второе вече. Пойдем в Боксхольм. У лавочника в Боксхольме в самом деле оказался макахамский спирт. В связи с этим, а также в ожидании карательных набегов Каэр Трольдэ, решено было временно перенести штаб из руин старой крепости в окрестности Боксхольма, то есть на двенадцать лиг вглубь нашей территории. И там, на другое утро, открыть второе вече, что и было сделано. Всю ночь я ходил меж огней нашего лагеря с одною тревожною мыслью: почему это никому в Мире нет до нас ни малейшего дела? Почему такое молчание? Район охвачен пламенем, и Мир молчит оттого, что затаил дыхание, - есть такая возможность. Но почему Aen Elle до сих пор не заявились сюда и не подают нам руки? А куда смотрит конунг Бран? Почему нас не давят из Каэр Трольдэ регулярные части? - Я встаю со своего командирского места, - начал я вступительную речь на втором вече, - я плюю на командирское место. Я считаю, что пост командира должен занять тот, кто не употребляет Зло. А разве такие есть среди нас? - Нет таких, - хором отвечали собравшиеся. - Я, например, зло употребляю? Секунду-две все смотрели мне в глаза оценивающе, а после ответили хором: «Употребляешь». - Так вот, - продолжал я. - Обойдемся без командира. - А поведай, Беаннахд. Насчет Aen Elle ничего не слышно? - подал голос Тейп. - Пока ничего. - А дружина конунга? В состоянии войны мы с ним или не в состоянии? Очень глупо все получается. Мы с ним воюем, а он с нами не хочет... Если и завтра они нас не атакуют, я наша затея не стоит и плевка. - Именно. Я присоединился к вам просто с перепою и вопреки всякой очевидности. Я вам говорил, что бороться с dhoine надо объединённою силою всех Старших Народов нашего Мира, а что все остальное, что вы тут затеяли, все это суета и томление духа, бесполезнёж и мудянка... И на что нам рассчитывать, подумайте сами! Если даже Aen Elle пришлют свой Нагльфар. Если они даже победят армии королевств. Да они в лучшем случае сделают нас своими вассалами. А в худшем - и представлять не хочу... Посмешище получается. Тут уже заорали с мест: - А ты не представляй, Беаннахд! Мы захватим в оружейной Каэр Трольдэ хорошие мечи, и никто не решится делать нас посмешищем! - Дурак ты, Тейп, как я погляжу! Я не спорю, ты ценный теоретик, но уж если ты ляпнешь то - как в лужу испустишь ветры. Да и не в этом дело. Почему, как вы думаете, весь район деревень Боксхольма и Ферлунда охвачен пламенем, но никто, никто этого не замечает, даже старосты деревень? Очевидно: наш Солнечный камень - ни разу не настоящий. Подделка и фуфел. Короче, я пожимаю плечами, допиваю остаток Мандрагоровой, и ухожу с поста командира. Ухожу от вас. В Ларвик. Можете себе вообразить, какая буря поднялась среди собравшихся, особенно когда я стал допивать остаток! А когда я ушел от них - какие слова полетели мне вослед! Тоже можете себе вообразить, я этих слов приводить вам не буду. В моем сердце не было раскаяния. Я шёл через леса, холмы и пустоши, через заросли вереска и стада овец, мне в пояс кланялся чертополох и улыбалась купава. Солнце закатилось, а я все шёл. «Боги, как далеко еще до Ларвика! - сказал я вслух. - Иду, иду, а Ларвика все нет. Уже и темно повсюду - где же он?» «Где же Ларвик?» - спросил я, подойдя к чьему-то костру посреди пустоши. Откуда он взялся, этот костёр? Я подошёл и спросил: «Далеко ещё до Ларвика?» А мне в ответ все, кто сидели и лежали подле костра, расхохотались, и ничего не сказали. Я начал злиться и повторил вопрос. Ржание возобновилось. Странно! Мало того: кто-то ржал у меня за спиной. Я оглянулся - команда драккара, идущего из Гольмштейна на Хиндарсфьялл сидела по своим лавкам, и пела хором: "Ну и приплыли макаром таким к острову Фаро Ведь рулевой всё время блевал и не рулил, вот урод!" Их пение то и дело прерывалось всеобщим смехом. Вот как? Значит, я все еще еду? Ничего, Хейлл. Пускай смеются; пренебречь, пляшем. У тебя Реданская Травяная в мешке осталась? Осталась. Ну вот, ступай на площадку к рулевому и выпей. Чтобы не так тошнило». Я перебрался на площадку, провожаемый дурацкими ухмылками. Тревога поднималась с самого днища моей души, и невозможно было понять, что это за тревога, откуда она, и почему она так туманна. - Мы подъезжаем к Хиндарсфьяллу, да? - задал я вопрос рулевому. А тот свесился через борт и начал издавать страшные звуки. Видимо, пил, не закусывая ни после первой, ни после девятой. - Чем спьяну задавать глупые вопросы, лучше бы ты дома сидел, - отвечал мне рулевой, вернувшись в вертикальное положение и икнув. - Дома бы лучше сидел и сети чинил. Сети наверняка ещё к завтрашнему отплытию не чинены, отец ругаться будет. А потом добавил: - От горшка два вершка, а уже рассуждать научился! У него что белочка, у рулевого? Какая сеть? Какой отец? От какого горшка? Впрочем, возможно, не рулевой очумел, а я сам очумел. Потому что сидящий на задней скамье моряк с красным от пития лицом, повернулся ко мне, смерил меня взглядом, и сказал: - Да и вообще: куда тебе ехать? Невеститься тебе уже поздно, на кладбище рано. Куда тебе ехать, милая странница? «Милая странница!!!?» Я вздрогнул и залил в себя Реданскую Травяную. Что-то неладное в море. Какая-то гниль по всем островам, и у всех мозги набекрень. Я на всякий случай всего себя ощупал: какая же я после этого «милая странница»? С чего он это взял? Да и зачем? Можно, конечно, пошутить. Но насколько это нелепо! Я в своем уме, а они все не в своем? Или наоборот: они все в своем, а я один не в своем? Тревога со дна души все подымалась и подымалась. Рулевой снова свесился через борт, и я остался на площадке в полном одиночестве и полном недоумении. Это было даже не совсем недоумение, это была тревога, переходящая в горечь. В конце концов, утопцы с ним, пусть «милая странница», но почему вокруг драккара темно? Почему за бортом чернота, если мы вышли из Гольмштейна утром и прошли всего две трети пути? Я положил голову на руки, скрестив их на борту - о, какая чернота! И что там в этой черноте - дождь со снегом? Но сейчас же только начало осени. Или это я сквозь слезы гляжу в эту тьму? Боги! - Так это ты! - кто-то сказал у меня за спиной таким сладким сопрано, с небольшой хрипотцой, таким довольным, что я даже поворачиваться не стал. Я сразу понял, кто стоит у меня за спиной. «Пытается забрать меня к себе, зараза! Нашла же ведь время, чтобы забирать!» - Так это ты, Хейлаграссон? - спросила Хель. - Ясен Иггдрасиль, я. Кто же еще? - Тяжело тебе, Хейлаграссон? - Конечно, тяжело. Только тебя это не касается. Проходи себе дальше, не на такого напала. Я все так и говорил: уткнувшись подбородком в сложенные на борту руки и не поворачиваясь. - А раз тяжело, - продолжала Хель, - смири свой порыв. Смири свой душевный порыв - легче будет. - Меч там плавал. - Ну и дурак. - Может, и дурак. Но с пламенем внутри. - Ну надо же. Пламя внутри у него. Раз тебе тяжело, ты лучше вот чего: возьми - и на ходу из драккара выпрыгни. Вдруг да и полегчает... Я сначала подумал, потом ответил: - He-а, не буду я прыгать. Страшно там. И глубоко. И Хель ушла, посрамленная. А я (что мне оставалось?) сделал из горлышка шесть бульков и снова припал головой к рукам. Чернота всё плыла за бортом, и всё тревожила. И будила черную мысль. Я стискивал голову, чтобы отточить эту мысль, но она всё никак не оттачивалась, а растекалась, как пиво по столу. «Не нравится мне эта тьма за окном, очень не нравится». Я взглянул за борт и опять нахмурился: «Да-а, странно это. Выехали на рассвете. Сейчас уже стемнело, а мы всё еще не на месте.» Я отвесил себе оплеуху, выпил еще три булька - и прослезился. Со дна души взамен тревоги поднималась любовь. Я совсем раскис: «Ты обещал ей пурпур и бобровый мех, а везёшь Сладкий Рулет». И вот - через пару часов ты будешь в Ларвике, и на залитом солнцем причале смутишься и подашь ей этот Сладкий Рулет. А все будут говорить: «13-й раз подряд мы видим сплошной Сладкий Рулет. Но мы ни разу не видели ни бобрового меха, ни пурпура». А она рассмеётся и скажет: «...» Тут я снова задремал. Я уронил голову на руки и не хотел ее поднимать до Ларвика. Я снова отдался потоку. Но мне помешали отдаться потоку. Чуть только я забылся, что-то стукнуло меня по спине. Я вздрогнул и обернулся: передо мною был некто маленького роста, широкий в плечах и в талии, с бородой, и с молотом в мозолистых руках. - Ты кто? - спросил я его в изумлении. - Угадай, кто! — и он рассмеялся по-людоедски. - Вот еще! Буду я угадывать! Я обиженно отвернулся от него, чтобы снова забыться. Но тут меня жахнули по плечу. Я опять обернулся: передо мною был всё тот же некто. - Ты почто меня бьешь? - спросил я его. - А ты угадай! - ответил тот, всё с тем же людоедским смехом. На этот раз я всё-таки решил угадать. «А то, если от него отвернешься, он, чего доброго, треснет тебя в третий раз, и уже по голове» Я опустил глаза и задумался. Он ждал, пока я додумаюсь, и в ожидании тихо поводил молотом у самых моих ноздрей. Как будто мне его понюхать предлагал. Первым заговорил все-таки он: - Ты едешь в Ларвик? В место, где ни зимой, ни летом не отцветает и так далее? Где... - Да. Где ни зимой, ни летом не отцветает и так далее. - Где твоя курва валяется в аренарии посреди вербены, и поёт Богам, а те снисходят к ней и лобзают ее, куда им вздумается? - Да. Куда им вздумается. Он опять рассмеялся и ударил меня в поддых рукоятью молота. - Так слушай же. Перед тобою Гандальв. И он говорит тебе: ты туда не пройдёшь. - Почему же это не пройду? Там, в Ларвике, - что? Вспышка активности трупоедов? Или там какой-то недоумок использовал эльфскую лютню в качестве весла? - Там хуже, чем трупоеды или лютня-весло. Мне лучше знать, что там. И я сказал тебе - не пройдёшь. Вернее, пройдёшь при одном условии: если ты справишься с тремя моими испытаниями. «На кой меч ему, стервецу, меня испытывать?» — подумал я про себя. А вслух сказал: - Ну, так не томи, давай сюда свои испытания. Убери свой молот, в поддых не бей, а испытания давай. А он уже озвучивал: - Первое испытание: выпить море. Я улыбнулся и сказал: - Это так себе испытание, Гандальв. Я за свою жизнь уже выпил столько, что на океан хватит. - Вот мы какие, значит? То ли ты у меня дальше запоешь! Получай второе испытание: победить Смерть» - Ха-ха! И это я уже сделал. Мои висы и баллады обеспечили мне бессмертие. - Смотри-ка, и здесь успех. Тогда держи третье. Чтобы пройти его, ты должен жрать всё подряд быстрее, чем это делает огонь. Тут я нахмурился и ответил ему: - А вот так нечестно! Знаю, что даже знаменитый Велхваттирст на пирах, устраиваемых его отцом, не мог жрать быстрее, чем огонь, а ты это предлагаешь мне. - Условие есть условие. Ты его не выполнил. В Ларвик ты не пройдёшь. Сказав это, он исчез. «Ты честен, Хейлл. Выпей весь свой остаток Реданской Травяной - за то, что ты честен». И я запрокинулся, допивая свой остаток. И сразу вокруг стало светло, краски дня вернулись, показалось Солнце и расцветило море вокруг и берег по правому борту. А на меня снова нахлынула тревога, потому что мысль, которую я хотел отточить в себе, сама обрела остроту: "Почему и Солнце, и берег - по правому борту? Ведь если мы прибываем на Хиндарсфьялл, отправившись с Ард Скеллиге, и сейчас вторая половина дня, то Солнце должно быть по левому борту, где я сидел, а берег - по правому. Почему?" Я заёрзал на скамье. «Постой, Хейллушка, не торопись. Глупое сердце, умерь скорость своего биения. Может, просто ты немного перепутал: может, всё-таки ещё первая половина дня, и Солнце так и должно быть - справа, где берег? Или же... Или же наступает Rag Naar Og, ибо оно садится на востоке? Тогда мне потребуется мой меч!" Я сунул руку под скамью в поисках меча и онемел: его там не было. Я наклонился и сунул туда голову: кроме моего дорожного мешка, мешков моих соседей по скамье и их мечей там действительно ничего не было. Я схватился за голову, потом развязал тесёмки мешка и заглянул в него. "Так и знал!" Сладкого рулета и бутылки Вишнёвой Наливки - как ни бывало. "Нннеееет!" - возопил я мысленно - "Это верно рулевой. Он всё время завистливо косился на то, как я пью у него на глазах. А потом вдруг оказался пьяным. Это всё он! И меч, видимо, тоже он стянул. Вот мужеложец!" И тут некто рыжий и мохнатый, с большим хвостом, схватил меня зубами за ухо и потащил куда-то, где было сыро и холодно. - Куда ты меня волокёшь, окаянный? - Рррра. Та-та-та. Тоск! - процокало существо сквозь сомкнутые на моём ухе зубы, продолжая меня тащить. "Вот и она пришла ко мне. Точнее, он" - подумал я, слыша треск ломающегося дерева и изощрённые ругательства моряков, и потерял сознание. В забытьи мне привиделась священная роща на острове Хиндарсфьялл. Двое, беловолосый мужчина с мечами за спиною и необыкновенной красоты женщина-брюнетка, стояли над полуразорванным телом юноши. - Celain, celain, difraen! - декламировала женщина, простирая руки, - Celain, celain, davidar! Вокруг них сгущались чёрные клубы. Тело ожило, задышало, и попыталось сесть. - Ммммооёоо ииимммяаааа... Ссскьяаааалллль! - пролепетал оживлённый не очень членораздельно. - Мы ищем Цири. Серые волосы, зелёные глаза. Что с ней стало? - Ии... Из-за... Из-за неё... Из-за нееёоооо меееняаааа прооокляаалииии... - Меня это не интересует. Что с ней стало? Что она тут делала? Говори! - Нннеееееет! - Говори! - Ааааа-аахххх! - Говори! - Ввв... Вввв... В моореее быылаааа... Пооочтиии уууууу.... Ууутооонууулаааа... Следующее видение: Зиэлара, почувствовав выплеск отрицательной энергии на Хиндарсфьялле, даёт своей стае команду оставить корабли и эвакуироваться в дальний от злополучного острова район моря, дабы уберечь самих себя. Начинаются шторм и дождь. Небо заволакивают чёрные тучи и скрывают Солнце. На море спускается темнота, хотя до заката ещё несколько часов. Команда драккара спускает парус. Лоцман говорят капитану, что при полном отсутствии видимости в шторм остаётся положиться лишь на волю Богов. Драккар несёт на прибрежные скалы...