Согревая детские ладошки

      Тишину в помещении нарушает стук лезвия острого ножа о деревянную доску. Мужчина нарезает отваренную и остывшую луковицу, иногда поглядывает на притихшим за столом жену и.. сына.       Пришлось признаться самому себе, что всё, что сейчас происходит, не является сном или того хуже галлюцинациями после крепкого алкоголя. Бутылку мартини он опустошал постепенно, тусклым взглядом пробегая по снимкам. Совсем маленькие и очерченные ручки, возможно, будущего ребёнка, которого они вместе с ней так долго ждали, которого старательно, как поговаривала тёща, "заделывали". Теперь любимая матушка не сможет расплакаться от счастья, когда увидит маленького мальчика, сидящего за столом с мокрым котом на руках. Смотрит пацан с недоверием, опасливо, глаза, правда, ещё красные - плакал, теперь их сын, несколько минут, оторвавшись от женского плеча.       Его пугала неизвестность своего прошлого "я": ни имени, ни фамилии, обрывками только воспоминания, и особенно чётко момент, где пальцы стискивали предмет посуды с алкоголем. Его терзали недосказанность и незнание: понять причину своего.. перемещения в чужое тело? Реинкарнация? Потусторонние силы? Не хотелось верить в это, душой, в особенности головой, где мысли и малейшие замечания только подтверждают все опасения: они вдвоём неожиданно и, главное, безболезненно переместились не то, что в прошлое, в девяносто шестой год, так ещё и в Японию, в тела японской семьи, с шестилетним ребёнком и неизвестностью их прошлого: будних дней, других членов семьи, да даже воспоминания той недели или вчерашнего дня никак не хотели появляться или давать о себе знак. И правда мистика какая-то, вот только теперешний Осаму в это суеверие, с трудом, но начинает верить.       Азуми спиной сидит к мужу, прячет подрагивающие пальцы под столом, стискивает ими край объёмной белой футболки с незамысловатой надписью "Я твердо верю в удачу", что курсивом отпечатана посередине. Некоторое время назад её потряхивало, как только тело, нет, она сама почувствовала, что что-то определенно не то. Особенно, когда ты ощущаешь себя по-другому: непривычно тревожно и с жгучей болью на щеке. Красный след красной ладони, рядом стоящий тогда мужчина, разбитая ваза на полу, осколки которой покоятся сейчас в мусорном ведре - она бегло огляделась, подняла с пола одинокий тапочек, приняла какую-то боевую стойку, уверенно прожигала взглядом своего мужа. Того самого, на котором женилась и должна жить уже как лет двенадцать. Опасение о воре и осознание того, что домашней обувью себя не защитит накатило огромной волной, поэтому в ход пошла салатница с яблоками. Теперешняя Азуми остановила порыв с фруктовым обстрелом, когда её настоящий муж в теле незнакомого мужчины затараторил и вцепился с извинениями о распитии дорого алкоголя в тяжелое для неё время.       Для них время.       Женщина в который раз разглядывает сидящего перед ней мальчика: будто запуганный зверёк он настороженно щурит свои карие глаза, прячет мокрого котёнка, закрывает причудливым кардиганом, видимо, не заботясь о состоянии рубашки, за которую так переживал на улице. Азуми тянется к стакану с водой, осушает половину за пару глотков, отставляет посудину в сторону. Она хочет как-то начать разговор, прервать такую напряжённую тишину, но в горле будто пересохло, сколько бы раз она не пила кипячёной воды.       — Рассольник будет скоро готов. — тихий голос раздаётся за её спиной, как и подтверждающий стук металла.       Казутора ощущает себя обделённым, словно ему что-то недоговаривают. Чувствует себя обманутым, он в который раз подмечает смену поведения в родителях. Своих ли? Такая мысль проскакивает после того, как отец оповещает о скором приготовлении какого-то блюда.       — Что такое.. рассольник? — неловко спрашивает, поглаживает котёнка, взгляда настороженного не опускает.       — Бульон, вкусный очень. — Осаму полотенцем вытирает ладони, когда поворачивается лицом к членам семьи. Уголки губ чуть тянутся вверх, чтобы хоть как-то развеять тягучую атмосферу на кухне.       Казутора сглатывает, когда встречается взглядом с этим мужчиной. Нет, это определённо не его отец: с таким волнением он на него никогда не смотрел. Он никогда не готовил на кухне и не говорил таким тихим тоном: его речь была более строгой, спокойной, властной. Даже во время ссор он редко срывался на него с мамой. Мальчик с опаской вжимается в спинку стула, что сразу же подмечает сидящая напротив Азуми.       Она чувствует, как ребёнок сторонится их, боится, выстраивает пока что тонкий барьер. Он явно всё понял, раз ведёт себя так, и это только они с мужем никак не осмелятся рассказать правду. Или не стоит сейчас давить на совсем юного.. сына. Женщина с теплом на душе не стесняется в мыслях называть Казутору своим сыном, ведь болезненная рана с раскрытыми объятьями уже приняла малыша с лаской и заботой. Азуми до сих пор чувствует те крепкие и нежные, но такие осторожные касания Казуторы, когда она сама в порыве неожиданности и волнения от того, что кого-то дом не хватает, выбежала под оклик мужа на улицу, где и увидела его: напуганного, с грязным котёнком на руках и практически пустым боксом для еды. Мокрые дорожки на щеках добили её тонкую нить самообладания, и женщина сама уткнулась малышу в макушку, чувствуя влагу на плече. Пальцы судорожно гладили содрогающегося ребёнка по спине, и взгляд мельком уловил пятно на запястье. Синяя полоса, постепенно обретающая фиолетовые пятна - недоброе предчувствие охватило её полностью. Азуми даже не может понять, как на автомате, с некой запинкой смогла выговорить такое тёплое для сердца "Казутора".       Так было нужно, так должно быть обязательно - женщина тихо выдыхает, когда на её плечо внезапно опускается мужская ладонь. Пальцы её стискивают руку мужа, они переглядываются, и Осаму с кивком целует жену в лоб, отвлекается на шипение, что доносится со сковороды. Одаривает замершего Казутору ободряющей и нежной улыбкой, вновь поглощается в готовку ужина. Мужчина напрягается, когда слышит стук стакана о поверхность стола - Азуми никак не может успокоиться и взять себя в руки.       — Казутора.. — тихо прерывает тишину женщина, наконец беря эмоции под контроль. По крайней мере ей хочется верить в свою настигшую после поддержки мужа уверенность. — Я.. не знаю, как тебя оповестить о таком, но.. — мальчик чувствует, как сердце постепенно, медленно, но уменьшает такой высокий ритм. — На самом деле мы не.. мы не твои настоящие родители! Мы каким-то образом, я даже не знаю.. — начинает она тараторить, и Осаму со вздохом прекращает ворочать лопаткой свинину в соусе. — Мы просто взяли и из того переместились сюда, поменялись телами.. Нет, не телами, а душами, понимаешь же? И, боже, как же я боюсь сказать что-то ужасное или неправильное, из-за чего может произойти недопонимание.. Или я уже лишнего взболтнула! — панически начинает стискивать пальцами край футболки, старается успокоиться, но дыхание учащается, как и давление вместе с пульсом. Холодный пот выступает, каплями стекает по спине. — Мы.. У нас тоже должен был родиться сын, но не сошлось, вот взяло и не сошлось.. Это, наверно, подарок судьбы, раз мы смогли увидится с тобой, Казутора! Я.. я так переживаю, я так боюсь сказать что-то не так! Прости, прости, если мои слова как-то ранили тебя, напугали, но мы постараемся..       — Выпей воды. — Осаму заботливо протягивает наполненный стакан жене, второй опускает рядом с мальчиком. Мужчина наблюдает за молчанием ребёнка, потирает шею, после чего снимает с лица очки, чтобы протереть запотевшие линзы полотенцем. — Честно, я никогда не думал, что со мной может произойти что-то такое.. странное. Страшно думать, как себя сейчас чувствуешь ты, когда вместо родителей перед тобой вроде и они, но другие. Не такие родные, чужие, даже я бы сказал. Я не знаю, что нужно говорить в такой ситуации, но произошедшее - это правда. — Осаму выключает одну из конфорок на плите, надевает назад очки и осторожно присаживается с правой стороны, практически напротив Казуторы. — Мы не знаем, как с тобой себя вели и как о тебе заботились прошлые родители, но я надеюсь, что было больше хорошего, чем плохого. — его взгляд с теплом и надеждой смотрит на молчаливого мальчика, после опускается на спящего котёнка. Пальцы сами проходят по тёмной шёрстке, после с некой паузой, но опускаются и на такого же цвета мальчишеские волосы, чуть растрепав их. — Но я хотел бы стать для тебя хорошим отцом, по крайней мере тем, на кого ты мог бы.. положиться, наверное? Такое же обычно говорят, когда хотят поддержать своего ребёнка?       — Ты теперь не один. — проговаривает Азуми, садясь по левую сторону. Её ладонь ласково и осторожно поглаживает спину, глаза лихорадочно, с волнением разглядывают всё того же молчаливого ребёнка, и на душе почему-то тревожно и неспокойно.       Казутора опускает взгляд на чёрного кота, что так спокойно и мирно себе спит. Теперь его сердце бьётся как обычно: волнение и страх медленно отошли на второй план. Теперь он чувствует себя.. хорошо, уютно. Почему-то хочется поверить в то, что всё наладится и то, что было, прекратится. Ему, шестилетнему мальчишке, до сих пор ситуация кажется удивительной, как и осознание того, что окружающим интересно твоё мнение, твой выбор. Такая маленькая деталь греет душу, даёт надежду и, самое главное, наконец расщепляет настороженность на возможные маленькие частички.       — Там.. мясо подгорает.       Через мгновение мужчина с волнением старательно уворачивается от полотенца женщины, пытается быстрыми движениями разложить готовое блюдо в посудине.       Казутора чувствует себя нужным, и от этого из души вырывается тихое хихиканье.       Он доверится неожиданной весне, что наступила при морозной осени.       ..Азуми не спится.       Она сидит на общей с их мужем постели, чётким взглядом впивается в окно по правую сторону. Её взор обращён на тёмное небо, что постепенно покрывается сверкающими среди тишины звёздами. Волосы заплетены в привычную слабую косу, тело чувствует тонкую ткань светлой сорочки с цельнокроеными длинными рукавами и узором в мелкие цветочки, видимо, сакуру. Тонкие пальцы перебирают край одеяла, пару раз постукивает ими по оголенной коленке. Спать совсем не хочется, даже когда на круглых настенных часах стрелки показывают начало второго часа ночи. В голове проносятся моменты вчерашнего первого дня в новом теле, в новой семье и второй жизни, как бы чудаковато это не звучало.       Ей было хорошо, ей было спокойно сидеть рядом с тихим Казуторой, не тем напряжённым мальчиком, с которым она переглядывалась за столом. И даже не смотря на чуть подгоревшее мясо ужин прошёл в довольно таки приятной обстановке. Азуми старалась заговорить с сыном на простые темы, боясь спрашивать что-то по поводу его семьи: напуганный при первой встречи вид и синяки на запястьях остановили порыв эмоционального всплеска. И только лёгкие поглаживания по спине, осторожные со стороны женщины смогли, по крайней мере как кажется ей самой, забыть мальчику об ужасе, что с ним происходил. Об ужасе, о котором они с мужем не знают.       Осаму сейчас мирно посапывает, удивительно, что не храпит, как в прошлом. Азуми усмехается, когда понимает, что такую информацию она помнит, а вот остальное словно нарочно не дают на руки. Её взгляд бросается на мужскую спину, и пальцы сами тянутся погладить светлую кожу. Прохладная, но ладонь продолжает оглаживать даже самую мелкую родинку. Женщина признаётся, что скучала за такими сокровенными моментами. Ведь после её неудачной беременности они словно отдалились друг от друга, между ними образовалась пропасть, через которую невозможно было построить и жилого моста для встречи. Когда-то у них было всё хорошо: от такой мысли сердце бьётся сильнее, и даже если некоторые моменты Азуми вспомнить не может, то сердце отвечает ей своей реакцией.       До слуха доносится копошение у двери, а после ручка издаёт тихий щелчок. Женщина переводит свой взгляд от окна к стене, замечает в темноте детскую голову и на секунду тело покрывается мурашками.       — Казутора? — шёпотом спрашивает Азуми, после чего полностью стягивает с себя одеяло. Накидывает быстро шёлковый халат, ступни в тапочки тёплые прячет и шлёпает обувью по полу к двери. — Что случилось? Почему ты не спишь в такое позднее время? — ласково спрашивает у мальчика, присаживается перед ним на корточки, берёт детские ладошки в свои, прохладные.       Мальчик молчит, смотрит своими карими глазами сонно, а после и вовсе опускает их. Азуми подмечает, что он босой, поэтому стягивает тапочки и осторожными движениями обувает ребёнка.       — Я.. — тихо проговаривает он, сглатывает. — Я не могу уснуть.       Женщина поднимает уголки губ, ладонью ласково гладит тёмные волосы. Сердце радуется, на душе становится тепло, и даже прохлада от пола не сильно ощущается.       — Тебе страшно одному? Если хочешь, можешь лечь рядом с нами, или давай я с тобой посижу, пока ты не уснёшь? — Азуми смотрит через плечо на спокойное лицо мужа, после чего с лёгкой улыбкой взлохмачивает мальчишеские пряди. — Я и сказку могу рассказать, колыбельную спеть..       — Посиди, пожалуйста, со мной. — просит Казутора, ладошкой впивается в ткань шёлкового халата. И смотрит так, с надеждой, таким наивным и детским взглядом, что сердце у женщины топиться.       — Тогда пойдём к тебе в комнату, маленький соня.       ..Утром Осаму с полотенцем на шее и в домашней одежде сфотографировал на телефон-раскладушку довольно милую картину: спящий Казутора с чёрным котом у лица, и жена, что уснула рядом с сыном, ладонь её лежала на тонкой ручке мальчика. На полу расположилась детская книжка со сказками, а стоящий ночник в виде тигрёнка продолжал светиться и улыбаться клыкастой улыбкой.