Переживая

Честно говоря, Леви был в полном шоке. В ахуе. Когда во время обеда, который ему любезно притащила прямо в кабинет Ханджи, так как сам он, по ее мнению, был не способен себя обеспечить ничем необходимым для человеческого существования, взял в первый раз за день в руки телефон и увидел сообщение от мальчишки. Их встреча сегодня в принципе должна была ощущаться неловко, потому что — на секундочку — он послал сопляка. Но вместо неловкости и желания никогда в жизни больше не пересекаться Эрен будто бы испытывал ещё больший интерес по отношению к нему. Блять, это было просто несуразно. А теперь ещё и узнал, что сопляк на него дрочит. Леви понимал, что частично сам виноват в том, что Эрен им заинтересовался, потому что он же сам к нему относился иначе чем к другим больным. Но для этого у него были причины. Акекерман по факту воспитывал себя сам, его дяде, да и матери, пока она была жива, что греха таить, было на него плевать. И что в детском возрасте, и что в подростковом — испытывать то, что никому нет до тебя дела, просто отвратительно. У Эрена была семья, обеспеченная, полноценная, без психологического травмирования, вот только ее абсолютно не волновало то, что он чувствовал. Леви удивлялся весь месяц с небольшим, что отец сопляка, будучи буквально каждый день в соседнем от него здании, ни разу не разговаривал лично с лечащим врачом и ни разу не зашёл к сыну. Аккерман считал, что он должен был тогда доебываться до Эрвина, но Гриша буквально спросил того о шансах и больше не принимал никакого участия. Чересчур экспрессивная мать сопляка оказалась деятельной только на словах: все участие началось с истерики в его кабинете и закончилось тем, что она забрала его из больницы на выписке. Леви предлагал ей остаться вместе с ним на протяжении всего лечения, готов был организовать ей койку в его палате, чтобы она была рядом и придерживала его. Но Карле было не до этого. Таким образом, получалось, что у сопляка была красивая картинка счастливой любящей семьи, только какой, блять, толк от этой самой картинки? И Леви проникся к нему таким несвойственным ему сочувствием: как же наверно пиздецово иметь вроде бы полную семью, но оказаться никому не нужным. И его сердобольность сыграла с ним злую шутку: уделяя внимание и участвуя не только в его терапии, Леви практически собственноручно подписал себе приговор. Пацан по уши влюбился в него. Но Аккерману честно хотелось его послушать, он искренне считал, что то, что сопляк чувствует себя нужным хоть кому-то, компенсирует ему то, что его - как и самого Леви - недолюбили в детстве. В какой-то момент Аккерману даже показалось, что он проявляет не иначе чем отцовский интерес по отношению к Эрену, что, черт его возьми, должно было послужить тревожным звоночком. Но получилось совсем не то, к чему он стремился. И для Леви это было удивительно — он ведь по жизни не считал себя внешне привлекательным. Аккерман был честен с собой, но коротышки с хмурой рожей — это на особого ценителя прекрасного. А если впридачу к этому идёт ещё и не самый простой характер, так ценителей вообще не остаётся. А этот взбалмошный влюбился. Отвечать он ему, конечно, не собирался. Эрен, наверняка, даже и не ожидал получить ответного сообщения. Сделал это, потому что он импульсивный, возможно, уже даже жалел. По-хорошему, заблокировал бы сопляка, да и дело с концом, но рука не поворачивалась это сделать. Ближе к вечеру позвонила Ханджи и в свойственной ей безбашенной манере позвала выпить в баре чего-то «горячительного и расслабительного». Идея казалась вполне привлекательной, в голове вертелась мысль рассказать о происходящем ей и, прости господи, спросить у неё совета, но планы на крайний вечер пятницы в месяце у него были расписаны заранее. Леви относился к природе нейтрально большую часть своей жизни, никогда не был желающим сходить в поход или выбраться на пикник. Ни то, чтобы он жил в таких условиях, когда была хотя бы такая возможность. Аккерман рос на улице и этой самой природы в удушливом городе ему хватало сполна. Ему уже давно перевалило за тридцатник, но ничего не поменялось. Каждый маршрут в огромный особняк в глухом сосновом бору на южной границе округа был волнительным в самом плохом смысле этого слова. Дорога сужалась, асфальт заканчивался, Акерман напрягался — последовательность событий оставалась прежней. От свежего, обогащённого кислородом воздуха запирало дух: организм Леви давно свыкся с процентным содержанием никотина вокруг себя. Он притормозил около огромных железных ворот, на верхушках которых возвышались горгульи как в самых клишированных фильмах ужасов. Медленно потянулся за паспортом и сильнее, чем это того требовало, сжал в руках. Приезжать сюда было фактически испытанием, избежать которого Леви может быть даже и хотел, но не мог. Он нёс на себе этот крест и не посмел бы от него отказаться. Леви прошёл на контрольно-пропускной пункт, показал свой паспорт, получил одноразовую проходную ключ-карту и двинулся к массивным дубовым дверям. Внутри как обычно все сжималось. Аккерман поздоровался с какими-то очевидно новенькими людьми, что не придали ему особого внимания, и медленно поднялся на 4 этаж, безразлично вглядываясь в железные двери с номерами. Этот путь был знаком настолько, что даже слепой и с тотальной амнезией по наитию Леви бы переодел его. Полноценный вдох получалось сделать с трудом, лёгкие сдавило в железные тиски. Палата-номер-409. На одном вздохе пронеслось у него в голове. Леви приложил ключ-карту и дождался сигнала, чтобы толкнуть дверь в бок. На кровати сидела точно такая же, как он помнил ее с последнего визита, запуганная, маленькая и хрупкая девочка. Лишь только при более тщательном рассмотрении было понятно, что это не ребёнок, а истощенная молодая женщина. Она смотрела в пол безжизненным взглядом, нижняя губа подрагивала как перед началом истерики, а худые руки впивались в край кровати. Ее слегка отросшие волосы с медовым оттенком на фоне тёплого освещения в палате были грязными и спутанными, а кожа на ногах в мелких ссадинах и порезах. — Привет, любимый!