Переживая

Микаса поежилась, окинув старое, повидавшее не одно поколение, мрачное здание. Девушка искренне не понимала, как можно было восхищаться чем-то настолько пронизанным ужасом и готикой, а уж про то, чем кто-то руководствовался, создавая подобное, и говорить не приходилось. Было неуютно от одного только вида. Ко всему прочему — это была психушка, дом умалишенных, дурка. Как это место не назови, оно внушало еще больший ужас: оказаться одним из тех несчастных, кто сюда попал, мягко говоря, не хотелось. Микаса всегда считала, что лучше уж умереть молодым, но в своем уме, чем вот так. Ее бабушка по отцовской линии обитала тут не первый год. Истинную причину ей никто не рассказывал, последний раз они виделись, когда девушка еще под стол пешком ходила, но ее воспоминания о ней были крайне теплыми. После того, как родители поместили бабушку в это заведение, ни они сами, ни Микаса не проявляли инициативы, чтобы встретиться. Травмировать лишний раз и так не самого простого ребенка не хотелось. И, наверное, сама бы девушка никогда бы на такое не решилась, если бы мучившая недосказанность. Загадка. Логичное объяснение, которое дали ей родители, было вполне сносным и, казалось, бы вполне реалистичным, но какой-то внутренний импульс не давал Микасе успокоиться. О ее поездке в психиатрическую больницу родители не знали, потому что — на подсознательном уровне она была в этом уверена — сделали бы все возможное, чтобы не допустить их встречи. Добраться в такую глушь на такси стоило ей почти всех карманных денег на месяц, поэтому отступить сейчас она уже не могла, хотя, признаться, очень хотелось — коленки дрожали нещадно и не понятно было одно — от пугающей атмосферы или от того, что она могла узнать. Микаса никогда не была трусливой, но она была всего лишь девочкой-подростком, строить из себя непробиваемую стену попросту надоело. Хотя бы наедине с собой хотелось побыть слабой. Микаса тяжело вздохнула и неуверенно шагнула в сторону пропускного пункта, на ходу доставая свой паспорт. Из окошка на нее уставшим безразличным взглядом уставился охранник, лениво забрал ее паспорт и медленно спросил: — Вы к мисс Магнолии? Микаса нахмурилась и отрицательно покачала головой, на всякий случай запоминая эту фамилию. — Нет, я к миссис Аккерман, — твердо и громко. — Моей бабушке, — гораздо тише. Охранник осмотрел девушку удивленным взглядом, хмыкнул и как-то невежливо пробурчал: — Давненько никто о ней не вспоминал. Микаса сузила глаза и резко вырвала из рук мужчины свой паспорт вместе с ключ-картой, осуждения от незнакомых лиц — это явно не то, что было нужно на данный момент. Она сжала кулаки и упрямо пошла вперед, отгоняя от себя мысли, что, если бы ни случайность — дурацкий разговор и просмотр семейного альбома — ее бы тут и не было. — Через центральный вход, мисс, далее пройдите прямо через холл, там будет лестница в сад, ваша бабушка сейчас скорее всего на прогулке. — Спасибо. Микаса проследовала в точности по маршруту и оказалась на другой стороне угрюмого здания, осматривая точно такой же мрачный сад. Странным здесь было все: солнце светило ярко, было абсолютно безоблачно, но несмотря на все это вокруг больницы царила такая бесцветная атмосфера, будто кто-то засунул ее в черно-белый фильм. Несколько пациентов, все как один в одинаковых белых одеждах — кто-то с сопровождающими санитарами, кто-то наедине с собой — прогуливались по дорожкам из выцветшего камня, покрытых толстым слоем пыли. Микаса напрягла зрение, в попытке разыскать пожилую женщину. Спустя 12 лет она должно быть сильно изменилась, но девушка была уверена, что не может ее не узнать. Где-то в самой дали сада около скореженного дерева с уже опавшими листьями сидела худая сгорбленная фигура, такая же бесцветная, как и все вокруг. Микаса неуверенным шагом двинулась в ее сторону, ощущая как собственное сердце бьется так сильно, что вот-то сломает ребра. Она осторожно подошла ближе, нарочно громко шаркая обувью, дабы привлечь к себе внимание. — Микаса, девочка моя, — старушка неловко подскочила с лавки, когда в нарушившем ее покой гостье узнала собственную внучку, и твердо потянулась к ней, прижимая к своей груди. Микаса шарахнулась в сторону: она никогда не была тактильной личностью и прикосновения позволяла только самым близким. — Что случилось, малышка? Что привело тебя ко мне? — старушка осталась стоять, руками обнимая себя. — Столько лет прошло, я, признаться, уже и не надеялась тебя увидеть. Микаса поджала губы: стоящий перед ней человек создавал образ кого угодно, но только не поехавшего. Она осмотрелась вокруг, будто в очередной раз напоминая, где находится. Просто так люди сюда не попадают, значит, это просто образ, нельзя ему поддаваться. — На самом деле я хотела задать несколько вопросов, бабушка, — нарочно акцентируя внимание на последнем слове. — Ответы на которые мои родители мне дать не могут. Старушка жестом указала на место рядом с ней на лавке. — Задавай, постараюсь ответить на то, что смогу. Вязка слюна встала где-то в горле, заставляя девушку неловко прокашляться. — В семейном альбоме нет моих детских фотографий, — Микаса посмотрела на кривое дерево с опавшими листьями, дурацкая мысль о том, что она сейчас выглядит ничем не лучше, пронеслась на заднем плане. — У этого есть какое-то объяснение? — Кенни всегда был беспечным идиотом, крутился с падшими настолько низко, что вскоре сам стал ничем не лучше, — старушка выпустила воздух из легких и устало продолжила. — Всю жизнь ему подтирал задницу старший брат, вытаскивал из передряг, но в какой-то момент понял, что невозможно помочь человеку, который не хочет, чтобы ему помогли. Тогда Вальтер забрал у него того, кому можно было помочь, — она подняла глаза на сидевшую рядом девушку. — Тебя. Микаса задержала дыхание, шире раскрыла глаза и резко повернула голову в сторону хрупкой старушки рядом с ней. — О чем ты говоришь? — девушка резко встала, заламывая себе пальцы. — Какой Кенни? У моего отца не было братьев! — Девочка моя, у меня, может быть, крыша и подтекает, но то, что у меня было двое сыновей, я перепутать бы не смогла. Вальтер и Мацуна за всех решили, что лучше тебе не знать всей правды, — старушка грустно улыбнулась. — Даже упекли меня в психушку, чтобы я не рассказала тебе этого. Не получилось. Холодный липкий пот скатился по ее спине. Микаса попятилась назад, споткнулась, сделала еще несколько шагов, а потом развернулась и побежала. По щекам струились слезы, но она их будто бы даже не чувствовала. В голове набатом била мысль о том, что всю жизнь ее обманывали собственные родители, хотя могла ли она сейчас их так называть. Часть ее сознания твердила, что нельзя верить сумасшедшей. Дыхание сбилось так быстро, кислорода катастрофически не хватало, будто бы она пробежала целый марафон. Хотелось кричать, хотелось упасть, хотелось не верить. Но вязкая ощущение, что это - не бред сумасшедшей, а правда, душило ее. Поэтому она не могла принять то, что рассказали ей родители. Поэтому сносная реалистичная история была слишком неправдоподобной для нее. Поэтому она всегда чувствовала себя чужой. Девушка остановилась о самого крыльца, утирая слезы и собираясь с мыслями, сделала глубокий выдох и медленно поднялась по ступенькам. Собраться не получалось. Беспорядок в голове разрывал ее на части. Ухватиться хотя бы за что-то не предоставлялось возможным. Она растерянно подняла взгляд перед собой, отовсюду доносились голоса, но один из них был настолько ясным и звонким, что внутренний хаос будто бы отступил. — Любимый! Микаса повернула голову в сторону лестницы на второй этаж, где стояла астеничная маленькая женщина с коричневыми тусклыми волосами и абсолютно бесцветно улыбалась. — Любимый мой! Микаса повернула голову еще немного в бок, невольно пытаясь рассмотреть человека, к которому обращалась женщина. Второй раз за день ее прошиб холодный пот. Леви Аккермана она не могла перепутать ни с кем.