Письма для синей розы

Антон сверлил глазами дверь, с черной цифрой два, что должна была открыться с минуты на минуту. По крайней мере, он надеялся на это, потому что прошло уже примерно полчаса с того момента, как им с Денисом предложили присесть и подождать. Нервно выстукивая ногой, Антон теребил в руках два крафтовых конвертика. — Да не дергайся ты так, — толкая коленом друга, сказал Сердюк. — Как будто это ты преступник. Всего лишь заявление. — Тебе легко говорить, не тебя же маньяк преследует, — фыркнул Антон, но тут же уронил лицо в ладони и виновато прокряхтел: «Прости… ты прав». — Поэтому ты взял меня, а не Скруджа, — хохотнул друг. — Ага, если б я его взял, мы бы уже оба сидели в «обезьяннике» за нарушение порядка. Он же несдержанный, как сраный Кинг-Конг. Они оба рассмеялись. Видимо Сердюк тоже с легкостью представил эту ситуацию, как двое его друзей идут в дежурную часть заявить о преступлении, но Паха так возмущается гнетущему ожиданию, что начинает рамсить с сотрудниками. И вряд ли вызволять их пришла бы бабушка Катя. Наверняка это был бы пахан Скруджа, который обоим причесал бы ребра, как только они покинули пределы полицейского участка. — Ну проходите, господа веселые, — хмыкнул полицейский, открывший дверь заветного кабинета номер два. Денис предпочел остаться в холле, чтобы никого не смущать, поэтому Антон сидел в кабинете оперативного дежурного в одиночестве и отстаивал свою позицию жертвы. Офицер Давыдов вертел оба письма и вдоль и поперек — все что-то высматривал, пока Антон запинаясь и теребя ладони, рассказывал о происшествии. — И вы считаете, что этот человек опасен для вас? В письмах даже скрытых угроз не вижу, — продолжая вертеть бумагу, пожал плечами сотрудник полиции. — А как нужно-то? Ждать, когда появятся? — тяжело вздохнул Антон. — Вообще очень похоже на извращенный розыгрыш. Ни с кем не ссорились? Знаете, как бывает — дело-то молодое. Лично в мое студенческое время и не такое происходило. Молодежь насмотрится всякой лабуды американской по телевизору, адреналин некуда девать, вот они и начинают дурью маяться. На лице уставшего офицера — будто он ночи две уже не спал, а дежурил — появилась легкая усмешка. Антон дар речи потерял. То есть не помогут? И что ему, терпеть все эти письма от больного убийцы? А если бабуля найдет — она вообще сна лишится. — Слушайте, я вам так скажу — никому не интересно розыгрыши устраивать, не получая реакции. Кто там хотел вас напугать явно не продумал этот момент. А поэтому делайте вид, что вас это все не касается. Еще парочку раз пришлют и успокоятся. — Да как так? У меня ж баушка старенькая, а если она найдет и перепугается до смерти? Я ж, блин, не хочу, чтобы ее инфаркт трахнул… Ой, извините, — Антон опустил глаза в пол. Офицер тяжело вздохнул и откинулся на спинку стула. Он почесал свой коротко стриженный затылок, еще раз пошуршал пальцами по крафтовым конвертам, и уставился на заявителя. — Давай начистоту, Антон. Вижу, парень ты не глупый. Даже если сейчас заявление напишешь — толку будет ноль. Ну попылится оно у нас, ну посмотрим мы камеры в твоем подъезде — и ничего не найдем. А если и заметим какого мужика, так что ж ему предъявлять? Любовные письма? Чтобы уголовное дело заводить, он преступником должен быть. А так… ну сказал он, что убийца. А я скажу тебе, что летал на Луну вместо Армстронга — поверишь на слово? Или доказательств попросишь? — Доказательств… — буркнул Антон себе под нос. — То-то же! Поэтому давай-ка, береги свои нервы — они и в университете от тебя наверняка хорошо ускользают. И не обращай внимания на глупости эти. А если вдруг что не так — заметишь слежку или угрозы какие пойдут, — то мигом ко мне. Антон неуверенно кивнул, сгреб свои «письма к Джульетте», и попятился к выходу. Дежурный поднялся за ним, но, прежде чем тот успел открыть дверь, положил ладонь ему на плечо и сдержано улыбнулся. — Не дрейфь, руку даю на отсечение, что это дурак какой решил тебя разыграть. — В таком случае, — натянуто улыбнулся Антон и повернулся к сотруднику полиции, — ловлю вас на слове, офицер Давыдов. Всю дорогу Антон пинал то, что попадается под ноги, матерился и вскидывал руками. «Нет тела — нет дела» что ли? Выходит, не сказки это все, про то, что полиция нас совсем не защищает. Антон чувствовал себя каким-то прокаженным и униженным. Пришел, признался в своих страхах взрослому мужику, сотруднику полиции, а он чуть ли не за щечки его потрепал и выставил за глупости. Денис, как самый уравновешенный человек в компании, выслушивал Антохины возгласы спокойно. А когда Антоха спрашивал: «Ну что, я не прав?», он четко и покладисто отвечал: «Прав!» И когда раздухарившийся Антоха чуть-чуть успокоился, позвал его к себе домой — остудить пыл, сыграть в приставку, пропустить по пиву. Прям то, что доктор прописал — не зря Антон на Дениса положился в этом вопросе. — «…у меня столько тепла и любви к тебе, к твоим глазкам лазурным», — зачитывал Денис, давясь смехом и слезами, и уже, кажется, даже слюной. Хорошо, у Сердюкова родителей дома не было. Так бы выгнали алкашей молодых. Они такой гогот подняли — если бы не дневное время, соседи бы точно ментов вызвали. Кто же был в этом виноват? Антона, видимо от переизбытка стресса в организме, с пары бутылочек «Туборга» ушатало, а Денис просто любил крепкий «Жигуль». — Сердюк, да прекращай! — возмутился Антон, но на деле он сам не мог уже сдерживать смех. — Зато тебе так никто не пишет, понял? — Я ва-а-аще не расстроен! Погоди, не, вот это мое любимое: «Знаешь, как хотелось бы прикоснуться к твоей коже… Я верю, что она у тебя словно самые дорогие шелка», бля-я-я интригует! Тоха, дай за ляжку помацать, вдруг ни одна баба с тобой не сравнится? — Пошел в очко! — заверещал Антон, пьяно увиливая от Дениса, который чуть его за колено не схватил. Оба валялись на полу и гоготали. — Ты по этим делам лучше Стасика напряги, он добрый, мож, даст тебе шанс! И как-то резко стихло общее веселье. На дворе стоял сентябрь, из раскрытых окон зала доносился приятный аромат уходящего лета. Денис нахмурился, уставился в потолок. Антон проследил за ним и тоже начал разглядывать люстру с висюльками в виде соплей. — Думаешь, Стасян и правда?.. Ну, того? — Железобетонно, — сказал Антон и поджал губы. — Это хреново… — Почему? — он растянулся на мягком ковре, приподнялся на локтях и серьезно посмотрел на друга. — Что, не будешь общаться с ним, если он признается? — Да не, я не про это, — Сердюк перевернулся на живот и тоже уперся локтями в ковер. Он помолчал с минуту, наверное, в поисках нормального аргумента. — Хреново, что он такой, потому что это, наверное, тяжело. Ну, знаешь, скрывать приходится, чтобы не отпиздили. Да и кого он себе найдет? Думаешь, в нашем городе есть такие? — Как-то не гуглил, — пожал плечами Антон, — но, наверное, есть. Не верю я, что Стасик такой один. Город почти на пятьсот тысяч человек — кого-нибудь да встретит. Ну, а если пиздиться придется… — он потянулся к бутылке, осушил ее до дна и поморщился от вкуса выдохшегося пива, — значит будем пиздиться. Че, одного его оставлять что ли? Денис не ответил, но и по взгляду было понятно — этот план он одобряет. Четверка друзей знала друг друга лет десять — не меньше. И на кружки́ вместе ходили, и все дворы облазили в округе, и чего только ни повидали. Стасик был одним из них — значит, каким бы он ни был, входил в общую зону ответственности. Так и работало их братство. Стрелки часов приближались к семи вечера, Денис едва вспомнил о родителях и тут же подорвался собирать пустые бутылки и выталкивать Антоху вместе с ними. Псих, конечно, разбирал — Сердюк взрослый человек, второкурсник, — но родители у него были консервативные, какие-то там профессора. Антон все понимал, хоть и злился. Если друга застанут за чем-то подобным — сразу из хаты выставят, а к съему он был совсем не готов: ни работы, ни стипендии. Когда Антон остался наедине со своими мыслями, и Сердюк, и любимый Стасик, хоть он и «пидорасик», отошли на второй план. Пьяненькое сознание стало каким-то тревожным. Он плелся по знакомым улицам, то и дело оборачиваясь по сторонам. Может, прав был все-таки офицер Давыдов и это чей-то неудачный пранк? А если нет — значит, Антоха каждый день под чьим-то надзором. Люба предложила перестраховаться и временно перетекать из одного дома в другой, не шастать по вечерам по улицам. В прошлом письме Каспар писал, что видел Антона с девушкой красивой и желает им счастья, хоть и завидует до ужаса. Но какой же взрослый человек столько времени мог тратить на слежку? У него же должна была быть какая-то работа? Значит, думал Антон, либо этот человек реально псих больной, который следит за Антоном, либо это какой-то дурак из универа, который знает столько информации о нем. Осталось лишь выяснить, кто мог бы знать номер его квартиры, чтобы письма попадали точно по адресу. Антон размышлял: если марок нет и вместо адресата лишь «Антону», как бы почтальон такое письмо принес? Наверняка сам маньяк — названый или настоящий — и бросал письма в ящик. Значит, нужно было все-таки камеры в подъезде смотреть. Вахтерша, назначенная товариществом собственников жилья, сидела не в подъезде, а в подвале дома. Правда, подвал этот уже давно не выглядел так, как в детстве Антона. Они раньше с мальчишками железку отодвигали и бродили там, среди труб. А как на бомжа наткнулись спящего в тепле — так быстренько дорогу туда забыли. Сейчас же время было прогрессивное и цивилизованное — все норы запаяли, а лестница вниз с торца здания вела к очень даже уютному помещению. Там и сидела эта женщина, родом из восьмидесятых, которые Антон не застал: хаер весь на «химке», узкие губы, обмазанные красной помадой мимо контуров. Она зыркнула на Антона и снова уставилась в свой маленький телевизор. Вместо того чтобы спросить сразу, все еще выпивший Антон, поздоровался и начал разглядывать комнатушку. Ну точно «совок». Все эти салфеточки вязаные, ковры, а на диване, вместо пледа, одеяло шерстяное темно-синее в полоску. Где-то у бабули еще было такое припрятано. Затем взгляд его упал на монитор. На нем, разделенные на восемь шашечек, показывались четыре подъезда внутри и четыре подъезда снаружи. — О, слушайте, мне ваша помощь нужна! — тыкая пальцем в монитор, сказал Антон. — У нас ящик кто-то разворошил во втором подъезде, можно глянуть, кто? — Это только заявку оставлять через «ЖЭК», — безразлично ответила женщина, продолжая смотреть сериал, и пододвигая к Антону какой-то журнал. — На вот заполни данные, и посмотрят твои ящики. Антон похлопал глазами. Смотря то на женщину, то на журнал с желтыми листами, он отодвинул его от себя. — Да прям, не надо никаких разбирательств. Я так вам могу сказать, какого числа и во сколько примерно. Давайте просто при вас глянем? Мне быстренько! Я сам разберусь. — Ну, конечно, ты разберешься, а меня потом с работы турнут, — фыркнула женщина, поправляя шаль на плечах, которая, кстати, была явно лишней в такую теплую погоду. — Да вы что, я же никому не скажу. Мне просто узнать, что за гад это сделал и все. Я про вас вообще молчать буду, скажу, что с поличным поймал, а? Теть, ну покажите камеру во втором подъезде. Видимо «теть» оказалось неуместным, потому что вахтерша начала трещать, что сейчас полицию вызовет, если он не уймется. Обозвала еще в придачу хамлом моложавым. Ни день, а сказка. Антоха понял, что он в этом мире, походу, один против преступности. А, может, и правда все дело было в том, что он «хамло моложавое». Ведь пришла бы его Катерина Семеновна, попросила бы как надо, и все бы ее послушали. Но бабушку впутывать нельзя было. Оставалось следовать совету дежурного офицера Давыдова: снова делать вид, что ничего не происходит. И правда, может, этот Каспар устанет писать в пустоту?

***

Через два дня пришло новое письмо. И это было совсем против системы. В прошлый раз они были с разницей в целый месяц. Бабушки дома не было, поэтому Антон заварил себе чаю, уселся на подоконник на кухне и принялся читать. Словно это было письмо от какого-то далекого друга. «Здравствуй, дорогой Тошенька! Вынужден написать тебе раньше, ведь ты явно обеспокоен тем, что между нами происходит. Я не могу знать наверняка, но чувствую, что в полицию ты ходил из-за меня. Неужели я так растревожил тебя? Неужели сделал плохо, Тошенька? Я ведь совсем не это замышлял. Всего лишь хотел быть честным с тем, в кого беззаветно влюблен. Ты, Тошенька, только правды заслуживаешь. Сказал бы я, что человек хороший и чистый, как бы потом в глаза тебе смотрел? Нет. Замысел мой именно в том, чтобы говорить с тобой, как со священником, что отпускает грехи. Отправляя тебе эти письма, я чувствую, как стою перед тобой на коленях, опускаю голову, а ты взираешь на меня и таким спокойным, мягким голосом говоришь: «Я прощаю тебя, Каспар». Тошенька, не знаю, чем закончится твое дело, но наверняка далеко оно не двинется. Помнишь, я писал тебе, что обращался в полицию? Они мне не верят, не хотят волокиты. Так и с тобой будет, мой милый. Органы эти — пшик в глаза. Конечно, я немного расстроился и даже рассердился. Почувствовал, будто ты меня предаешь. То ценное, что возникло между нами. Оно ведь уже есть, Тошенька, от этого не убежишь. Но потом я подумал: ведь тебе тяжело не знать и не чувствовать меня. Тебе хочется ответов. И если ты потерпишь немного, мой ненаглядный, я позволю тебе связаться со мной, договорились? Ты только не дури больше, ладно? У меня к тебе такие нежные и светлые чувства, не хочу их портить желанием отшлепать тебя хорошенько за непослушание. Это все рождает во мне сильное возбуждение. А мне нельзя такое ощущать, Тошенька. Иначе снова сорвусь и испорчу какого-нибудь другого мальчика. Знай, мой сокровенный, что ты со мной в безопасности. Я никому не позволю тебя обидеть. Когда ты узнаешь меня, сможешь лишь пальцем указывать, а я буду вершить правосудие. Я на веки твой раб. С огромной любовью, твой Каспар!» Чай остыл. Антон к нему так и не притронулся. И тело все его размякло на подоконнике. Вообще-то он редко плакал, последний раз, наверное, после смерти матери, но сейчас по его щекам текли настоящие слезы, вид которых он раньше не встречал — слезы ужаса. Острыми шипами кололо под пальцами и под ребрами. Желудок закручивался в спираль. Тошнота подскакивала к горлу. Он ринулся в комнату, сметая кружку. Игнорируя, что пол кухни оказался залит холодным чаем и повсюду разлетелись осколки, Антон сел за письменный стол, достал чистый лист и принялся чиркать. — Я свяжусь с тобой, сука! Устрою тебе, урод сраный! Извращенец! Убийца! Антон безжалостно чиркал ручкой, прорывая бумагу в некоторых местах. Это было больше похоже не на письмо, а на выкрикивания сумасшедшего. «Ненавижу!», «Да чтоб ты сдох!», «Не приближайся, иначе я тебя собственными руками удушу, грязь!» Буквы становились все больше и больше, слезы залили и стол, и бумагу, и всю синюю футболку, и домашние штаны. Истерика никак не прекращалась. Ему было страшно. Казалось, что он сходит с ума, и никто на всем белом свете не может его защитить от чудовища по ту сторону бетонных стен квартиры. Каспар мог быть везде. Мог быть преподавателем Антона. Мог быть соседом. Мог каждое утро ходить рядом с ним, делая вид, что выгуливает собаку. Или стоять позади на кассе и вдыхать аромат чужой кожи. И заводиться от этого. И желать Антона так, как он никогда и никому бы не позволил. Антон поклялся, что этот вечер станет единственной слабостью, которую он себе позволит. Он так сильно не хотел превращаться в загнанного и затравленного мальчишку, что следующее письмо порвал. Да не просто тайком, в подъезде. Это было начало октября. Он знал, что письмо подложили недавно, ведь прошло не больше двадцати минут после того, как он вышел в магазин и вернулся. Теперь он стоял на хорошо обозреваемом месте (на случай, если маньяк следил бы за ним из окон какого-нибудь дома), открыто и храбро смотрел по сторонам, а затем медленно разорвал письмо. На мелкие, мелкие кусочки. — Антоша, ой-ой-ой! — послышался женский голос позади. Когда Антон обернулся, то увидел свою встревоженную бабулю. — Ты чего это мусоришь! Посмотри, холера какая! Да разве же мы с матерью тебя так учили? В глазах у бабушки чуть ли не слезы стояли. Так расстроилась старушка, что Антошка ее вырос беспросветным дебилом. Но Антон, находясь в каком-то лихорадочном забвении, лишь хохотнул и сказал: «Прости, баушка! Так надо было, но больше не буду».