Письма для синей розы

Жизнь началась будто с чистого листа. Антон игнорировал любые сомнительные вбросы. Письма продолжали приходить, а он продолжал их демонстративно рвать. Только в этот раз выходил на улицу и рвал возле помойки, чтобы сердце бабушке не разбивать. Любонька тем временем познакомилась с еще одной любимой женщиной в жизни Антона. Очень они друг другу понравились. Бабушка смешила Любу до свинячьего визга — Антон еще ни разу не слышал, чтобы она так заливалась, и даже чуть-чуть заревновал. У бабули юмор-то лучше был, качественнее. Ни то, что Антохины письки-сиськи. Но ему по возрасту положено было, и Люба искренне надеялась (она сама так говорила), что однажды Тоха и правда перерастет сортирный юмор. Несмотря на серьезные недочеты Антохи в плане юмора, все остальное получалось неплохо. Он старался ухаживать за девушкой, бабушка вечно подпинывала, чтобы цветочки таскал да вкусности всякие. Иначе, говорила, не захочет за тебя Любонька замуж. Антон, конечно, так далеко не заглядывал, но и лишать себя почвы на будущее тоже не хотел. И как-то так уж вышло, что Люба стала приходить к бабушке в гости даже без Антона. Он, занимаясь своими делами, мог спокойно их оставить: те все шептались о чем-то, бабуля учила Любу фирменным блюдам. Ну правда, жизнь налаживалась. Или это было заблуждение, в котором Антон слишком сильно увяз. А когда слишком сильно вязнешь, потом прилетает в десятки раз больнее. Первого декабря он вошел в квартиру и сразу почувствовал, что что-то не так. Все внутренности поджались. Бабуля была дома — раздавался скрип кресла-качалки. — Пришел, мой Антоша, — растянулась бабушка в улыбке, — а я тут сериал смотрю. Ты поди на кухню, разогрей обед! Ой, еще! Там цветочки стоят — знать не знаю от кого. Прихожу, а они под дверью! Только уж видок у них какой-то болезный… Глянь-ка, сходи. Несмотря на трясущиеся поджилки, Антон сразу отбросил версию с маньяком. Он не писал и достаточно давно. С чего бы заходить с цветов? Но когда он вошел на кухню, мнение изменилось кардинально. В трехлитровой банке стоял букет из роз. И не простых. Синих. Антон глянул в сторону коридора, будто убеждая себя в правильности логической цепочки — на крючке висела синяя демисезонная куртка, на полке для обуви пылились кроссовки еще с лета. Тоже синие. И рюкзак синий у него — и вообще много чего синего, потому что любимый цвет. Трудно об этом не догадаться. Он нервно сглотнул и шагнул к цветам. Покрутил и повертел. Повезло, что это именно перед его носом выпала крошечная открытка из крафт-бумаги. Антон аккуратно ее развернул. «Другие люди — не такие замечательные люди. Их сотни тысяч. А таких, как ты — единицы! Они ходят по всей земле. А ты просто живешь здесь. Они обыкновенны, как сорняк, но ты… Синие Розы». Антон изо всех сил старался жить дальше. Глубоко и надежно запрятал романтичную записку — туда же, где хранились три письма и скетчбук. Люба отреагировала неоднозначно на банку с цветами. Пришлось заранее бабушку подговорить, мол, они сами шли из магазина и решили прикупить домой живых цветов. Якобы так необычно и красиво. Объяснил просто: им они достались по ошибке, а Любаня еще приревнует, подумает, что девчонки какие за ним ухлестывают в странной манере. Бабушка в миг согласилась. Она Любу уже невесткой своей считала — за каких-то несколько месяцев знакомства — ей лишний раз ее отпугивать не хотелось. Конечно, Антон мог выбросить цветы. Он и хотел. Да только как объяснить это? Не понравились? Странные они какие-то? Бабушка бы по шее дала за такое расточительство. Подарки — не отдарки, как говорится. А вот Стасику соврать не получилось. Он то в цветочных делах был мастером. Все еще не признавался в этом, но раскусил Антона в два счета. Мужчина ему подарил, не иначе. — Че ты так радуешься, Стас? — доливая кофе другу, устало пробормотал Антон. — Это походу от маньяка моего. — Да ладно… Он тебе до сих пор пишет? А ты молчишь? — он недовольно сложил руки на груди, что его странная дорогая рубашка, одна часть которой была зеленая в белую полоску, а вторая — наоборот, криво изогнулась. — А что я должен говорить? Пишет. Ладно, он писал пока я письма на улице демонстративно рвать не начал. Там такие вещи были — схлопнуться можно. Он мерзкий извращенец. — Ладно, Тош, пока ты меня только заинтересовать смог, а не оттолкнуть. Какие вещи? Что пишет? Давай-ка мне картину целиком! Ужасно не хотелось вытаскивать грязное бельишко наружу, но с другой стороны — Стасик свой человек. И если он даже Денису письма показал, то чего от Стаса скрывать. Вот от Паши — да. Скрудж на то и Скрудж. Ему не особо будет интересно, провинился в чем-то Антон или нет, — просто начнет его тоже «гомиком» называть. И будет он страдать в двойном размере. — Так, — вырвал Антон письма из шаловливых пальцев Стаса, — хоть слово скажешь Скруджу, я тебя вообще ни во что не посвящу. Он такое дерьмо не оценит, еще и придумает, что я сам виноват. — Тош, ты дурак совсем? Почему это Паша должен тебя обвинить. Ты когда в чате писал — он помощь предлагал. И… ну мы с ним потом обсуждали эту историю… он на твоей стороне! Зря ты так! — Слушай, ты можешь ему хоть все свои секреты вывалить, но мои держи за зубами. Договорились? Я Паху люблю по-братски, он и правда помощь предлагал, но то, что ты сейчас прочитаешь — это уже откровенная гомос… ну, в общем… там влюбился мужик. Жестко. Стас, красивой души человек, сделал вид, что оговорочку по Фрейду не заметил. И здоровья ему крепкого за это. Первое письмо быстро проводил глазами, потому что основную часть видел в чате, а вот два следующих читал с упоением. Где-то даже улыбался. Не издевательски, а как-то… нежно что ли. Антон всю кухню исходил. Плюнул, пошел в зале топтаться. Думал, пока тот читает — вываливать ли все карты, то есть записку к цветам. Она то вообще была отвалом всего. Вытащил и показал. Как Стас засиял! Прямо как новогодняя гирлянда в комнате Антохи над кроватью. А потом сделался грустным совсем, на щеночка похожим.

— Че с лицом? — пробурчал Антон, засовывая руки в карманы спортивок. — А ниче. Жалко мне его. — Жалко у пчелки, а этот мужик — отбитый на всю башку! — Много ты знаешь! — возмутился Стас, снова стискивая руки на груди и закидывая ногу на ногу. — Между прочим — несчастный человек. И кто его таким сделал? Общество! Он тебе ручкой по бумаге написал, что он гей. Получить того, о ком мечтает — не может, вот и сходит с ума. Не знаю, насколько правда то, что он убивает таких же студентиков, но если это правда — он просто сломался. И убийств я не оправдываю, чтобы ты мне тут не начал полемику разводить! — предупредительно выставив указательный палец, сообщил Стас. — За убийства он должен сидеть в тюрьме, но мне его все равно жалко. Это человек, который жаждал любви, но не мог ее получить. Вот и все. Антон захохотал совершенно неестественно, почти истерично. Он выдвинул табуретку из-под стола и уселся напротив Стаса, хитро вглядываясь в чужие большие и наивные светлые глаза. Друг от такого жеста поморщился и откинулся на стену. Поза у него уже была совсем не вальяжная, а какая-то защитная. — Вот оно, значит, как. Что, и ты убивать однажды начнешь? — И причем здесь я? — оскалился Стас. — Ой, да хорош. Мы тут вдвоем, ты долго вообще планируешь сам себя в угол загонять? Наверное, мой маньяк тоже начинал с того, что друзьям пиздел, о том, что он не пидор! Резкая пощечина заставила развернуться на девяносто градусов. Антон прижал руку к горящему месту и злобно посмотрел на друга. Но когда он понял, какую ошибку совершил, когда увидел трясущийся подбородок Стасика, противные мурашки прокатились по затылку. Вот это он натворил херни. Как и в прошлый раз, Стас поднялся и пошел одеваться, не дожидаясь, когда кто-либо заметит его слезы. А они ведь были вот-вот. И это сделал Антон, который, возможно, первым из всей компании осознал, кем был один из его лучших друзей и принял это без истерик, а с полной поддержкой. Но Антону было обидно. В полиции его приняли за наивного мальчишку. Молью траченная вахтерша отказалась помогать. Бабушке он сказать не мог, Любе — тоже, берег обеих. И он так ждал поддержки, но даже Стасик счел бедным и несчастным — маньяка, а не своего друга. Антон не стал провожать Стаса. Извиняться — тоже. В универе они сухо здоровались, а все остальное время игнорировали друг друга. Пахан и Денис определенно заметили перемены в этом настроении, но дергать не стали. Мужики сами разбираются с проблемами — нечего другим встревать. Конечно, не в случае, когда один унизил другого перед друзьями. Повезло Антохе, получается, что в тот день на кухне никого рядом не было. Иначе тоже бы получил от Сердюка по хребту. Или в этот раз от Скруджа. Тот, конечно, любил сам подоставать Стасика, но на других косился так, будто «еще слово, и ты увидишь конец света». С каждым днем нервы выколачивались из тела Антона все больше. Любе о ссоре нельзя было говорить — тогда бы пришлось весь контекст вытаскивать. Точно нельзя было обсуждать это с Пашей, а с Денисом… с ним можно было, но Сердюк ведь в какой-то степени был авторитетом для Антона — сильнее и мудрее, не хотелось видеть разочарование в чужих глазах. Рядом с бабушкой он лишь тяжело вздыхал. А когда было совсем паршиво, садился возле нее на пол и укладывал голову на старые, пораженные артритом, колени. Покачаться не давал на кресле, окаянный. Время близилось к католическому Рождеству. Это Антон узнал только из-за Стасика. Тот все уши прожужжал в компании, как хочет однажды встретить «настоящее американское Рождество». Хлопал ресничками в сторону Пашки, пока тот ковырял старую болячку на локте. Боевая футбольная травма. И Антон аж дыхание задержал, наблюдая за этой картиной. Сколько любви было в Стасике, когда он смотрел на Пашку. Может, прав он был в чем-то? Может, любовь действительно способна перерождаться в нечто жуткое и болезненное, когда ты прячешься от мира и не имеешь шанса подарить это чувство кому-то? Может, когда-то его маньяк и правда был таким же нежным и добрым, как Стасик, а потом набежали к нему такие друзья, как Антон, наобзывали «пидором» и заставили навсегда замкнуться в себе. Антон смотрел на этих двоих и не понимал, как вообще возникает такая любовь? Вот Стасик — всегда был хорошо одет, ухаживал за собой, нес в этот мир любовь и поддержку. Учился, правда, так себе, был немного заносчивым и любил выпендриваться своими шикарными отпусками и доступами во все мыслимые и немыслимые VIP-зоны. Но от того хуже не становился. Он все равно оставался добрым и чувствительным. А рядом с ним был Паша. Нет, вот «Паха» или «Скрудж» ему больше шло. Потому что он был в противовес Стасику почти во всем. Его не парило, во что он одет — всегда что-то спортивное и удобное. Часами ласкался с футбольной площадкой, да и мысли его, чаще всего, были там. Как Бразилия сыграла, какой Месси или Мбаппе красавчик. Он был категоричным и рвал задницу в институте только ради спортивной карьеры. Любви не искал — только брал и трахал. В свои-то двадцать лет. На Антошином веку он никому еще не перезвонил из своих пассий. Еще он слишком сильно берег бабки, потому что батя у него был единственным кормильцем и не очень щедрым. Семья Скруджей, в общем. Вот и как в такого можно было влюбиться? Антон думал, что геев притягивают только такие же геи. Вроде как ласковые, творческие, все такие на пафосе. А этому дураку (тот, что Стас) по всей видимости нужен был только этот дурак (тот, что Паха). Что же получалось? Если его Каспар влюбился на самом деле, то неужели было за что любить? Но у Стасика и Пашки было столько лет дружбы позади, а у маньяка что, кроме единственной — или единственной известной — встречи? За что, почему этот мужик на нем так зациклился? Видимо Стасик заметил внимательный, задумчивый взгляд, потому что сразу как-то стушевался, закинул рюкзак на плечо и сказал, что ему пора на пару. — Когда эта херня между вами закончится? — уточнил Денис, и Пашка тут же взбодрился, провожая спину Стаса взглядом. — Когда-нибудь закончится. — Если ты виноват, то иди и извинись, — насупился Паша. — Мы и так его не заслуживаем. Он тоже как-то спешно нацепил на себя рюкзак, отсалютовал и двинулся в другую сторону коридора. Антон и Денис переглянулись. — А вот и первое чудо на католическое Рождество, — хохотнул Антон, и Сердюк согласно закивал.