Письма для синей розы

Первым делом, получив возможность снова написать Каспару, Антон рассказал о своем расследовании и о том, что никаких серийных убийств на самом деле не существует. Что Каспар его обманывает и манипулирует. Мужчина ответил на разъяренное письмо пылкого Антона с пониманием. «Здравствуй, Тошенька! Ты умнее, чем я предполагал. Нет, глупым я тебя не считал, но в силу возраста можно упустить многое из виду. Себя помню в студенчестве — еще тот разгильдяй был. Честно говоря, я тобой очень горжусь и сейчас думаю лишь об одном: какой бы мы командой с тобой чудесной стали. Прямо Бонни и Клайд. Только улучшенная версия. Мы бы никогда не погибли так нелепо. Хорошо, отставив лирику, я скажу так: каждое мое письмо облачено только лишь в правду. Ты — единственное место на земле, которое хранит мои признания. Узнав меня воочию, ты будешь обладать могущественным даром — сломить меня, лишить жизни на свободе. Я убивал. И первый раз это случилось почти десять лет назад. Когда я впервые почувствовал, как легко люди складывают воедино нестабильность личности и желание наложить на себя руки — мне открылся невероятный мир. Одна случайность — и я правлю целой вселенной. Жизнь слабого, драматичного юноши в моих руках, а их родные и близкие, вместе с незатейливыми следователями, в один голос твердят: «Здесь все очевидно». Меня вдохновляет эта идея. Может однажды она вдохновит и тебя? Только ты скажешь «я хочу увидеть, как ускользает жизнь» — я дам тебе это. Сегодня буду краток. Завершу письмо фразой, высеченной на могиле Бонни Паркер: «Как от росы и в сиянии солнца только прекрасней цветы, так и мир этот, старый мир, ярче — лучами таких, как ты». Пишу это, чтобы ты при жизни знал, насколько уникален и утончен. Люди кичатся своей любовью, когда их возлюбленные гниют в сырой земле. А ты здесь. Мой Тошенька. И я готов говорить тебе о том, как много ты значишь, каждый день, каждую минуту. Надеюсь, я развеял твои сомнения и ты больше не сердишься на меня. Однажды мы встретимся, и ты сможешь расспросить обо всем, что не умещается на листах бумаги. Жду твой ответ. С любовью к самому нежному и ласковому мужчине на свете! На веке твой, Каспар!» Несмотря на глобальные перемены в доверии друзей, Антон закрыл страницу с письмами и для них. Когда Стасик украдкой спрашивал, как он теперь справляется с письмами и не нужна ли какая помощь — Антон, глядя в глаза другу, нагло соврал, что письма исчезли. Он не знал почему так. Может, ввязываясь в переписку, а не просто факт получения посланий, Антон начал ощущать свою причастность к чему-то низкому, подлому и смертельному. Мог ли он сесть даже перед понимающим Стасом и сообщить: «Эти письма раз за разом разгоняют во мне кровь. Я привык, что этот человек со мной. Я слушаю его и ощущаю как будто чего-то стою в этом мире». Мог ли признаться, что по ночам «примеряет» плащ хозяина, который держит в руках поводок Цербера? Их письма друг к другу стали меняться. Менялся тон, и ускользала поверхностность. Каспар все глубже погружал Антона в то, как он мыслит и чувствует, чего хочет от этих молодых тел. Его выбор никогда не был бездумен — он изучал будущих жертв месяцами. Как конкретно — Антону знать еще было рано, иначе это могло дискредитировать его собеседника. Но Каспар убеждал, что это всегда были обоюдные встречи. Мальчики шли к нему в руки добровольно, позволяли ублажать или доминировать. Но конечной точкой всегда была смерть. От удушья, от падения из окон, балконов или таинственных мест. От потери крови, отравления. Однажды даже от выстрела в голову. Попался сынок охотника. И Антона иногда трясло под теплым одеялом от осознания, что его путь слишком похож на путь любого из этих парней. Наверняка, они тоже чувствовали себя особенными, возлюбленными. Наверняка, были откормлены, как скот на убой. Этакая перезагрузка «Пряничного домика». Он дрожал, но продолжал отвечать и задавать вопросы. Он хотел знать, какое место занимает в сказке поэтичного серийного убийцы. Но письма начались в августе, а на носу уже была весна. Антон не понимал, неужели такому опытному убийце, как Каспару, требовалось столько времени? И если те мальчики шли к нему сами, то Антон отрицал возможность заняться сексом или просто позволить мужчине прикоснуться к себе. Он с упоением читал истории Каспара, но ни разу не скользнул к мыслям о возможности их встречи в таком контексте. Антон прекрасно знал, чего хочет Каспар. Он вещал о великой любви и о таком же великом желании. Иногда в его письмах мелькали фразы: «Хотелось бы мне просыпаться с тобой нежным, незащищенным в одной постели». Или одно из последних: «Если бы ты только позволил нам однажды создать свой собственный мир, я бы показал тебе, что в нем не существует границ. Я бы попробовал тебя так, как ты боялся даже мечтать. Сделал бы все для тебя, лишь бы слышать твое дыхание и стоны».

***

Первый день весны друзья решили отметить широкой гулянкой. До сессии им было еще, как до Луны пешком, поэтому и прогулять один учебный день из-за отходняка было не жалко. Паша и Стас потихоньку налаживали общение. Конечно, иногда Антон спрашивал у второго: он часом не простить Скруджа решил с концами? Но Стас отвечал, что с концами он разобрался еще в Новый год и мнения своего не изменит. Вроде как, у него даже появился кто-то. Парнишка скромничал, посвящать друзей не спешил, но Антон и Денис замечали, что тот чаще стал чатиться и улыбаться как дурачье. Однажды Пашка даже психанул из-за этого. Причина, конечно, была «супер адекватная»: ты пришел с нами в приставку порубиться или тыкать в телефон? Как мамочка-наседка, ей-богу. Антон замечал, как собственные тайны делали его каким-то бесцветным и даже прозрачным. Он, душа компании и энтузиаст, все чаще оставался в стороне, не решался зачинать разговоры или играть в компрометирующие игры типа «Правда или желание». Да, такое в их компании частенько бывало. Но видимо никто слишком серьезно не заморачивался. Каждый из них изменился за несчастные полгода. Стасик стал мудрее и выбрал себя, Пашка еще больше закрылся и на любую глупость выплевывал отборные маты, Сердюк был погружен в новые отношения. Кажется, Ника вдохновляла его желать чего-то большего, поэтому он начал учиться усерднее. Их первая крупная вечеринка, после Нового года, была больше похожа на похороны ушедшей беззаботности и легкости. Они все обрели какой-то груз взрослой жизни. Первым из ночного клуба сдернул Денис. Сказал, что вспомнил про важный зачет — повезло, что никто из друзей в группе с ним не учился — и оставил троицу дальше сопеть под танцевальные треки. Тоха, Скрудж и Стасик переглянулись, как только фигура Сердюка испарилась. И без слов они поняли: достало его все и никакого зачета в помине не было. Чтобы не выслушивать периодические склоки Паши и Стаса, Антоха налегал на спиртное. Хорошенько раскочегарившись, он даже повеселел и пригласил Стасика, на зло Скружду, вместе потанцевать. Они, конечно, дали жару на танцполе. Жались друг к другу, изображая страстных любовников. Хохотали, как сумасшедшие, няшкались и даже грустно сопели друг другу в плечо. Минут через пятнадцать этой вакханалии они вернулись за столик и поняли, что остались одни. Паша сунул под коктейльный бокал Стасика два косаря и умчался, не попрощавшись. — Это он мне так долги отдает, — пояснил Стас, грустно улыбаясь. — Сказал, при любой возможности будет перекрывать те подарки и оплаченные чеки, что я ему когда-то преподнес. — Два косаря так-то дохрена. Он че, омажорился вдруг? — Ну он скрывает почему-то, но мне его отец рассказал, что он в учебу ударился и спортивную степуху сразу подняли. — Мда, красавчик, конечно, но всё у нас как-то через жопу стало… — грустно подметил Антон, допивая остатки «лонга». Стасик ничего не ответил. Через пару минут просто попросил счет, сунул Антохе два косаря, чтобы тот себе ни в чем не отказывал, а сам расплатился за всех троих. Ссылаясь на усталость он, конечно, захотел домой. Антон глянул на экран мобильного — еще и часу ночи не было. — Может, вместе все-таки домой, а? Тош, такси закажу на две точки? — Да вали ты уже, — беззлобно сказал Антон, пьяно улыбаясь. — Вы проебали шикарную тусовку, а я возьму от нее все! Хохотнув, Стас принял позицию Антона, обнял его крепко на прощание и уехал домой. Вооружившись подаренными двумя тысячами, Антон сменил дальний столик на барную стойку и не успокоился, пока не достиг состояния вертолетов. И стало вдруг так хорошо. Ведь единственное, что его беспокоило в этот момент — как бы не облеваться. Собственно, этим он и занялся. Успел, благо, добраться до туалетов и просидел там невесть сколько. И плакал, и очищал желудок. Лишь бы только не чувствовать накопленные страх, тревогу, усталость и разочарование в самом себе, дружбе и жизни. Последнее, что запомнил четко, как умылся и прополоскал рот, а потом написал Любе, что он добрался домой вусмерть бухим и отпишется завтра. Люба ответила ржущим смайликом и красным сердечком. Но вот дальше пошли обрывки. Он вроде как вызвал такси, а, может, так и не дотыкал до него. Нашел себя шатающегося и замерзающего возле клуба. Март каким-то суровым показался в три ночи. Машины подкатывали ко входу почти каждую минуту — кого выносили уже на руках, кто запрыгивал сам, — а вот Антон стоял и ждал, даже не уверенный в том, что вообще что-то вызвал. Внимание привлекли девушки, которые отошли от новоприбывшей тачки с возгласами: «Козел. Урод. Хамло!» И этим «козлом, уродом и хамлом» оказался водитель Антона. Конечно, разве ему вообще везло в последнее время. Подумал, что если он не дай боже такому типу наблюет в тачку, то будет вынужден отмывать ее собственной тушей. Водитель его окликнул. Антон подошел к стеклу и пьяно уставился на мужчину. В кепке, в маске — все как положено, ограничения-то еще не везде были сняты. Не знал, правда, что таксисты такие покладистые. — Так ты вызывал или нет? — переспросил мужчина. — На Гагарина? — Да, значит ты, садись, — сухо бросил водитель и разблокировал двери. Вот и все, пожалуй. Антон упал на ряду задних сидений и отключился. Периодически вспышки возникали: мужик бормотал что-то про адрес и состояние Антохи, потом он чувствовал, как ноги пытаются перебирать по дороге под крепким плечом. Яркий свет, женский неразборчивый голос, темнота и на этом точно все. За эту ночь ему столько всего приснилось. В основном — темнота, но зато яркие ощущения: и тяжело, и кружилось все, и будто загорелся он весь, а потом окунулся, как в воду холодную. Если бы сам так не нажрался, решил бы, что его накачали наркотой и почку вырезали. Собственно, утром ощущения были именно такими. Все тело — сплошной побитый кусок мяса. Вроде и не валялся нигде, а, может, наблевал все-таки водиле и тот его отмудохал от души. Проснулся Антон, конечно, не сам — разбудил женский ворчливый голос. На бабушкин не похож, на Любин — тем более. И говорил он, почему-то: «Молодой человек, я ж вас по-хорошему прошу: поднимайтесь и выселяйтесь быстрее, иначе придется доплачивать». — Чего? — наминая лицо ладонями, пробурчал Антон. — Херово-то как. Где я… — В гостинице. Ну это ж надо. Молодой совсем, а упиваетесь как шахтер. Горе что ли какое случилось? — Какой шахтер… кто молодой, женщина, вы кто? И пятнадцать бесконечных минут горничная, игнорируя голенького Антона, накрытого белоснежным покрывалом, прибиралась в номере и объясняла по кругу, что он в гостинице, что ему нужно срочно выселиться, что на его место уже через час должны прибыть другие клиенты. Наконец, справившись с переполохом, Антон попросил у волшебной и терпеливой женщины еще пять минут в тишине, чтобы умыться и одеться. Сотовый разрядился, где он находился — одному богу было известно. Попросил телефон на ресепшене и хотя бы бабушку в известность поставил, что якобы заночевал у друга. Сам начал расспрашивать молоденькую хостес, которая вот-вот должна была передать смену. — Вы вчера были ужасно пьяны, — почти не выдавая осуждения, пролепетала девушка, не отвлекаясь от монитора. — Мужчина, тот, что таксист, сказал, что не знал, куда вас определить. Сжалился. Не выкидывать же вас на улицу. Заплатил за номер и уехал. Вот и вся история. — А домой нельзя было отвезти, блин, — фыркнул уставший и голодный Антон. Он продолжал натирать пальцами сонные глаза. — Радовались бы. Человек, между прочим, может, в минус поработал из-за вас. Найдите данные и отблагодарите. Вообще-то Антон учился на «Гостиничном деле» и знал, что за такое обращение с клиентами девушку и выпереть могут. Но головная боль так оседлала его, что распоряжаться карьерой молоденькой хамки он решил в другой раз. Отзыв им напишет как минимум, что полумертвых парней принимают и полицию даже не вызывают. А вдруг его вообще изнасиловали и обокрали? Ну это он так, от вредности подумал. Задница ведь не болела и кошелек с телефоном были на месте. Чудом он добрался до дома уже ближе к вечеру. Холодно и гадко было. Есть хотелось и тошнило. Спать хотелось и голова все еще кружилась. Бабуля его как увидела, так и не признала. — Мать честная, вот это накочегарился же ты, Антоша! — возмутилась бабушка. Даже шлепнула его полотенцем пару раз, но Антоше так было плохо, что — да хоть убейте, но только быстро. Золотая его старушка в итоге супом откормила и спать уложила. Больше не бесновалась. Сказала только с ноткой осуждения, что вообще-то Любонька беспокоилась. И Стасик уже звонил несколько раз. Грешным делом про телефон-то Антон вообще забыл. Когда поставил на зарядку, еле дождался включения, чтобы не откинуться в сон. Отписался Любе. Отписался Стасу. Прощения попросил у них, пообещал объясниться, но только, ради всех святых, потом… после сна полноценного. Отходил Антон от своего невероятного кутежа еще несколько дней. В итоге пропустил в университете ни один день, а два. Дальше на выходные ушел. Встречаться и созваниваться с кем-то было в тягость. Только лишь с Любой пришлось, иначе та бы прискакала к нему домой и живого места не оставила. Что-то Антону подсказывало, что по телефону в рассказ о фантастическом телепорте в гостиницу и добром водителе такси она не поверила. То «угукала» с такой интонацией будто «давай-давай, что еще мне напоешь». А потом и вовсе замолчала. Ну Антон все соки из себя выжал. Подумал: «Не хочет верить — я лоб расшибать не буду». Так они оба и замолчали на все выходные. Пашка зачем-то приходил. Бабушка в комнату постучалась, а он спящим притворился. Пашке пришлось уйти. Цель визита в сообщении не обозначил — значит, ничего серьезного. Антон вообще понять не мог, откуда у него ко всем вдруг родилось столько злобы и нетерпимости. Он как ежик пролежал в кровати все выходные. Даже на бабушку несколько раз прикрикнул. Первый раз она смолчала, второй раз уже сняла с себя фартук в рюшечку и цветочек и отстегала хорошенько внука по голой спине. Пришлось Антону перед сном припереться в бабушкину комнату и извиниться. Катерина Семеновна ему голубцов предложила, и сидели они до глубокой ночи, болтали о детстве. Как тогда, в девяностые и нулевые было хорошо и спокойно. Хотя Катерина Семеновна внесла коррективы — это Антошке было спокойно, а у них государственные перевороты, митинги пенсионеров и работяг, кругом бандиты, воры и сплошная коррупция. Таких фактов Антон, конечно, не знал. У него все ассоциации крутились вокруг кассет, игральных карт с голыми барышнями, запаха застоялой воды в колесных шинах на детской площадке, программы «Зов Джунглей» и журнала «Все звезды». Все равно было здорово вспомнить. А когда бабушка ушла спать, он еще несколько часов сидел у себя в комнате и листал старые альбомы, где мама еще была живая и счастливая, где он еще был обычным ребенком, который не знал, что такое — испытывать желание напиться так сильно, чтобы стереть множество грязи из воспоминаний.

***

Письмо пришло видимо ночью. Поздно вечером Антон возвращался от Дениса, а рано утром шлепал уже на пары. Почтовый ящик проверил оба раза — уже вошло в привычку. Кажется, бабушка должна была скоро это заметить, ведь Антон наверняка стесал свой ключ бесконечным всовыванием и высовыванием. По дороге Антон не стал ничего читать, но в универе дергался, на месте не мог усидеть. В итоге, чтобы не вызвать подозрений, сказал парням, что надо Любу найти, а сам на большой перемене скрылся в мужском туалете. Забрался на унитаз с ногами, уселся на сливной бачок и начал читать. Приветствие напугало с первых строчек. «Здравствуй… Я долго писал тебе это письмо. Не знаю, имею ли еще права вообще писать тебе. Не то что называть тебя «Тошенькой». Я не хотел, чтобы так вышло. Пойми меня правильно, злого умысла в поступке моем не было. Для тебя ведь не секрет, что я знаю, когда и куда ты ходишь. Искренне, мне не хотелось вмешиваться в твой быт, не хотелось приближать нашу встречу таким образом, но сердце мое не выдержало. Я только увидел тебя — несчастного, шатающегося, — мысли всякие в голову полезли. А если кто обидит, а меня не будет рядом? Почему твои друзья тебя оставили в ту ночь? Как же они могли не позаботиться о тебе? Тошенька, я забрал тебя у бара. Адрес твой, конечно, знал, но везти домой не решился. Пришлось фантазировать на ходу. А ты уснул так быстро. Убаюкался со мной в дороге. Нежный, мягкий. Глаз не мог отвести от тебя. Вблизи ведь ты само совершенство, а я уже и забыл, каково это. Позавидовал белой завистью тем, кто каждый день смотрит на тебя, касается. Вот и я не удержался. А ведь старался. Привел тебя, уложил в кровать, вышел и попрощался с девушкой за стойкой, чтобы обрубить все пути к возвращению. Но я вернулся…»