Письма для синей розы

Бежал Антон вон из университета, наплевав на все: на друзей, пары, невыясненные отношения. Ему так дурно стало. Хуже, чем в тот день, когда вернулся из гостиницы. Дорога казалась бесконечной. Он только и мечтал запнуться, упасть и больше не подниматься никогда. Но разум твердил: прячься и как можно скорее. Что было с его телом, пока сознание вышло из строя? Обо всем ли рассказал Каспар? Или утаил большее, чем то, о чем написал. Антону еще никогда не хотелось так сильно содрать с себя кожу. Будто на этом — всё, его тело — чужое тело. Инородное, неправильное и мерзкое. Он заперся в комнате, ничего не объясняя бабушке. Забрался под одеяло, согнулся в позу эмбриона и заскулил от ужаса. Антон хотел стереть из памяти то, что прочитал, но строчки, выверенные аккуратным каллиграфическим почерком, никуда не уходили. Они звучали, как заевшая виниловая пластинка. «Но я вернулся… Забыл в кармане карточку от двери, и подумал, что за утерю наверняка штраф назначат, а мне разве хотелось доставлять тебе еще больших неудобств? Я только лишь хотел позаботиться о тебе. Неуютно, плохо ведь спать в чужих стенах, да еще и в обуви, одежде, поэтому я раздел тебя. И задышал ты сразу ровнее… Я смотрел на твои распахнутые прекрасные губы, такие изящные и пухлые. Как волосы твои, светлее пшена, растрепались по подушке. И контуры, изгибы — они такие художественные у тебя, ангел мой. Ни одна великая скульптура не сравнится с твоим юным, мужественным телом. Я гладил твою кожу, а она была еще нежнее, чем я представлял. Мне так хотелось, сокровенный мой, запомнить каждую твою деталь. А когда пальцы коснулись бедер, я ведь сошел с ума из-за тебя. Гладил по внутренней стороне, наблюдал, как ты изгибаешься, как раскрываешься для меня. Я присел рядышком, изучая твою реакцию, как меняется мимика… Каким же волшебным ты был, когда я всего-навсего касался тебя: оглаживал бедра, грудь. Как ты зацарапал мои руки, прижимая их к себе. Ты хотел моей нежности и любви ровно так же, как хотел этого я. Тогда-то я и оступился, поцеловал тебя в теплые губы. Сил у тебя не было отвечать на этот поцелуй, но стоны, Тошенька, говорили о том, как тебе нравится, что я рядом, что я забочусь о тебе. Как же ты красиво наливался… А я ведь не верил, что это вообще возможно в твоем-то состоянии, но тело будто узнало меня. И приглашало, и желало. И я желал тебя. Делал тебе приятно руками и губами, ласкал так медленно и в то же время жадно, наблюдая, как пальцы твои впиваются в простыни. Мечтаю, чтобы ты захотел этого в сознании, не стесняясь меня, признавая, что моя любовь и забота не прошла даром, а отпечаталась на твоем сердце. Что ты готов принять от меня больше, чем то, что уже было между нами. Не думай, что я воспользовался тобой. Я бы не посмел удовлетворять свои прихоти, когда ты не получил еще и толики того, чего заслуживаешь. Эта ночь была лишь для тебя. Я все еще ощущаю твой привкус, все еще пытаюсь вплести в воспоминания твой запах. Не растерять того священного явления, что родилось между нами в ту ночь. Мой милый, мой сладкий, мой самый желанный. Я говорил, что влюблен в тебя. Но «влюбленность» — это мимолетно, как взмах крыла. Теперь убедился, что ты занял в моем сердце намного больше места, чем я рассчитывал. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. И этого не отнять у нас, мой возлюбленный. Мой смысл. Я дам тебе время осознать то, что было между нами, если ты не запомнил ни секунды из той ночи. Я не буду тебя тревожить. Только знай, что моя любовь к тебе нежна, глубока и бескорыстна. Не скрыть, я мечтаю о том, чтобы ты чувствовал то же самое, но я не смею требовать от тебя таких чувств. Ты волен отвергнуть меня, но только не обманывайся. Не позволяй страху взять тебя в плен. Вспоминай, о чем я тебе рассказал: каким страстным, горячим и возбужденным было твое тело. Ты хотел этой ночи всем нутром. Верь тому, о чем твердят сердце и душа. А они взывают ко мне. Навеки преклоняюсь перед моим будущим женихом. С любовью, только твой Каспар!» За полгода можно свести человека с ума и вверить все что угодно. Особенно, когда предмет твоего воздыхания — совсем юный, шагающий в большой мир, человек. Каспар был сумасшедшим манипулятором и великим гением. И где-то глубоко в сознании эти мысли у Антона еще прорывались наружу, не давая ему лишиться рассудка. Но мысли эти были практически ничем по сравнению с тем, что уже сотворил Каспар. А сотворил он нового Антона. Молчаливого, задумчивого и как будто не принадлежащего себе. Стресс скакал по его нервным клеткам, будто издеваясь. Перепрыгивал по нитевидным проводам и заполнял каждый внутренний орган, как смертельный вирус. Антон поверил, что его тело — не его. Оно теперь принадлежало Каспару и было испорчено.

***

Антон думал, что больше никогда не сможет выйти из дома, но уже на следующее утро почувствовал себя небезнадежно пропавшим. Несмотря на объективную слабость, он умылся, позавтракал с бабушкой под ее пристальным взглядом. — Антошенька… миленький, не могу на тебя смотреть такого. Поделись с бабушкой, что у тебя стряслось? Может, могу чем подсобить? — так и не коснувшись своих пышных оладушек, тихонько сказала старушка. — Ба, да в порядке я. Не смотри на меня так. Антон подорвался с места, не опустошив тарелку, хлебнул чаю и двинулся в коридор собираться. Уже в закрывающуюся красную дерматиновую дверь он неловко бросил свое «спасибо». Здорово, что одногруппником Антона стал один лишь Стас, иначе трех пар беспокойных глаз он бы не выдержал. Еще и Люба подходила на перемене. Он сухо поздоровался. Когда девушка попыталась приобнять, Антон тут же поднялся с подоконника и бросил ей, что надо успеть еще лекцию списать. Может, он и не был святым, может, заглядывался на других девушек, но всерьез подумать о том, чтобы изменить Любе — никогда. Однако решение было принято за него, и все, что оставалось — тратить себя на испепеляющие мысли о том, как повернуть назад, как оказаться в той точке, где он не грязное использованное существо. Смотреть в глаза девушке, которую Антон любил со всей нежностью, было, по его мнению, за гранью лицемерия. Кажется, большей мразью считать себя уже было невозможно, но он покорял горизонты — родная бабушка, возлюбленная и лучшие друзья остались за бортом Антошиных переживаний. Парни, конечно, мозгу ему не трахали, в отличие от Любиных эсэмэсок, но и затеряться не позволяли. Вечно Антон искал причину, чтобы уйти, а за ним плелся обязательно либо Денис, потому что «мне, кстати, тоже в эту сторону», либо Пашка, потому что «мне, кстати, как раз в спортивный корпус», либо Стасик по понятным причинам — одна группа, куда ты, туда и я. Через полторы недели вереницы охуительной Антоновой игры в недотрогу, первой сдалась Люба. Она сказала, что не понимает и не заслуживает таких перемен в его настроении. Добавила еще по делу, что отношения без разговоров — пустая трата времени. Иронично, что Антон в этот момент подумал: куда же ты смотрела еще в начале наших отношений, когда я начал скрывать от тебя всякое дерьмо. И за эти мысли он хотел сам себя придушить. Ее вины здесь уж точно не было. Антон листал Любины новые фотки в соцсетях, изучал, какова на первый взгляд эта жизнь «после Антона» и пришел к разумному и логическому выводу: нормальная. Все те, кто был ему дорог, жили дальше нормально. Скрудж, наконец, поменял аватарку впервые за два года. Правда шило на мыло — опять его поймали местные «папарацци» на финале какого-то матча. Видимо, это было важное событие, раз он решился на такой большой шаг. Сердюк совсем заслюнявился: репостил всякие стремные бумеранги от Ники, где они то носиками трутся, то макаронину одну на двоих засасывают. Такой моветон, Антоха глаза закатил. В душе́. На деле он все это дело рассматривал пустым и пьяным взглядом. Стасик успел побывать на каком-то странном сборище. Там мужики, переодетые в баб, горланили в микрофон (нет, только открывали рот) попсовые песенки. И Стасик, похоже, был все-таки в настоящих отношениях. Какой-то идеально выбритый крендель в такой же модной, как у Стасика, одежде начал мелькать на фотках все чаще. Через два месяца должна была начаться сессия, а Антон вообще забыл, что когда-то пытался прилежно учиться. Он то просыпал, то забывал, то не хотел. И если в начале он старался хотя бы у Стаса списывать, то в итоге обленился в край. Все, что его интересовало — прийти домой и зарубиться во что-нибудь кровавое и беспощадное до утра. Сначала он боялся шастасть по ночам на улице, а потом окончательно положил болт. Ну что с ним станется? Он и так считал себя на пятьдесят процентов просроченным. Каспар мог появиться в любую секунду и взять то, что Антону больше не принадлежало — жизнь. Ну, за что боролся, на то и напоролся. Он сидел на детской площадке. Время близилось к утру, а сна ни в одном глазу. Антон допивал дешевую газировку и пялился на небо, забравшись на лавку на корточках. Пиво не зашло — теперь требовалось что-то крепче, чтобы растоптать воспоминания и мысли. Но денег тоже особо не было. В самом разгаре был апрель, Антон сидел в тонкой куртке, не понимая: то ли действительно не холодно, то ли у него вообще начисто отбило чувствительность. Когда лавочка прогнулась под чьим-то весом, Антон замер. Мурашки пронеслись по позвоночнику в штаны. Оборачиваться не хотелось — он и так все прекрасно понимал. — Здравствуй, Антон, — устало, низко и как-то даже расстроенно произнес незнакомец, нагло нарушивший покой чужого человека. Антон не ответил. Опустил голову и незаметно начал считать вдохи и выдохи, чтобы успокоить сердце и включить думалку. Какая была вероятность, что убежать получится? Мог ли мужик прямо сейчас наставить на него какое оружие: полоснуть или подстрелить? Глубокий анализ прервал собеседник, отвечающий сразу на все вопросы. — Не бойся только, хорошо? Я не за тем пришел, о чем ты там уже успел подумать. — А зачем тогда еще? — вырвалось злобно у Антона. Посмотреть на своего маньяка он так и не решился. Ну увидит сейчас его внешность, и что тогда? Шанса на выживание себе не оставит. — Я скучаю по тебе, Тошенька… Как и ты, по всей видимости. Ночами не могу спать нормально. На письма ты снова не отвечаешь, выбора совсем не оставляешь, все планы мои рушишь. — Ну сорри, — пожал плечами Антон и стиснул ноги с лавочки, чтобы не сидеть шпаной безнравственной рядом с Каспаром-интеллигентом. — Подумал, какая уже разница, все равно грохнешь меня: отвечу я тебе или нет. — То-о-ошенька, — низко заскулил мужик и подсел ближе. Антон напрягся. Боковым зрением уловил ладонь, лежащую между ними. И ничего в ней не было такого особенного — ладонь, как ладонь. Ничего намекающего, что принадлежит она маньяку или убийце. А вот голос у Каспара был симпатичным. Если так можно сказать о голосе. Шипел упоительно на букве «ш» и в целом был спокойным, мягким и низким. Был бы Антон в других отношениях с этим мужчиной, сказал бы даже, что баюкающим. — Что за глупости ты такие говоришь? Мы с тобой сколько друг друга знаем, я хоть раз посягал на твою безопасность? Тошенька… Я без тебя правда не могу никак. Ты же видишь, что делаешь со мной? Я пришел. К тебе. Даже маску сниму, не надо меня бояться только. Каспар зашевелился рядом, а Антон наоборот притих. На уловки он решил не покупаться и не смотреть в чужие глаза. Хоть что-то да должно было быть под его контролем. Однако Каспару этот план оказался не по душе. Мужчина протянул свои теплые пальцы к подбородку Антона так неожиданно, а затем мягко повернул к себе. Тут-то они и встретились впервые. Из-под темного козырька смотрел на него и правда не такой уж дядька. Лет тридцать пять ему было на вид. Глаза светлые, глубоко посаженные. Ухоженная растительность на лице. Маленький, но толстый шрам пересекал часть верхней губы, из-за чего прерывались темные усы. На шее висела крупная цепь, а одет он был в черную вельветовую куртку, футболку и джинсы. Обычный мужик — таких по улице толпы ходили. И как теперь, подумал Антон, жить в мире, где любой из толпы может оказаться головорезом. Затянулось это касание, которому он не успел дать отчет. Антон скинул чужую руку со своего подбородка и отсел еще подальше, опуская взгляд в пол. Руки его впились в деревянную рейку лавочки. Рядом послышался лишь мягкий хохот. — Что? — фыркнул Антон. — Зачем ты пришел сюда? Зачем лицо мне свое показал, а если я в полицию прям щас дерну? — Не дернешь, — лучезарно улыбнулся мужчина. — Мы с тобой все это уже проходили. Если бы правда хотел меня посадить, давно бы уже сделал. Поводов было масса. Какие признания у тебя на руках, Тошенька? Но ты просто понимаешь меня и не хочешь на самом деле, чтобы я исчез из твоей жизни. Холодеющая рука Антона укрылась в чужое тепло. Каспар ласково провел пальцами по его костяшкам, потом легонько побарабанил по ним, чтобы Антон расслабился. А когда тот смягчил хватку, в которой оказалась лавочка, мужчина сплел их пальцы. У Антона все внутри перевернулось. Этот человек принес ему столько горя и разрухи. Он лишился своей прежней беззаботной жизни из-за него, лишился даже возможности смотреть на свое тело без отвращения. Чувство неправильности закипало в груди, но он почему-то не одернул руку. Пялился на то, как они, словно два скрывающихся влюбленных, украдкой тискаются в ночи. Но Антону тепло было. И не хотелось вообще прекращать. — Блять, — подорвался он резко с лавочки и сунул пальцы в растрепанные светлые волосы, — ты… ты… ты как это делаешь? Я… я не хочу! Ты меня использовал, ты же… блять. Да я из-за тебя даже с девушкой не могу со своей… Ты… Слезы полились из глаз Антона. Видимо рухнула его маскулинная плотина, что не позволяла плакать долгие годы. После того как он получил то самое письмо, исполосовавшее его душу, заставившее почувствовать себя грязным, изнасилованным, он почти привык к потере контроля над слезами. Он тараторил и трясся весь, как осиновый листочек, и смотрел на сдвинутые грустные брови. Каспар поднялся и резко вжал в себя Антона. Тот сопротивлялся. Пытался колотить твердое тело, отталкивать от себя, но все без толку. Это на лавочке он разницы не понял, а на деле мужик оказался выше, плечистее и крупнее. В итоге Антон просто сдался и превратился в склизкий лизун в его руках. Каспар держал крепко, дышал в висок и успевал гладить по голове, успокаивая. Антон уперся лбом в мягкую куртку и проплакал не понять сколько времени. Как же тяжело было осознавать, ощущать, что все твои внутренности и инстинкты льнут к жестокому и страшному человеку. Каспар не был спасителем, он разрушал, но почему сердце и душа Антона, как и предвещал его обожатель, так жадно тянулись к нему? Что хорошего в нем вообще было? — Прости меня, Тошенька… Прости меня, пожалуйста. Я не должен был трогать тебя. Надо было дождаться, когда сам попросишь, слышишь? Каспар усадил их на лавочку, предусмотрительно оглядевшись по сторонам, и только тогда взял лицо Антона в свои ладони. Он выглядел таким задумчивым, почти серым, как угрюмая туча. Теплые сухие пальцы утирали слезные дорожки, пока Антон всхлипывал и настырно закрывал глаза. — Я тебя напугал, заставил плохо себя почувствовать, но, Тошенька, я ничего не делал из-за злого умысла. Ты это понимаешь? Хотел, чтобы тебе только было хорошо и спокойно, — он продолжал оглаживать лицо Антона, поправлять сбившиеся прядки. — Ну, мой мальчик… Иди сюда. Антон снова оказался втянут в объятия. Губы Каспара легонько поцеловали в висок, а затем двинулись к уху. — Теперь будешь решать ты и только ты, хорошо? Вот как скажешь, так и будет. Я ради тебя на все готов. Буду ждать тебя. Буду писать тебе. Наконец, Каспар отодвинулся. Отсел подальше, ведь, несмотря на ночь, какие-нибудь пьяницы или беспризорники могли запросто шляться по темным улицам. Антон снова опустил взгляд. Каспар больше ничего не говорил, лишь невесомо гладил руку Антона и смотрел на него. На улице стало прохладнее, Антон шмыгнул носом и вжался в куртку. Они просидели молча, пока костяшки окончательно не продрогли, а затем Каспар поднялся. Встал напротив Антона, как-то неуверенно повертелся по сторонам и в итоге сел на корточки у самых коленей. — Мне пора возвращаться, но ты можешь мне пообещать, что будешь умницей? — Каспар потерся подбородком о чужое колено. — В смысле? — сонно и устало спросил Антон. — Не будешь больше загонять себя в угол и заставлять не чувствовать того, что чувствуешь. Ты ведь единственный у меня, любимый, красивый такой, — он по-щенячьи уставился в глаза, продолжая тереться подбородком. — Хватит так говорить, это все неправда. Ты же… «Мужик», — хотел сказать Антон, но вовремя опомнился, что Стасика, например, этот факт хуже не сделал. И пока он не видел, а лишь слышал об убийствах, он мог в них просто не верить. Ведь с таким обожанием даже Люба на него не смотрела. По-своему влюбленно, но не так, словно только один Антон в этом мире и существует. Может, он сам себе придумал, что есть что-то зазорное в их чувствах. «Ох, как!» — подловил себя Антон. — «Уже в «их» чувствах, а не только нездоровых и отвратительных чувствах Каспара». Мужчина потянулся к губам и большим пальцем огладил их, продолжая смотреть на Антона. Лишь от этого жеста в груди разлилось нечто, что лавой двинулось к низу живота. Антон сглотнул. Каспар придвинулся ближе и потянул за подбородок. Легонько, лишь проверяя, захочет ли Антон того же. Когда Каспар попрощался и скрылся в темноте улиц, Антон так и не двинулся с места. Он продолжал теребить свои губы, ощущая на них фантомный поцелуй. И ласковый, и жадный одновременно.