Письма для синей розы

Несносно жаркий август вытряхивал из тела Антона всю жидкость. Люба давилась третьим мороженым. По лицу было видно, как она зеленеет от вкуса пломбира, но продолжает вталкивать в себя его, лишь бы хоть немного остудиться. — Я отказываюсь смотреть на твою блевотню в случае чего, — предупредительно выставив ладони, хохотнул Антон. — Мы бы могли залезть в воду, но ты сыкло, — возмутилась она в ответ, но все же решила выбросить в урну почти половину стаканчика. — Мы бы могли покайфовать у тебя дома под кондиционером, но ты тоже. Зря бросил такую глупость. Знал же, что рано еще шутить. Родители Любы ситуации всей не знали, а Люба и не могла рассказать, поэтому послушно выполняла приказ: «Чтобы этого гондона на пороге нашего дома не было». Такую грубость Антон считал заслуженной — Люба несколько месяцев ходила разбитой и притаскивалась домой пьяная вусмерть. Родители прощали все, потому что любили. Но Антону простить не смогли. Даже когда дочь пришла с повинной: «Мы с Антоном поговорили и решили остаться друзьями. Временно или нет — не знаю». Меньше всего Антону хотелось ввязывать девушку, к которой он еще хранил теплые чувства, в собственную катавасию, но Стасик принял решение за него. Так, однажды вечером, выходя из здания, в котором проходили консультации психотерапевта, он наткнулся на Любу. Она смотрела сочувственно, с пониманием, протянула две бутылки пива и прошептала: «Можно я буду рядом, пока ты не разгребешь это дерьмо? Как друг». И Антон без сомнения согласился. Девушка хмуро собрала брови и уставилась себе под ноги. — Сорри, не в тему было. — Да нет, все нормально. Просто… видимо я и правда сыкло. Могла бы и настоять. Я же не трахаться тебя привожу, а… просто как друга. Мало ли чего между нами произошло. — Люб, не парься, правда, — Антон остановился и зацепил Любу за запястье, чтобы она притормозила. Нежно провел пальцами по мягкой коже и улыбнулся. — Все наладится. Суд уже в эту пятницу. Девушка лишь тяжело вздохнула. Ее плечи подкинулись кверху, а затем она переплела их с Антоном пальцы и потянула дальше по набережной. Исключительно по-дружески. — Думаешь, ему накинут срок? Столько мурыжили… — Ну... пока нашли доказательства — на это же время надо, — задумчиво сказал Антон, поглаживая уставшую шею. — Хорошо, что смогли усадить за Мишу. При обыске дома нашли ж его кулон. От Глеба он тоже зачем-то сохранил складной ножичек с инициалами бати. Так и впаяли. А вот остальные останутся неизвестными… и этот мудила не сознается. — Жутко… — шепотом выдохнула девушка. — А что по поводу тебя? — Надеюсь, что припишут хотя бы лишний годик. Да что угодно, лишь бы он сел на подольше…

***

И без того нервное состояние утрировало внешнее убранство здания суда. В августе во всех гражданских учреждениях, которые Антону посчастливилось посетить, была сказочная жара. Кондиционеры, вентиляторы — нет, такого заурядные выцветшие кабинеты не видали. Зато городской суд — вот, где стояла холодрыга, как в морге. Достаточно символично для места, в котором панихидный голос приговаривал людей к бесконечно долгим разлукам с солнцем. Антон теребил галстук, который одолжил Стас, совершенно не понимая, к чему был весь этот цирк с официозом, если даже адвокат Каспара, стоящий поодаль, надел на слушание обычную белоснежную футболку-поло. Он старался не смотреть по сторонам, не прислушиваться, хотя особо не к чему было — не только холод стоял могильный в коридорах, а еще и тишина. Антон успевал разве что расписаться тут, здесь; потормозить там; пройти сюда. И всю дорогу его сопровождали верные друзья — Денис, Пашка и Стас. Такие же нервные, но мужественно сохраняющие спокойствие хотя бы на лицах. Прошел месяц с тех пор, как Антон последний раз видел Каспара. Он выступал свидетелем по делу об убийстве двоих студентов. Тогда многого не требовалось: рассказать суду, что Антон был тем человеком, кто получил признания, но не воспринял их всерьез. Кажется, следователь Кравцова пролила семь потов, пытаясь успокоить Антона и объяснить, что в Конституции нет наказания за сокрытие убийств. Вот если бы он умолчал о терроризме — другое дело, а смерти людей — да кому они вообще интересны. Антон держался до последнего и не вытаскивал из Кравцовой информацию по делу Каспара. Хотя любопытство отзывалось зудом по всему телу. В итоге он сдался, и тогда открылась страшная правда: Каспар, мужчина, который признавался Антону в любви до гробовой доски, был из «оборотней». Тем, кто обладал высоким интеллектом, продумывал каждый шаг и характеризовался у знакомых как исключительно воспитанный, добропорядочный и хозяйственный. — И как он выслеживал этих парней? — решился спросить однажды Пашка, покусывая щеки изнутри. Его нервозность виднелась за версту. Все четверо притихли на маленькой Антошиной кухне, и ему потребовалось сделать несколько крупных глотков пива, чтобы отворить эти врата мучительной правды. — Устраивался работать в универы на КПП… Два-три дня стажировки, а потом говорил, типа, не его тема. Кто запоминает сливающихся? Там текучка — пиздец, — тяжело вздохнул Антон. — Зато успевал тормознуть тех, кто подходил под описание грустненького, гееподобного мальчика. Проверял студенческий — так и узнавал данные. А дальше слежка. — И как он умудрялся следить и в домах, и в подъездах? — фыркнул Стас, пытаясь сложить два на два. — Он до трудового договора не доходил никогда в охране, и никто не догадывался, что официально он лет восемь работал оператором в каком-то там хрéновом центре хранения данных. — Че это за херня еще такая? Антон это Пашкино выражение лица сразу узнал. У него, в отражении оконного стекла в кабинете следователя, было такое же. Живешь и даже не задумываешься, что кто-то заправляет всеми городскими и частными камерами. А Каспар заправлял. Точнее, пользовался служебным положением. Ну а кто бы отследил и наказал за это? Вот мужик и обеспечил себе круглосуточный доступ в любую дырку их портового городишки. Складненько, умно, великолепно! Аж кровь в сосудах густела. Но вот чего Антон не знал, так это окончательный приговор, который оказался приправлен прилично скошенным сроком за психические отклонения Каспара. Антон с этим дерьмом только должен был столкнуться. В коридоре толпились люди с массивными камерами и микрофонами, напоминающими облезлых ворон. И с весьма суетливыми глазками. Антон так на месте и застыл. — Голову опусти и на вопросы не отвечай, — заметив чужую растерянность, пробормотал подоспевший государственный обвинитель с золотыми часами на запястье и безбожно щелкающий жвачкой. Антон в целом был рад, что его интересы представлял кто-то уверенный в себе и с «крутыми судебными кейсами» — так мама Стаса сказала, — но иногда казалось, что мужчина, возрастом едва за сорок, перегибал палку со своим важным видом. Тем не менее Антон обернулся на друзей. Все четверо кивнули друг другу и двинулись в зал заседаний. Каспара должны были привести предпоследним, перед судьей, поэтому Антон жадно хватался за минуты, оставшиеся без цепких глаз. — Ты в порядке? Водички? За руку подержать? — пытался нелепо отшутиться Стас, и хотя Антону не было смешно, он все равно истерично хохотнул. Пресса загудела в коридоре, Антон сглотнул пустыню Сахара в глотке и сунул вспотевшие ладони под бедра. Сердце забилось чаще. Казалось, что за эти месяцы в терапии он обзавелся некими храбростью и хладнокровностью перед мужчиной, который влюбил в себя, едва не сломал жизнь и психику. Но как только решетки заскрипели, а на периферии замаячила полицейская форма, все отточенное куда-то провалилось. «Не смотри на него только, ладно?», — предупредил шепот, но было уже слишком поздно. Они столкнулись хлестко, неожиданно, и Антон не смог уберечься от зрелища. Теплая, почти умиротворенная улыбка красовалась на лице мужчины. Каспар был гладко выбрит, даже шрамик оказался незаметен, и чрезвычайно коротко подстрижен. Только лишь эти детали намекали на то, что он томился в заключении долгие месяцы. Хотя рубашка выглядела опрятной и свежей. Будто после суда он планировал скинуть кандалы и пригласить Антона отпраздновать в ресторанчике. «Я скучал», — пробормотали губы слишком внятно. Антона обдало волной стрессового жара. Повезло, что в этот момент в помещение влетела миниатюрная дамочка и командным голосом произнесла: «Встать». Антон, к слову, ожидал чего-то вроде: «Всем встать, суд идет», но они были не в киношке. А жаль. Дальнейшее действо казалось ему потехой над неусидчивыми. На прошлом слушание он заскочил как свидетель и после дачи показаний был выпущен из зала суда. Теперь же ему пришлось выслушивать вступительную часть, которая, по всей видимости, должна была надавить на слезные железы находящихся. Однако на Антона она произвела обратный эффект. «Насилие — это не просто умышленный способ совершения преступления. Это шрам, который юному, неокрепшему человеку вывести будет очень сложно в течение всей жизни». Если бы Антон знал, что прокуроры занимаются написанием подобных басен для судьи, сам бы предложил накидать пару панчей. — … Предлагаю суду признать Раткевича Алексея Валерьевича виновным в совершении преступления по части первой, статьи сто тридцать второй «Насильственные действия сексуального характера», а также по части первой, статьи сто тридцать седьмой «Нарушение неприкосновенности частной жизни», и назначить ему наказание в виде лишения свободы сроком четыре года и восемь месяцев… Это все, что успел уловить Антон после того, как обвинитель закончил с лирикой и перешел на факты, больно врезающиеся ледниками в душевные раны, которые и правда были не так уж качественно залатаны. Тогда Антон сам вытащил руку из-под бедра, обтер о черные штаны и незаметно протянул Стасу. Тот стиснул трясущиеся пальцы в обеих ладонях. Следователь Кравцова предупреждала, что Антона могут изводить странными и неприятными вопросами, но на деле все оказалось гораздо хуже. Защита Каспара наседала совершенно не по-государственным ленивым стандартам. — Антон Сергеевич, то есть вы подтверждаете, что первая встреча состоялась именно по вашей инициативе, верно? Алексей Валерьевич дал вам возможность связаться с ним и попросить о первой встрече, и сделали вы это в ближайшие сутки, так? — Так, но… первая встреча… — Хорошо, тогда расскажите в деталях, что вы помните из ночи двенадцатого апреля? Начните, пожалуйста, с того момента, как обвиняемый заехал за вами на машине. — Ну… он заехал, — Антон сглотнул и поправил галстук, стараясь смотреть себе под ноги, — он подарил цветы, потом мы поехали к нему. А дальше… ну я был напуган, он сразу предложил… э-э-э… интимную связь. Я… я помню, что спросил можно ли как-то без этого обойтись, но он настоял… — Поясните, что значит настоял? Он вам угрожал, принуждал или вел себя агрессивно? — Да вроде нет… просто говорил все эти вещи… что я, ну… что я хочу, просто боюсь. Я… — голова шла кругом от неуютного, будто насмехающегося тона защитника. Горло раздирало сухостью, хотелось вырвать душащий галстук с корнем, а в идеале — убежать из этого гребаного места. Еще несколько минут напряга, и за Антона вступился прокурор. Ядовитым, но сдержанным голосом произнес: «Давление на потерпевшего». Приплюснутый к полу мужчинка в футболке-поло сбавил обороты, но не перестал задавать вопросы, которые выставляли Антона каким-то, не вовремя струсившим, любителем экспериментов. — Антон Сергеевич, вы все-таки взрослый человек, который должен понимать принципы активного согласия. Как по вашему, если вы приняли решение молчать о боли и дискомфорте, мог ли подсудимый, который был влюблен в вас и был уверен, что это взаимно, расшифровать ваше молчание как отказ от сексуальной связи? — О-о-он, блин, видел, что я плачу! — возмутился Антон. Голос становился тонким, надрывным, слезный ком переступал порог глотки. Он глянул на государственного обвинителя, в поисках поддержки, но тот лишь указал рукой видимо на уровень звука. Слишком экспрессивно. — Вы… вы меня простите, но следующим утром, когда… когда терпеть уже стало невыносимо, я говорил ему, что мне больно! Я говорил! — Антон жалобно глянул на судью. — И он так говорит… Это вообще не первая встреча! Первая встреча была, когда он увез меня в гостиницу, а я был без сознания. Да я был пьяный и в отключке! А он… он же просто… блин. Не выдержав такого наплыва страстей, возвращаясь в воспоминания, которых у Антона никогда не было, но которые идеально были описаны в письмах, он уронил слезы на выглаженную рубашку. Ведь именно тогда он спятил. В прямом смысле потерял сон и рассудок. Как можно было поверить, что пока ты спал, кто-то пользовался твоим телом, как собственностью? Трогал, целовал, гладил… и заставил кончить. — Пожалуйста, не надо с ним так… — послышался знакомый голос, и Антон вынырнул из плена собственных ладоней. Каспар глядел на него, едва сдерживая слезы. Прилип к решетке и умолял своего же адвоката о сдержанности. Чтобы не ранили «его Тошеньку». И Антон не знал, как на это реагировать. Пока судья призывал к порядку задержанного, Антон терялся в гамме ощущений. Его посадили обратно в зал. Прокурор лепетал, что Антон проходит восстановление у психотерапевта, что ему все еще сложно даются оценочные суждения, так как все факты говорили о «стокгольмском синдроме при вспышке сексуального насилия». И хоть официально это диагнозом не считалось, все же серьезно мешало рациональному мышлению. Антона поднимали еще несколько раз. Второй раз, приняв успокоительное, он отвечал спокойнее, старался по возможности поправлять шкурного защитника Каспара. Но если бы не прокурор с «крутыми судебными кейсами», он бы этот час просто не вынес. Честно признаться, Антон не запомнил, что говорил на финальном слове. Зато отголоски Каспара, именно Каспара, ведь он не знал этого Алексея Валерьевича, еще долго всплывали и во снах, и в неожиданных воспоминаниях, заставляющих замереть и чуть ли не задохнуться от страха. — Уважаемый суд, участники процесса, я знаю, как выгляжу в ваших глазах — взрослый больной мужик, воспользовавшийся молодым мальчиком. Но это не так… — он тяжело вздохнул и, по ощущениям, обернулся на Антона, но тот не поднял глаза. — Я… влюбился в тебя в тот самый майский холодный день. Пусть, любовь между двумя мужчинами порицается в нашем обществе, но ничего больного в ней не было. Я был очарован. Ты напомнил мне человека, которого я любил много лет назад, но которого у меня несправедливо отобрали. И только лишь внешне, потому что, когда пошли письма, я увидел тебя настоящего. Дерзкого, мудрого, заботливого, нежного. Самого нежного. Не могу примириться с мыслью, что твоя взаимность была вызвана… — он снова тяжело вздохнул, а после его голос — искренний или нет — превратился в ржавый металл, — всеми этими ужасными словами, которые сегодня зачитывал уважаемый прокурор. Тошенька, я видел твои глаза… Я чувствовал твои поцелуи. Прости, что говорю это во всеуслышание. Наверняка, тебе очень стыдно принимать эту часть себя, но… это ты. И ты не должен стыдиться своих чувств. У меня впереди много лет заключения, это уже не новость… и сегодня я получу еще больше за любовь к тебе. Но я приму все, слышишь? Может, это время расставит все на свои места. Может, после этого ты вернешься ко мне и скажешь: «Я тогда испугался, наделал глупостей, но теперь хочу быть с тобой». Помнишь, я говорил, что буду всегда тебя любить? Это правда. Ты особенный для меня. И я прощу тебе все. Лишь бы снова почувствовать, как ты крепко меня обнимаешь. У меня все, Ваша честь. — Ой, муди-и-ила… — не удержался Пашка, стискивая зубы друг о друга. Достаточно тихо сказал, но до судьи все же долетело. Он бросил строгий взгляд, но отвлекаться на это не стал. Судья удалился для вынесения приговора. Антон, хоть это было вовсе не обязательно, выскочил из помещения, кинув друзьям: «Мне надо в туалет. Одному». Один он и побрел по коридору. Точнее, побежал, устремляясь вниз по лестнице, отбившись от микрофонов-воронов и журналистов-стервятников. Глупо, но хотелось переждать в закутке, который по стилистике не напоминал бы ему этот псевдоморг. «Осталось чуть-чуть», — напоминал себе Антон, но это не помогало. Найдя посредственную уборную, которая походила на школьный сортир, он тщательно вымыл лицо ледяной водой, поглазел на бледно-зеленую кожу в отражении, на короткую стрижку, которая все еще была непривычна и делала лицо грубоватым, более мужественным. Это был и он, и не он одновременно. — «Я все это написал, чтобы вы поняли, как я стал тем, кем стал», — послышался добрый, тихий голос. Когда Антон обернулся, стремительнее, чем хотелось, Стас стоял позади него, облокачиваясь на хлипкий дверной косяк, спрятав руки в карманах брюк. — «Вот только я уже не он, потому что тому, кто я теперь, очень важно, чтобы на него больше никак не влияло, то что превратило его в него нынешнего». — Замудрил, — хохотнул Антон, отталкиваясь от раковины и размахивая ладонями, чтобы они поскорее обсохли. — Откуда сие творчество, Ганди? — Неважно. Я к тому, что… Не знаю, как правильнее объяснить. Просто… пройдет пять лет, и у тебя будет другая жизнь. Это не значит, что ты забудешь и станешь собой. Скорее всего — нет. И то, и другое — нет, понимаешь? Антон кивнул, упираясь взглядом в забрызганную водой плитку. Это было непривычно — слышать такие тирады от Стаса. Он, скорее, был тем человеком, который должен был вопить и рассуждать, какой гондон этот обоссаный защитник. Но не только Антон перестал быть собой прошлым. Они все — Денис, который и так брал ответственность за троих бесоебных друзей, но во время следствия еще серьезнее таскался с Антоном, ставя на паузу собственную жизнь. Пашка, который в эти месяцы научился извиняться, если перегибал палку с агрессией. А еще он был самым отвлекающим из всех — уставал на тренировках по футболу, но все равно после них вытаскивал Антона из дома и заставлял гонять мяч, подтягиваться, бегать по стадиону и выбивать дурь из хиленького тельца (не хилее Стасика, но все же). Ну и сам Стасик… Он, кажется, отпустил Пашу окончательно и заключил с Антоном пари: как только завершится возня с судами, как только друг почувствует себя в безопасности, Стас примет предложение родителей и переберется в Марсель. Тот, что во Франции. И в этот момент, крепко вжатый в чужие нежные объятия, кутающие в цветочный парфюм, Антон ощутил это острее, чем прежде. Вот, о чем он должен был думать: восстановиться и не потерять парней. Ведь такая дружба способна затмить любые раны на сердце. Они вернулись в зал заседания многим бодрее. Правда, настроение все равно удалось подпортить. Стас прошмыгнул к беспокойным Паше и Денису, заунывно бормочущим: «Ну наконец-то», а Антон… он затормозил на середине затертого линолеума. — Тошенька… — шепнул Каспар. — Алексей Валерьевич, вам нельзя! — рявкнул защитник, пренебрежительно глядя на Антона. — Я люблю тебя. А ты любишь меня. Мы же оба это знаем… — игнорируя протесты, ласково, но так убежденно, произнес мужчина. — Вы слышите, что я вам говорю?.. Вместе с защитником на фоне слышались и голоса друзей, и голос прокурора. Но Антон все равно обернулся на Каспара. Они смотрели друг на друга, казалось, целую вечность, но на деле не так долго, чтобы раззадорить обе стороны — защиту и обвинение. Антон вглядывался в светлые глаза, но не видел больше в них нежности. В каждом закоулке кожи скрывалось что-то необъяснимо отталкивающее. Как же так случилось, что Антону когда-то хотелось его целовать? Насколько он был в те дни безумным? — Я тебя ненавижу, — искренне произнес Антон. — Нет, нет… Тош, не верь им, пожалуйста, — он словно несмышленый щенок склонил голову набок, и лицо покорежили морщинки не по возрасту. — Они все… они не знают. — Зато я знаю. И никогда не прощу. Хотелось казаться сильным и уверенным в своих словах, но тело выдавало обратное. Ему было до ужаса страшно. Хорошо, что это заметили только Паша и Стас, между которых втиснулся Антон. Стас снова сгреб руки Антона, но в этот раз он не позволил. Наклонился к уху и шепнул: «Этот уебок в защите думает, что я шлюха». В другой день Стаса, наверное, оскорбило бы это, ведь подразумевалось, что если Антон мог быть геем, то для воздыхателей традиционных скрепов это означало не какой-нибудь «счастливый»,⁣ а именно «грязная содомская шлюха». Но Стас прекрасно понял. Наверняка, все присутствующие в зале ощутили, сколько бурлящей предвзятости болталось в этом мужике. Снова молнией пронеслась помощница со своим рядовым: «Встать». Нет, ну неужели никто в России не говорил: «Всем встать, суд идет»? Антону было до ужаса любопытно. Ровно до того момента, пока он не решил, что изучать этот вопрос больше не готов. Никогда в жизни. Невероятно длинная, монотонная, раздражительная речь судьи заставляла Антона подпрыгивать каждый раз, когда оборот, казалось, съезжал к «суд приговаривает», но… пришлось подождать целых двадцать минут. Кажется, когда весь Уголовный Кодекс был перечислен, и когда все присутствующие тихонько закемарили, началось то самое. Суд учел психические отклонения. Антон впервые услышал, что у Каспара было посттравматическое стрессовое расстройство, причем больше десяти лет. Учли и активную помощь следствию, но на этом все. Приплюснутый и неприятный защитник нахмурил потный лоб, когда услышал, что его мантры про активное согласие никому не зашли. Каспара, точнее, Алексея Валерьевича Раткевича, приговорили к трем годам лишения свободы, которые приплюсовались к семи по первому делу. Антон был свободен. Он вздохнул так глубоко, что закружилась голова.

***

— Хорошо выглядишь, — хмыкнула следователь Кравцова, когда увидела Антона на пороге своего кабинета. Антону потребовалось еще пара месяцев, чтобы прийти в участок и поблагодарить женщину, которая возилась с ним не долгие, но невероятно тяжелые месяцы. Светлая челка свалилась на глаза, когда женщина подпрыгнула со стула. Безмолвно и ошарашено она уставилась на букет белых хризантем, которые тот неловко сжимал в руке. — Ну даешь, ловелас, — хохотнула она с хрипотцой, — надеюсь, это не предложение руки и сердца, потому что я, Антошка, занята уже. — Нет, это последствия стокгольмского синдрома, — ухмыльнулся он, и Кравцова закатила глаза. Непривычно было получить предложение о чашечке чая. Теперь этот уютный, но все еще такой «ментовский» кабинет не наводил на воспоминания о том времени, когда он глотал чай литрами. Лавандовый. Кравцова говорила, что всегда пополняет запасы, потому что нервишки не железные даже у следователей. И все-таки Антону не удалось скрыть, что пришел он с корыстными целями. Он долго обдумывал — хочет знать или нет. В итоге принял решение, что картина в голове должна была сложиться. Только тогда, казалось, он смог бы отпустить и двинуться дальше. — Рехнулся что ли? Ты хочешь все результаты в унитаз смыть? Нет-нет, даже не проси! — Госпожа следователь… ну, пожалуйста! — вскинув прижатые ладошки, взмолился Антон. — Ничего я не смою в унитаз… Клянусь. И связи у меня с этим козлом нет. Ну вы же сами добились, чтобы мой адрес и всех моих знакомых был исключен из его реестра. Я не напишу ему — он не напишет мне. Я просто… не знаю, просто хочу понять, что сделало его таким. И под «таким» Антон далеко не сексуальную ориентацию подразумевал. — Сам ты «госпожа», балбес, — недовольно покачала головой Кравцова, но Антон знал, что в этом тоне лишь забота. Искренняя. Когда женщина впервые узнала, что парнишка уже обращался за помощью, но его послали на все четыре стороны, отогнала от него других коршунов и выбила у начальства единоличное ведение дела. — Я рада, что ты теперь такой неугомонный, но… Антон… — Я не боюсь. Пожалуйста. Расскажите все. И Кравцова рассказала. История слома личности Каспара произошла, когда Антоша познавал азы этой замысловатой жизни. Ему было года три. Каспару… нет, на тот момент просто Лёше — не больше восемнадцати. Мальчик рос в обычной такой семье, пережившей кризис девяностых и становление нулевых, и эта обычная семья готова была ко всему, да только не к влюбленности сына в мальчика. Все это, со слов Каспара, и после тщательной проверки, было зафиксировано в деле. Мол, доказывало, что Раткевич, цитата: «Перенес посттравматическое стрессовое расстройство, которое вызвало психологическое отклонение, а именно синдром помрачения сознания». Еще одно расстройство, за которое в психушку не упекли, но предписали пилюли и встречи с психотерапевтом. Заключение эксперта говорило, что в момент убийств, он не давал отчет своим действиям, не мог мыслить здраво. Верилось Антону, конечно, с трудом. Он убивал студентов, выдавая все за суицид, потому что именно так отец расквитался с его любимым человеком. Прямо на глазах рыдающего Лёши. Криминальный авторитет из отца был никудышным, или же он связался не с той семьей, поэтому в итоге оказался за решеткой. Тогда все и началось. Каспар писал Антону о случайном первом убийстве, и это было, действительно, так. Он убил детдомовца, до которого никому не было дела (об этом Каспар рассказал только Антону). И тогда он понял, что может быть лучше, хитрее и успешнее своего отца. В суде признался, что убил Мишу и Глеба (уверял, что больше не было никаких убийств), потому что никогда и никого не смог бы получить по-настоящему. Считал, что лучше он расправится с ними — тихо и безболезненно — чем кто-то другой. А кто-то другой обязательно, по его мнению, должен был появиться. И все бы складно звучало, если бы не один важный факт — Антон сидел в кабинете Кравцовой целехоньким, пережив не одну встречу с Каспаром. — Не знаю, чем бы это все в итоге закончилось, но в суде он божился, что не собирался тебя убивать. Он и на твоем заседании говорил, что увидел в тебе того самого парня. Может, и правда боялся твоей смерти… — А, может, просто готовил что-то особенное. Краснова не могла перечить этим словам, ведь невозможно предугадать, что в голове несчастного и сломанного человека. Антону, действительно, стало его жалко… Но это нельзя было назвать той жалостью, из-за которой бросаешь все и мчишься в объятия. Нет. Чисто по-человечески, но все еще продолжая ненавидеть Каспара за то, что он сотворил с его жизнью. Оставалось лишь догадываться, что произойдет, когда пройдут эти, казалось бы, долгие, почти бесконечные десять лет. Антон подумал, что забудет все. Наверняка должен, ведь ему самому стукнет тридцать. А тридцать — это почти другая эпоха. Но годы промчались так, словно он обернулся на странного прохожего, а когда вернул взгляд дороге, она превратилась в плексигласовую поверхность, по которой двигались машины будущего…