Письма для синей розы

Стас знал, что он не такой, как все его друзья. И дело далеко не в том, что ему не нравились войнушки, стрелялки или обсуждения девчонок. В какой-то период времени он делал это все. Делал в удовольствие. Просто кое-что не давало покоя: он смотрел поочередно на Антоху, на Дёсика, а потом на Пашу и чувствовал разное. К Паше иное, чем к другим друзьям. До двенадцати лет объяснял себе, что Пашу просто знал с пеленок. Вырос бок о бок. А потом они попали на хату к Пашкиному сокоманднику, у которого родители уехали на дачу. Началось все как у типичных озабоченных тринадцатилеток: надулись алкогольных баночных коктейлей и решили посмотреть порнуху. Смотрели, конечно же, как целая футбольная команда дерет одну маленькую и худенькую девочку (ну, она играла девочку, на деле была взрослой). Все пацаны визжали от восторга. Только три одноклассницы этого сокомандника морщились, а потом вообще решили выйти на кухню. Стасик хотел уйти вместе с ними. Но что бы подумали о нем другие мальчишки? Сидел и терпел, хотя выглядело это грубо, больно и противно. Через пятнадцать минут девочки вернулись в комнату, недовольно глядя на свору, и сказали: «А давайте посмотрим фильм, в котором два мужика целуются!» Стасу стало так стыдно. Как будто его застукали. Как будто девчонки просекли, что когда Пашка заснул на уроке географии, повернувшись к Стасику, тот подумал: «А что будет, если поцеловать Пашу в губы? Они у него по-девчачьи красивые какие-то». Парни долго сопротивлялись и фукали, но потом животный интерес возобладал: как это, когда один мужик хочет поцеловать другого мужика? Фильм был нудный. Долгий. Взрослый. Тот самый сокомандник поставил его на перемотку и перед глазами Стасика только и успевали пролетать картинки, цвета, образы. И вот, наконец, дошли до сцены в палатке, дошли до поцелуев. Теперь девчонки визжали от восторга, а пацаны — фукали. Стасика проняло. Даже пошевелиться не мог. Он такого никогда не видел, потому что на самом деле очень стеснялся и боялся искать в сети всякие порно и поцелуи. Еще и папа подлил масла в огонь. Сказал как-то: «Будешь всякую гадость в интернете искать, вирусы повылезают и все сломается. Я тебе тогда задницу так надеру — компьютера до конца жизни не увидишь». Ну и нахрен его, подумал Стас. Но «Горбатую гору» в одиночестве он все же посмотрел. От начала и до конца три раза за одну неделю. Он плакал, потому что фильм оказался таким красивым и грустным. Еще каждый день заскакивал в интернет, чтобы промотать пару раз сцены поцелуев. В тринадцать лет он, наконец, все понял: Стасик — это Джек Твист, а Паша — Эннис Дел Мар. И больше таких Эннисов для Стаса не существовало. Признаваться в чувствах он не стал. Решил, что подождет молча, когда это сойдет на нет. Джек Твист терпел, а он что — плохой ковбой? За два года вытерпеть пришлось многое: у Пашки начался период, когда девчонки просекли, что футболисты — это самые классные парни на свете. Пошли эти «встречашки». У мальчика грубел голос, начали отовсюду расти волосы. Однажды они переодевались на физре, хохотали в раздевалке, и вот кто-то не поверил, что у Пашки в штанах уже заросли. А Пашу ведь на слабо брать нельзя было — он снял трусы и продемонстрировал достоинство. У Стаса тот день — как воспоминания о Вьетнамской войне: в раздевалке ему поплохело и он отпросился домой. Пашка долго рыскал по нему беспокойными зелеными глазами, чтобы выяснить причину, но в итоге Стасик просто убежал. Маме тоже сказал, что живот болит и надо полежать. Закрылся в комнате, залез под одеяло и тут все смешалось: боль, жжение, жар, восторг и облегчение. И хотя он уже знал многое про возбуждение и мастурбацию, сам себя трогать не решался. Терпел. В тот день все и завертелось. Стасик понял, что простого «забыть» будет маловато. Пришлось даже целую неделю обходить Пашу стороной. В голову то и дело прилетало: «Если Паша прочитает мои мысли и узнает, что я наделал, когда думал о нем — мне крышка». В таком формате проходили самые назойливые и драматичные годы его жизни. Паше он ничего не говорил до самых пятнадцати лет. И в пятнадцать не говорил — все само собой произошло. Они часто ночевали друг у друга. Хоть по статусу семьи разнились, мама Стасика любила Пашу, как родного. Для нее дружба с его мамой значила слишком много, и когда женщина погибла — Пашка стал единственным важным напоминанием о ней. Что до отца Паши — он на Стасика поглядывал как-то подозрительно, но ничего и никогда не говорил плохого и против дружбы не выступал. Один раз только Стас услышал, как папка прошуршал сыну: «А вы не слишком взрослые, чтобы в одной комнате спать? Может, Стас в зале заночует?» Тогда-то Стас и понял, что означали эти взгляды. Наверное, он и правда выглядел подозрительно для обычного паренька со спального района: ходил всегда в модной, выглаженной одежде; уши у него были проколоты; да и вел себя слишком по-светски. Вежливый, плавный, не дикий, как другие мальчишки. В тот день отец ушел на работу в ночную смену. Паша достал алкогольную заначку. Сначала рубились в приставку, потом посмотрели какую-то дурацкую комедию. Потом, когда надо было по-хорошему разойтись спать, Пашка захмелел и выдал: «Помнишь, мы у Санька порнуху смотрели?» Стасик понял, что ему нужно бежать. Если вдруг возбудится рядом с Пашей — это будет еще одно травмирующее событие в жизни. Но он ведь тоже захмелел, поэтому откинул внутреннее беспокойство. Ну что страшного произойдет, если у обоих встанет? Разойдутся по комнатам и разберутся с делами. На деле стояк Паши стал настолько отвлекающим, что Стас нихрена не смотрел на экран. В темноте комнаты, сидя у подножия кровати перед телевизором, он откинулся на спинку, чтобы быть немного поодаль. Глаз не мог оторвать от картины: через тонкие тканевые шорты слишком очевидно выпирал бугорок, и кисть, лежащая на бедре, вздрагивала будто в унисон тому, как заинтересованно дергался член. — Бля, киска что надо, — довольно промурлыкал Паша. — Такие тела только у студенточек. Наши девчонки вообще еще мелкие: ни сисек, ни попы толком. Трата времени и спермы. Стас замер. Даже губу перестал жевать, разглядывая своего друга. — У тебя уже было что ли? — Конечно, а у тебя че, нет? Пашка обернулся на него и посмотрел таким хмурым взглядом, будто предположение, что секса у него еще не было — оказалось оскорбительным. Стас стыдливо поерзал на месте и отрицательно помотал головой. — Шутишь? — выпучил глаза Пашка. — Погоди, ну целовался же хотя бы? — Нет, Паш, — раздраженно буркнул Стас. Весь этот разговор, еще и со стояками в штанах, показался каким-то чуточку лишним. — Погоди, а когда у Ксюхи играли в «Семь минут в раю»? Ты же тогда с ней просидел в шкафу. Вы там че, в картишки перекидывались? — Нет… ну, она хотела целоваться, а я — нет. Просто… не знаю, это все… Я так не могу. Чтобы по принуждению какому-то. — Ниче не понял. А весной ты с Маринкой гулял вроде как? И никаких шпилли-вилли? — Че дурак? — Стас обиженно сложил руки на груди. — Марина очень хорошая. Я с ней просто дружу. Ну, дружил, пока она не переехала. Мы просто гуляли и болтали о всяком. Пашка стал мрачнее тучи. У Стаса тоже настроение не заладилось. Мало того, что любовь всей его жизни уже успел впихнуть куда-то свой стручок, так еще и пришлось оголять душу и распинаться, почему он такой ненормальный и отказывается от поцелуев с девчонками. Оба замолчали. Пашка поднялся с пола и вышел из комнаты. И у Стаса появилась ровно минута, чтобы пожалеть себя, испытать внутреннюю истерику и успокоиться. Потому что Пашка был красавчиком и футболистом, и то, что в пятнадцать лет он уже не был девственником — слишком очевидно. Стас сам виноват, что не захотел раньше это осознать. Тешил себя дурацкими надеждами, что однажды Паша все поймет, и у них будет волшебный первый раз. Через минутку жалости к себе от Стаса, Паша вернулся в комнату с отцовским коньяком. Точнее, с двумя кружками коньяка. Сказал, что по такому случаю нужно точно хорошо тяпнуть. Чтобы отец ничего не заметил, хитровыученный сынок обычно в откупоренные бутылки подливал воду либо дешевую спиртягу. С коньяком ушли почти все горести. Пашка начал вместо горячих роликов искать какие-нибудь шизанутые, и теперь они больше смеялись, чем возбуждались. В одном видео актриса такие гримасы выдавала, что любой член мгновенно опал бы, в другом вообще трахались гоблины, а вот третий… третьим оказался тройничок. Начинался он с того, что два парня сидели на диване — девушка одному из них уже отсасывала в ногах — и нежничали. Тот, кому не отсасывали, был таким заботливым: мягко проводил кончиками пальцев по коже, зарывался в волосы, спрашивал, нравится ли тому, хорошо ли он себя чувствует, ведь «you're so hot, baby. I want you to like it». И тут зашевелилось все что можно: и душа, и мысли, и член. Пашка хмыкнул со смешком, повернулся к другу и спросил: «Ну вот кому такое нравится?» Дальше начался конец света для Стаса. Пашка заигрался. Он придвинулся к другу, начал шептать всякую чушь в стиле того парня, только изрядно насмехаясь. Стас сначала выдергивался, фыркал сквозь улыбку от щекочущего дыхания, но руки Паши оказались такими ласковыми. Бродили по грудной клетке, огибали плечи, и тогда он прошептал: «Давай я тебя поцелую, бэйби, чтобы ты больше не плакал». Всего на секунду, может, на две, Стас окаменел, испуганно разглядывая лицо лучшего друга тире возлюбленного, а затем поцеловал. Очень нервно, неумело, оставляя после себя слюнявый погром на чужих губах. Отстраняясь от такого же напуганного и изумленного Паши, Стас задрожал. Подумал, сейчас та-а-ак прилетит от друга, что костей не соберет. Вот они и сидели: Паша смотрел на Стаса, Стас — на Пашу, пальцы все еще продолжали держаться за ворот чужой футболки, а чужие ладони все еще ютились на пояснице — там, где Паша совсем заигрался. — Я ж пошутил, — хрипло и стыдливо прошептал Паша. Бравада рухнула. Таким его точно еще никто не видел. — Я тоже. — Вот и хорошо. — Вот и хорошо. Паша оттолкнул Стаса так, что тот упал спиной на пол. Второй раз пришлось прощаться с жизнью, но неожиданно чужой крестик повис прямо перед лицом. Затем в поле зрения объявился и сам Паша — все еще робкий, неуверенный и тихий. Горячее тело рухнуло на Стаса, руки уперлись в пол рядом с головой. И тогда они поцеловались снова. Ощущения — будто вылетаешь за границы Солнечной системы. Хочется и плакать от счастья, и бабочки разрывают внутренности, и странно, и страшно. Говорят же некоторые: «Увидеть Париж и умереть», вот так и Стас готов был умереть, потому что осуществил самую несбыточную из всех мечт. Он бы отдал что угодно, лишь бы еще раз почувствовать, как язык оглаживает губы, как затягивает внутрь себя и заставляет чуть ли не стонать от восхищения. Он бы отдал что угодно, лишь бы поцелуй закружил их, чтобы они и дальше терлись друг о друга пахами, чтобы тяжело выдыхали носами, потому что рты не могли оторваться и на миллиметр. Но всему хорошему приходит конец. Пашка даже не посмотрел в глаза Стаса, когда решил закончить. Он резко и глупо плюхнулся рядом на пол, сложил руки на груди, как мертвец, и улыбнулся в потолок. — Блять, — со смешком выдохнул он, — сорри. Я нахрен испортил твой первый поцелуй. Долбоеб! Коньячелло был лишним! Паша накрыл лицо руками и засмеялся еще ярче. Как будто он… и правда жалел о том, что сделал, не осознавая, что подарил другу воспоминание, которое он будет хранить долгие годы. Бережно и нежно. — Все нормально, — безжизненно прошептал Стас. — Ты это, не парься, ладно? Я же знаю, что ты классный чел, так что все будет. Найдем тебе девчонку, не останешься без… Стас? Ты куда? — Я устал. Доброй ночи. Стасу до боли в груди не хотелось, чтобы Паша пошел за ним. И Паша не пошел. Остался в своей комнате за закрытой дверью, пока его друг на онемевших ногах добирался до ванной. Он заперся, включил воду на максимум и заревел. Худший из всех лучших первых поцелуев. На следующий день они оба сделали вид, что ничего не было. Хотя первые несколько часов Паша ходил как в воду опущенный и старался говорить аккуратно: без подколов и грубости. А после этой ночи не было ничего. Но Стасик порой обдумывал, что лучше «ничего», чем то, как начал меняться Паша. Его отношения с отцом ухудшались, он стал серьезно зарываться в футболе. И если раньше Пашка был просто обходительным, не перезванивающим мерзавцем, то теперь он относился к девочкам, как к пустому месту. Стасик продолжал быть рядом и, соответственно, продолжал выслушивать на переменах от заплаканных мордашек: «Ты не знаешь, я у Паши не одна?» «Конечно, блять, не одна, а на что ты рассчитывала?» — хотелось завопить очередной шестнадцати-семнадцатилетней дурочке, которая увлеклась его другом. Но то была просто злость и ревность, на деле он понимал, что девчонки-то ни в чем не виноваты. Это Пашка зачерствел окончательно к десятому классу. Самым обидным во всех этих переменах было то, что Паша начал обижать и Стаса. Шутки жестче, вечное перепрыгивание на тему «нахуй гомиков» по поводу и без, вечные попытки подложить под Стаса какую-нибудь девчонку. Чего стоила тупейшая неполноценная вечеринка, когда он позвал Стаса к себе, а в квартире устроил сюрприз: «Познакомься, это Вика и Ева», и Вику собственнически прижал к себе. Видимо, чтобы Стас понял: Ева — это подружка для него. Вот они и куковали с Евой, нервно глядя друг на друга под тикающие часы, пока Паша и Вика уединялись в комнате. — И что он тебе наговорил про меня? — Что ты очень робкий с девчонками и тебе нужно помочь, — уставившись в одну точку, скучающе произнесла Ева. — А еда здесь есть какая-нибудь нормальная? Грудная клетка у Стаса заплясала от накатывающего бешенства. Как так можно было? Паша настолько переживал за девственность странного дружка, с которым они по пьяни поцеловались год назад, что переходил все границы. А дальше что? Проститутку бы заказал, лишь бы избавить Стаса от постыдного клейма? Он решительно поднялся с дивана. — Хочу уйти отсюда. Можем пойти поесть где-нибудь. Я угощу, чтобы хоть как-то сгладить это недоразумение… — Это лучше, чем сидеть и слушать, как они шпилятся. Злость постепенно сходила на нет, и Стас даже начал благодарить ситуацию, которая произошла с ним. Потому что Ева оказалась потрясающим и понимающим человеком. Она была старше Стасика на три года. Сказала, что Паша их с подругой из клуба увез. И видимо разница в возрасте, или жизненный опыт, подсказали ей, в чем «проблема». — Он что, не знает, что ты гей? — хмыкнула Ева, макая картошку фри в сырный соус. Но, заметив сконфуженное лицо Стаса, добавила: «Да не переживай ты так, все в порядке. Если это секрет — я никому не скажу. Вообще надеюсь, что твоего дебилячего друга не увижу больше. Я-то в клуб ехала просто потусить, это Вика заныла». — Я никому еще не говорил об этом. Вообще, — спрятав взгляд в картошке фри, признался Стас. — И не надо. Будешь готов — скажешь. С девчонками вообще не пробовал? — Нет, и не хочу. — Точно гей, — улыбнулась она, но совершенно по-доброму. Стасик даже поднял глаза и улыбнулся в ответ. Они проболтали в старой доброй фаст-фуднице до глубокой ночи. Потом Стас, как истинный джентльмен, заказал девушке такси до дома. На прощание она предложила взаимно подписаться друг на друга и, крепко обнимая, сказала: «Стас, не дави на себя. И ему не позволяй решать. А когда будешь готов с кем-то познакомиться, просто напиши мне. У меня много классных друзей, обязательно подыщем тебе достойного ухажера». Принять это предложение оказалось очень приятным делом. Всяко лучше, чем знакомства в интернете, где не знаешь, напорешься на маньяка или придурка, подумал Стасик. Что до неприятных дел: кажется, один Стасик и был доволен прошедшей встречей. На следующий день четверо друзей — там еще был Антон и Денис — пошли потупить на улице. Все было хорошо до тех пор, пока Паша не начал хвастаться, как они круто со Стасиком провели время. Так круто, что Стасик даже смылся с Евой. — У нас ничего не было. Мы уехали, чтобы ваши стоны не слушать, — недовольно бросил Стас. Было очень неприятно, что Паша кичился выдуманным сексом своего друга. — Не понял… — Паша затормозил. — Ты че, не вдул ей? — Нет, Паша, я ей не вдул. Мы поели в Маке и разъехались по домам. Может, хватит уже меня страхивать со всеми девками? И тогда между ними что-то окончательно лопнуло. Может, это было терпение Стаса, а, может, упертое желание Паши сделать из Стаса полового гиганта или «выбить» гея. Он же все понимал? Ну не мог не понимать ведь?.. — Ты угораешь? Прикиньте, — Пашка хлопнул Антона и Дениса по плечам, — я ему вчера такую соску подогнал. Титьки — во, — он неминуемо показал размерчик, — девятнадцать лет, секса хотела — пиздец. А он, блять, все слил. Тебе моих трудов не жалко? — Паш… че ты на него наседаешь? — не выдержал Денис. Теперь все четверо затормозили возле футбольной коробки. — Мы еще после твоей второй попытки поняли, что Стас не хочет, чтобы ты к нему баб подсылал. А ты че-то пыхтишь и пыхтишь. Нравится? Так трахай их сам. — Ой, блять, ты вообще ничего не понимаешь! — отмахнулся Пашка. — Сам ходишь в целках и Стаса туда же тянешь. Вам по шестнадцать лет, вы че как Монахи Шаолиня, блять? Градус между друзьями нарастал. Один Антоха стоял и не понимал, на почве чего вообще конфликт. Парень нахмурился и кивнул Стасу, мол, чего стряслось? Стасик лишь тяжело выдохнул и покачал головой, искренне сожалея, что не соврал. Надо было уже сказать, что он не девственник и все. Ну кто бы его проверял? — И че? Паш, не все только пиписькой думают. Тебя это не касается, но я скажу, а то и мной решишь заняться: я хочу переспать с девушкой, которую полюблю. Уверен, что у Стаса тоже есть свои причины, которые тебя также не касаются. Казалось бы, вот и все, конфликт исчерпан. Денис отвернулся и пошел дальше, Стас и Антон — за ним. Один Паша остался на месте и, незаметно для других, начал краснеть, как перегретый чайник. — А я понял, — начал Пашка, и когда Стас увидел эту улыбку — отравляющую, жестокую, — внутри все скрутилось в тонкую дудку, — Стасик, да ты у нас «пидорасик» походу. Только ко мне притираться не смей. Ты мне как брат, но и переебать по хребтине смогу. Это был конец. Казалось, что и для их дружбы, и для воображаемой гетеросексуальности Стаса, и для самых нежных чувств, которые он питал к Паше осознанные три года. Слезы подкатили к горлу. Физически — не могли, но, по ощущениям, они затопили всю голову. Он заметил короткий испуг в глазах своего лучшего друга тире возлюбленного, но уже было поздно. Стас ничего не сказал. Он развернулся и пошел домой. Слышал, как там сзади забубнили друзья, как ойкнул Антоша, но не обернулся. И останавливать его тоже никто из друзей не решился. К вечеру позвонил Антон. Чуть позже — Денис. Оба пытались свести все к шутке, а Стасу уже было так горько смеяться, что хотелось огорошить друзей правдой, лишь бы больше не мучиться. Но он не посмел. Подумал, раз с Пашей покончено, может, и его гейскими наклонностями тоже финита ля комедия. Среди ночи раздался звонок в дверь. Стас не вылезал из комнаты до тех пор, пока мама не постучалась и не позвала за собой. Замученный и сонный, он вышел в коридор и увидел Пашу. На полу. Пьяного в хлам и такого улыбчивого. — Пусть валит домой, — уперто сказал Стас. — Ты умом тронулся что ли? Знаешь, что отец с ним сделает? — причитала мама, поправляя шелковый халатик. — Давай-ка, приведи его в чувства, а я в гостевой спальне расстелю. — Теть Оксан… А можно я со Ста — ик! — со Стасом… Я вам… это… наблюю еще. А он — ик! — он, Стасик, за мной… при-присмотрит! — По-шел в жо-пу! — отчеканил Стас и развернулся. Правда, далеко уйти не удалось. Мама тут же подхватила его за шиворот и вернула на место. Отчитала, что Паша, вообще-то, его лучший друг с пеленок. И как бы он плохо ни поступил, в беде друзей не бросают. Спорить уже было бесполезно, поэтому Стас молча поднял Пашу на ноги и повел в душ. Мама роптала над ними, но продолжала таскать чистую одежду, полотенца, тазики. Почти через час этих побегушек Паша начал приходить в себя, а мама ушла спать. Жалкое зрелище, подумал Стас, когда увидел как Пашу колотит в его кровати. Волосы до конца не высохли, весь бледный, замерзший. Покривился Стас, а сам начал одеяло под Пашу подтыкать. Жалкое зрелище, да обиду все равно начало размывать, как следы после дождя. И когда сон начал затягивать в плен, Стас резко дернулся от холодных рук, пытающихся опоясать его тело. — Че ты делаешь? — фыркнул шепотом Стас. — К тебе хочу. Пустишь? Я замерз. — Я тебе не грелка. Укутайся в одеяло и спи. Стас отвернулся от Паши, закинув на него со психа еще и свою сторону одеяла. Но Паша все вернул на место и предпринял еще одну попытку обнять друга. — Да че тебе надо? Он сделал оборот на сто восемьдесят градусов и впился раздраженным взглядом в Пашу. Тот виновато захлопал ресницами. — Прости меня… Я конченый даун, — прошептал он, рисуя узоры пальцем на оголенной простыне между ними. — Не знаю нахрена я все это сказал. Вообще не понимаю, че со мной происходит. Башка кипит. Батя вечно орет, все че-то хотят… — он накрыл лицо руками. А потом принялся лупить себя да так сильно, что у Стаса челюсть чуть не отвалилась от ужаса. — Ты дурак что ли? Да, Паша! Перестань! — Прости! Прости! Прости! Я кусок говна! Прости! По щекам текли горячие слезы, но он даже ни разу не всхлипнул. Держался до последнего, прятался от Стаса, чтобы не показывать слабость, а потом так разозлился на попытки его успокоить, что чертыхнул их на кровати и придавил Стаса всей своей футбольной массой. Дышал тяжело и неровно. Стас уже знал, что произойдет. Худший из всех лучших вторых поцелуев. Сначала быстро, скомкано, солено из-за чужих слез, а потом Паша, наконец, скатился со Стаса, они повернулись набок, и начали целоваться нежно и так сладко. Можно было почувствовать, как кололись под пальцами короткие волосы, как рождались мурашки на шее. Стасу было позволено исследовать многое, но не все. Он смог огладить желанный рельеф груди и пресса, на который столько лет засматривался, скользнуть ладонями по округлым плечам. Когда Паша задышал тяжелее, легонько потираясь о чужое бедро, Стас смекнул, что надо двигать себя к такому желанному первому разу. Все ведь этого хотели? Стас хотел Пашу, а Паша — чтобы у Стаса получился секс. Оба в плюсе. Однако жарким и податливым друг продержался недолго. Рука скользнула на его пах, медленно, аккуратно начала массировать вставший член через трико — и Паша все обломал. Потянул Стаса за пальцы, поцеловал в серединку ладони и нервно сглотнул. — Я пока не готов. — Ты? — удивился Стас. Не смог удержаться от улыбки. — Не готов? Человек, который целый год пытается склонить меня к сексу с девками? — Ага, типа того… — хохотнул Паша. — Можно я просто тебя обниму? Глаза уже закрываются. Стас не был в восторге, конечно, но вошел в положение. Все происходящее — уже огромный шаг вперед. Паша своевольно в его постели. Они очень долго целовались, а теперь и засыпали в обнимку. Паша просил прощения. Много раз. Разве это могло показаться чем-то не серьезным и не важным? Оказывается, могло. Если не для Стасика, то для Паши точно. Мало того, что утром Стас проснулся один, так Паша еще и не оставил никакой информации о себе. Что это было ночью? Будет ли этому продолжение? В школе Пашка лучезарно улыбался, несмотря на оставленный автограф Дениса на скуле. Ночью он рассказал, что поплатился за свой язык без костей. Стасик тоже улыбался. Чувствовал себя на седьмом небе от счастья, хотя ничего не было оговорено. Тоха и Дёсик смотрели на них, как на лунатиков, но предусмотрительно тему не развили. А потом, как гром среди ясного неба, Пашка радостно объявил компашке: самая горячая старшеклассница обещала прийти поболеть за него на матче в четверг. И приправил историю тем, что они уже успели обменяться нюдсами. Сердце Стасика разломилось на две части. Они не возвращались к этой теме до самого выпускного бала. Потребовался еще один год.