Веет сыростью и смертью

Утро, привычно тëмное и одинокое, беспощадно пробуждало уснувшие души от крепкого или беспокойного сна. Квартира пустела, на кухне ещë отдавался лëгкий запах завтрака. Металлический чайник остыл, лишая возможности налить себе чая или кофе. Занавески плотно задëрнуты, скрывая квартиру от чужих глаз. Юношеские голые ноги ступали по скрипучему полу. Он отдавался неприятным холодом, лишь усиливая чувство неимоверного одиночества. Феликс, совсем сонный, с неопрятными скрученными волосами и заспанными глазами, приближался по узкому коридору к уходящему запаху утра. Вернее сказать — пытался догнать. Увы, бессмысленно, ведь он сбежал из дома ещë несколько часов назад, забрав с собой единственную родную душу в этом гнилом, каким он ещë не казался, мире. Распахнул занавески в надежде на встречу с солнцем, не греющим и не ярким, но по прежнему солнцем. Сегодняшнее утро не удосужилось подарить Феликсу столь милый подарок. Его сонные глаза встретили лишь тëмные облака, как и всегда. Словно кто-то выкурил пачку сигарет и выдул всë в банку с игрушечным домиком, плотно закрыв крышкой. На столе, как и всегда, красовался небольшой лист, вырванный из записной книжки с мамиными указаниями. «Обязательно позавтракай. Сегодня в почтовом ящике нашла письмо от детей из соседнего дома, зовут тебя гулять, не забудь закрыть дверь перед выходом» В конце, обязательно, короткая подпись: «мама» Можно подумать, что в квартире кроме неë и Феликса есть ещë кто-то, кто мог бы оставить записку на столе для сына. У соседских мальчишек есть своя компания, зачем им понадобится Феликс было неизвестно никому и как казалось, было неизвестно даже самим мальчишкам. Юношеские руки с осторожностью достали почти пустую бутылку молока, а из самого потаëнного уголка кухни, как по волшебству откопали коробку хлопьев, шоколадных. Мама всегда прятала их как можно дальше, но любопытный нос всегда находил их. «Из мамы вышел бы никудышный убийца» Думал каждый раз Феликс и с жадностью глядел на открытую с приятным запахом шоколада упаковку. — приятного мне аппетита — улыбнулся Феликс, забрасывая в молоко пол пачки шоколадного блаженства. Огромная ложка, хранившаяся как раз для таких случаев, крепко была сжата в детской руке. По губам и подбородку с неприятной липкостью и лëгким холодом стекало молоко, пропитавшееся шоколадом. Будь Феликс собакой, а не мальчиком, облизал бы всë своë лицо. Розетка в углу неприятно трещала,так и норовила взорваться. Настенные часы отбивали время, оно, казалось, ускорилось и гнало вперëд, а иногда словно останавливалось, делало перерыв, перед тем как вновь побежать. А ведь времени всегда не хватало. Сидя за кружкой чая у мистера Тодамса, всегда наступала глубокая ночь, не успеешь раздеться с улицы, а передача по телевизору уже заканчивается и стоит только прилечь, как уже пора вставать. Время, вероятно, не любимейшая вещь в мире для Феликса. И как бы не бился головой об стенку, оно не останавливалось и сломанные часы не могли остановить факт того, что оно идëт. Оттого тиканье на кухне заставляло голову кипеть. Феликс только съел пару ложек, а протикало уже раз тридцать. Так можно совсем состариться, стать совсем седым и сморщенным, как старый сосед. Даже если Феликс очень почтительно к нему относился, всë же нельзя отрицать факт его явной старости, тем более, что всë равно никто ничего не услышит, наверное. У дома есть уши. Тарелка опустела, оставив после себя лëгкое воспоминание о чудесном завтраке. Феликс с осторожностью смыл следы невинного преступления и убрал посуду на место, в ящик над раковиной. Зашагал по тому же скрипучему полу в соседнюю комнату, где по вчерашним воспоминаниям переодевался и, к великому удивлению, действительно нашëл свою одежду. Сегодня наверняка холоднее, чем вчера. Феликс постарался предвидеть возможные исходы сегодняшней встречи, которую возможно избежать, но почему-то всë равно засевшую в голове, как неизбежную. Сумка больше головы, с вышитым на ней кроликом, огромный вязаный свитер с любовью от мамы, небрежные и грязные штаны и носки на удачу. Конечно, вишенкой в невероятном образе Феликса стала огромнейшая куртка и тëплая шапка, шедшая в комплекте с шарфом, который грозился задушить. Ключи, любезно оставленные на полке у двери, мгновенно оказались в руках и закрыли за собой дверь. В коридоре оказалось холоднее, чем в доме, хотя не так давно Феликс точно помнит, что у подъезда жильцы обсуждали отопление. Плитка под ногами хрустела и скрипела. Она давно уже приобрела немного жëлтоватый оттенок и в некоторых местах сбежала с законного места. Краска на стенах трескалась и иногда образовывала белые скважины, которые совсем иногда походили на узоры. В углу сидел зайчик, а под потолком просто жирная клякса. До боли в голове пахло сигаретами. Едкий запах цеплялся за одежду и волосы и, даже уйдя из душного пространства, оставался прикованным ко всему телу. Из-за этого мама часто обнюхивала Феликса и лазила по карманам. Ничего не находила. За тяжëлой скрипучей дверью подъезда открывался небольшой город. Привычно стояла скамейка, но на ней никого не было. В голове простраивался быстрый маршрут. Соседские мальчишки не уточняли, где они встретятся, но Феликс сделал предположение, что обязательно на детской площадке. И, что удивительно, не прогадал. Как стая диких зверей, они крутились вокруг своего «вожака». Что-то громко щебетали и неугомонно махали руками. Других детей поблизости нет, собрали всё, что могли. Феликс подходил как можно медленнее и осторожнее, глубоко в душе ещë надеялся, что мальчишки просто перепутали ящики и его здесь вообще не должно быть. Напрасно, такие люди не делают такие глупые ошибки. Наверняка всем двором писали письмо. Возможно, Феликсу следовало поменьше думать о них. Расстояние, как бы сильно этого не хотелось, уменьшалось. Уже сейчас хрупкие ноги были в опасной близости с объектом нескончаемой тревоги, которая росла и дëргала каждый нерв в маленьком теле. Когда почти лысая макушка с опасным прищуром обернулась и присвистнула — сердце и вовсе остановилось. Феликс точно слышал его биение, словно то подскочило и обосновалось в ушах. — думал не прийдëшь — парнишка чуть выше ростом постукивал по спине. От него доносился горький запах сигарет и взрослого мужского одеколона, который наверняка умыкнул у отца. Ответа никто дожидаться не стал, с Феликсом дружбы никто заводить не хотел, долгих распятий о жизни тоже не следовало ожидать. Лысый парень, явный главарь — этот вывод Феликс сделал сразу. — ты не думай ничего такого — продолжал парень, придерживая Феликса за спину. Это походило больше на вражеский знак «не убежишь» или «ты под моим контролем», нежели на дружеское приветствие — сегодня умер наш дорогой друг, ты наверняка не знаешь его — Феликс отрицательно помотал, подтверждая догадку главаря — он был дорог мне и я хотел бы привлечь к этому больше людей, сам понимаешь, прощание — Феликс продолжал кивать с сожалением и пониманием — ты пойдëшь хоронить его с нами — больше похоже на угрозу, хотя в ситуации, в которой Феликс оказался, даже милое предложение не могло быть отвергнуто им. Однако в голове не укладывалась эта картина: свора детей идут с гробом, который наверняка весит больше самого толстого парня в этой банде. Выглядел он достаточно устрашающе, на обед ест вагон с людьми и их маленькими перекусами в сумке. Парень наконец отошëл от Феликса и торжественно указал на небольшую коробку, лежащую на скамейке с мягким полотенцем, его рекламировали ещë на прошлой неделе на одном из каналов. Крышка была немного приоткрыта, а внутри, свернувшись в неполный комок, лежала птица. Смерть домашнего любимца — всегда страшно и грустно, за годы проживания в доме они становятся лучшими друзьями и даже частью семьи. Заменяют детей или братьев с сëстрами.Иногда приходится заменять родителей. Неожиданно перед Феликсом открылась тонкая и добрая натура устрашающего парня. Кто мог знать, что, пока его банда подрывала небольшие бомбочки и грозили кому-то кулаками, их главарь с любовью смотрел за своей птичкой, бережно называя еë другом. — мы пойдëм в лес — прервал глубокие мысли уже другой мальчишка, мелкий совсем, хотя, наверное, просто ростом не вышел. — в лес? — удивился Феликс. Лес здесь славился своей особой опасностью. Там часто блуждали дикие звери. У входа, разрытые кабаньими клыками ямы, мëртвые тушки зайцев, сияющие в ночи волчьи глаза и поваленные медведями деревья. И, что главное, люди пугались больше не зверей, а себе подобных. В лесу прятались маньяки, таились в глуши, поджидая новую жертву или скрываясь от закона. На тропинках часто находили людские следы, а не так далеко всегда пахло мясом. Некоторых сгрызали голодные волки, из их пасти капали кровавые слюни, спины горбились, а глаза светили ярче самых дорогих фонарей. Всë что угодно Феликс готов был отдать, лишь бы не ходить туда. — ага — усмехнулся кто-то из толпы — птицы же дикие, пусть восвояси вернëтся — такой ход мыслей не радовал. Отчего бы не закопать несчастную птицу у дома или за домом или хоть на этой площадке. — не трясись, нас тут больше чем зверей этих — хлопнул по спине лысый главарь. Ещë немного он обсуждал что-то со своей бандой. Посторонние дети, такие же, как и Феликс, стояли поодаль. Старались не слушать скрытые разговоры, думали о своëм и иногда переговаривались между собой. Так же не смотрели на Феликса, всячески обходили и обрывали случайные взгляды. Когда тайное совещание завершилось, не дожидаясь никого, все двинулись следом за лысой макушкой. В руках тот бережно держал коробку. Мягкое белое полотенце торчало из кармана. Через не слишком высокие дома и изогнутые тропы дети очутились у входа. Всë было как из рассказов. Казалось бы — лес, выйди и зайди откуда хочешь, но вход только один. Деревья поросли вокруг как стены, оберегающие толи лес от людей, толи людей от леса. Внутри темно, голые деревья лепились и переплетались ветками, завязывались, как узлы. Снег, грязный, отдавал неприятным запахом чего-то тухлого или же некого животного. Потихоньку вся «стая» оказалась внутри и закрылась, будто куполом. Свет, и без того мрачный, почти не проникал внутрь. Даже если было утро — в лесу была ночь. Все маньяки тут — психи. Феликс сжался, стало труднее дышать. Если бы мама узнала — точно бы слегла с сердцем, но перед этим выпорола бы кожаным отцовским ремнëм. Снег хрустел под ногами, парни будто шагали по костям. Холод пробивал тëплые пуховики и въедался в сердце. Ноги немного подкашивались, уши, как казалось дëргались от каждого шороха. Глаза искали опасность. Выход отдалялся, именно сейчас захотелось убежать с визгом, совсем плюнув на чужое мнение, но даже на секунду отходить от стаи не хотелось. Будто они могли спасти его. Феликс незаметно выдохнул, когда лысый мальчишка с едким запахом сигарет сел на корточки, поставил коробку в снег и почти что приказал копать яму кому-то, кто был рядом. Всей толпой они смотрели за стараниями одного из парней не моргая, пока вдали не раздался кашель. По коже пробежали мурашки, а к горлу поддался крик. Мальчишеские души оказались слабее нечеловеческого страха и, всей толпой, сметая друг друга, рванули к выходу. Феликсу не повезло, он стал тем, кто споткнулся на пол пути. Поднимаясь, видел, как бежит главарь в обнимку с коробкой. Вернувшись, наверняка выдернет всем глотки, с оправданием «если бы вы не побежали как девчонки, всë бы закопали». Отчего-то была слепая уверенность в том, что похоронят птицу всë же за домом. Сердце продолжало бешено стучать, оно вновь сидело в ушах оглушая. Возможно маньяк уже стоит за ним и замахивается для смертоносного удара, но Феликс не слышит. Он оглушен. Руками хватался за снег и полз, полз, потому что ноги совсем отказали. Когда в глазах помутнело — Феликс вообразил воткнутый в спину нож и кровожадную улыбку. Последние мурашки пробежали хлеще первых. Он пришëл, чтобы похоронить птицу, но в итоге сам оказался похоронен в вечной тьме леса.

***

Глаза с трудом открылись. Руки онемели от холода, ноги вроде на месте, но совсем не живые. Моргал медленно, приходя в себя. Ножа в спине не было, кровожадной улыбки и вообще чужого взгляда не чувствовал. «Дурак» С огромным трудом поднялся. Хотелось ухватиться за что-нибудь, чтобы не пришлось стоять самому. Деревья были дальше, чем было необходимо. Всë тело до чëртиков промокло. Феликса жутко трясло. Жар. На совсем несгибающихся ногах, он старался идти к выходу. По еле работающей памяти нужно идти прямо. «Почему именно я? " В нос опять ударил запах тухлятины. Теперь тянуло и сыростью. Если бы в лесу стояли фонари, они бы обязательно замигали. Где-то не так далеко показалось что-то светлое, отдающее более человеческим обликом, чем выходом. Феликс щурился. Мальчик. Рука с хрустом, словно поросший на ней лëд обломился, поднялась и начала махать. Силуэт приблизился. Мальчик, возрастом на вид как и Феликс, чуть выше и отчего-то одет более легко. — знаешь какое время на дворе? — дрожащим голосом шептал Феликс. Щëки красные и жгутся. Дрожащими руками он снял пуховик и накинул на незнакомца. Тëплый свитер не мог согреть юное тело, но и так замëрзший насмерть не замëрзнет сильней, так думал Феликс. — ты купался что-ли? — рот двигатся сам по себе, хотелось говорит, чтобы от холода не потерять рассудок и не замолчать навсегда. Мальчик держал Феликса одной рукой, такой же холодной на самом деле, но которая казалась тëплой. Феликс настолько замëрз, что холод стал его греть. — нет — очень тихо шепнул незнакомец — я всегда такой — добавил ещë тише. — я Феликс — хотел протянуть руку, но та не захотела вылезать из-под свитера. Незнакомец дошëл до самого выхода и помог вылезти Феликсу. Сам промолчал. До дома ничего не говорил и, когда ноги наконец очутились на пороге подъезда, почти ушëл. Феликс улыбнулся криво. — спасибо — еле выхрепел он. — я Хëнджин Будто растворился в воздухе, оставляя неприятный запах моря. Именно неприятный, отчего, было непонятно, ведь запах моря всегда вселял в Феликса силы. Возможно он отдавался больше сыростью одежды или чего-то более неприятного. Может смертью?