Веет сыростью и смертью

Феликс с трудом сел на порог подъезда. Жар охватил его с ног до головы, температура стремительно росла и грозилась и вовсе убить. Хёнджин ушёл не отдав куртку. Совсем новая же была. В голову лезли разные мысли, мальчик тяжело соображал. Думал о глупостях, о рыбах отчего-то. Скользкие, холодные, с глазами смотрящими в душу. Выглядели мёртвыми, даже плавая в воде. На суше барахтались, будто в припадках, а потом без шансов умирали. Феликсу хотелось подержать одну в руках. Чувствовать чужое биение сердца, чувствовать противный запах сырости и руками проходить по чешуйкам. В жизни его руки касались только мёртвой плоти. Дверь подъезда с опасным скрипом открылась, чуть-ли не прибив юное тело. Тяжёлая рука схватила за шкирку и, как страшный монстр, потащила в глубь темноты, скрывая тяжело дышащую, ещё немного живую, тушку Феликса. Его комом тащили наверх, кажется, поднимали по ступеням, ни на секунду не ослабляя крепкой хватки. Прямо сейчас жизнь висит где-то на верёвке под потолком, а тело тащится с гроба к верху. Мужская рука (так определил её Феликс своим чутким зрением) наконец отпустила, но приземление вместо жёсткого пола пришлось на не менее жёсткий, но уже более приятный диван. По ощущениям Феликс знал, что находится не у маньяка, но точно не у мамы. Может всё-таки у маньяка? Махнув головой, отбросил навязчивые мысли, в руки прилетела кружка. Поломанная и испитая со всех сторон, с вялым, почти стёртым изображением лесных ягод. Кружка однозначно вселяла доверие, но пить из такой грязи он бы не стал. Только если бы она не была единственной кружкой после долгого путешествия по сугробам Арктики или тёплой пустыни, прямо как сейчас, поэтому Феликс решил всё же выпить. Содержимое не показалось ему ядовитым, но оно однозначно было опасно тёплым, горячим, с привкусом ржавчины и нескольких размороженных лесных ягод в придачу. Горло не смертельно, но больно обожгло. Глазами мальчишка бегал по квартире. В углу ютились старые пауки, у комода валялись многолетние залежи мусора и всякие разные-разные штуки. С кухни неприятно скрипел чайник, грозясь взорваться. Потолок казался немного пожелтевшим, старым, кажется соседи — рыбы, любили устраивать холодные или тёплые потопы. Диван, на котором так удобно уместился Феликс, был прикрыт старым покрывалом, чтобы не испачкать и так старую и уже давно кем-то испачканную обивку. Окно совсем развалено и прикрыто старой скатертью, её выдавало пятно от кофе и сильный запах сырников в перемешку с супом. Феликс любовно глотнул и опять обжегся. Забылся. Со стороны старое ворчание. Мистер Тодамс. И как он его не узнал? Хотя не странно, обычно старик не выходит из дома и точно не таскает тяжести (Феликс считает себя очень неподъёмным грузом). — в лес ходил? — очень недовольно раздалось со стороны. Феликс решил, что молчание очень действенно спасёт его, но с этим не был согласен старик. — говори, знаю же, что ходил — он уселся в своё привычное кресло и почти умер, развалился. От старой кожи сыпались большие скорлупки, а от костей крошки, как пыльца или сахар с солью, по вкусу смотрителя. Феликс предпочёл пепел. — если знаете, то зачем спрашиваете? — хлюпнул про себя мальчишка, вжимаясь в самого себя, кажется ещё пару минут и его вывернет наизнанку внутренностями вверх и костями наружу. Старик в ответ махнул головой и болезненно выдохнул. — думал правду скажешь Феликс гордо встрепенулся, поднялся на месте и вернул органы на место, громко так подумал и с размаху перебил: — мистер Тодамс! Да я! Да вы что! Я же не по воле, ну почти не по воле. Ну письмо, понимаете? Птичка умерла, ну не по людски отказаться. Да я ни в жизни бы! Чуть не выронил кружку, а голос чуть не переломился. Как яростно говорил свою белиберду, понятную только ему. Старик мотал головой, смахивая ещё больше остатков кожи. В какой-то момент даже на его лице просияла блеклая улыбка, но она быстро смылась смешавшись с обыденностью. Он глубоко вздохнул и с тяжестью взглянул на мальчишку. Феликс морозился от щели из окна и плавился от собственного тела. — не там ты родился — тихо, еле дыша выдохнул мистер Тодамс, кивая самому себе. — почему? Старик обернулся и просверлил дыру в маленьком теле. — знаешь — тяжело начал тот — ты немного не такой, как другие дети здесь. Ты, знаешь. — старик глубоко задумался, подбирая слова. Глазами смотрел то на ждущего ответа Феликса, который ни разу не перебил, то на вид из окна, открывающийся на холодные голые стены домов, маяк в дали и тропинку из леса — ты живёшь будто не здесь, ты в чём-то таком вечном. — вечном лете? Старик обернулся даже как-то громко. Глазами опять просверлил дыру. — да. Вечное лето, это что-то твоё — старик опять кивнул самому себе. Феликсу очень бы хотелось слышать его мысли. — езжал бы ты отсюда. — не-а! Тут мама родилась и бабушка ещё тут была. И я тут родился! Почему я должен уезжать? Я всегда тут жил. — дети здесь в сугробы закапывают сигаретные окурки и прячут загрызанных крысами и псами кошек, а ты играешь в снежки. Повисла мёртвая тишина. Феликс неугомонно дёргал ногой и плавился. Дул губы и испытывал чистейшую злость. А злость ли? Возможно действительно стоило рождаться не здесь, может действительно следовало жить в вечном лете, о котором юная душа и не слышала никогда, но отчего-то тянулась. Мистер Тодамс предательски молчал, но смотрел. Определённо смотрел. Феликс укутался в мысли, представляя себя где-то не здесь. Не получалось. Все мысли заканчивались на границе между сушей и водой у сырого и мёртвого маяка, будто жизни не было ни за ним, ни у него. Души рождались здесь, обрекали себя на вечные муки, а затем умирали. В голову вдруг засела мысль о душах живущих здесь. А что если все они заслужили смерти здесь? Возможно ли, что их сослали сюда с небес прожить жизнь хуже чем ту, что они жили в начале? Значит Феликс живёт не в первый раз? Бред. Старик откинул голову назад. Будто читал мысли. — прости — неожиданно выдал мистер Тодамс. Его необычная, иногда пугающая привычка читать мысли. Обычно старик не извиняется, не смотрит на возраст и больно бьёт по разуму и сердцу. Феликс легонько кивнул, как бы говоря «ничего страшного» или «не извиняйтесь». Как он любил говорить. Мистер Тодамс подметил про себя ухудшающееся состояние юного надоеды. Старой сморщенной рукой дотронулся до горящего лба. Чуть не лишился кисти. Феликса было принято вернуть домой, с сильным жаром, в одном свитере и с морем мыслей и вопросов. Кажется за последние два дня старик сделал больше телодвижений чем за несколько лет. Феликс умеет менять чужие жизни. За руку мальчишку опять довели до дома, но уже другой квартиры, где его наверняка ждали. Толи из-за страха, толи из-за принципов старик сразу скрылся, когда удостоверился, что мальчик точно у двери и точно в состоянии постучать. В голове у Феликса точно были туманы и что-то определённо волшебное. В дверь слабая рука постучала не сразу. Мальчик судорожно пытался сжать кулак, чтобы мама услышала стук. Даже если дверь была открыта. Раздался еле уловимый стук, будто в дом стучится небывалый садовый гном или парочка пауков решили заглянуть в гости. За дверью послышались лёгкие шаги. Мама ходит очень тихо. Дверь с громким скрипом раскрылась. Женщина громко охнула и ухватилась за сердце, чтобы то не сбежало. Феликс шатался и, подгибая колени, почти падал. — Феликс! — с тревогой вскрикнула мама и с любовью села на колени чтобы дотронуться до щёк. Немного отдёрнула руки, когда обожглась — боже Ликси, где ты был? Где твоя куртка? Ты же весь горишь. Она втянула его в дом и провела к небольшому дивану. Женщина сразу скрылась за дверью. Слышался громкий шум перебирания разных пакетов и банок с таблетками. Пыталась найти жаропонижающее и градусник. Феликс глядел в потолок. Искал на нём звёзды и размытые пятна, как от бензина. Действительно находил, но они быстро убегали от него. Женщина вернулась и с лёгкостью просунула под мышку холодный градусник. Феликса дёрнуло в реальность. — не дёргайся — женщина села на край и осторожно погладила по голове — градусник разобьётся. В глазах любовь, размером с весь мир. Феликс чувствует, он умеет. — а если лопнет прямо под рукой? — он сделал совсем круглые глаза — я умру? Мамина душа будто вылетела в открытую форточку. Она пребывала в небытие. — да — как-то серьёзно и одновременно шуточно сказала та. Феликс притих. Кажется, немного задремал. Женщина ещё немного сидела с ним — боялась, что потеряет. Осторожно вынула стеклянный градусник и, устало, совсем-совсем мертво посмотрела. Немного покрутила на свету, чтобы цифры стали отчётливей. Грустно, так совсем-совсем печально вздохнула и оставила беспокойный сон Феликса только на него одного.

***

Мальчик проснулся спустя только полчаса. В голове как-то противно гудело и мир рушился в глазах. Стены кружились и ломались. Феликс схватился за голову. Ураган остановился как по волшебству. Голые ноги попытались встать, его неудержимо рвало к окну. Хотелось глянуть каким сейчас для него кажется мир и попробовать угадать время. Коснувшись колючего ковра ноги подкосились, лицо сморщилось и казалось старым. Феликс нагнулся, стал ниже ростом, но голова успокоилась. Отказывалась принимать его взрослым. Мальчишка на цыпочках подкрался к окну, шторы немного поддувало из-за небольшой щели в стекле (в прошлом году птица попыталась зайти в гости). На носочках Феликс осторожно двинул белую, немного пожелтевшую ткань. За окном начинало темнеть, по глазомеру часов шесть или восемь. Снег выглядел сырым и противным, такую зиму Феликс не любил. Большое дерево прямо у окна грозно покачивалось, уже давно устало стоять и ждёт момента, чтобы прилечь. На старых, искалеченных ветках показалось большое такое пятно. Куртка. Феликс прищурился и пару раз протёр глаза, не показалось. На ветке висела та самая куртка, с которой в туман ушёл незнакомый ему Хёнджин. Настоящий невежа — вздумалось Феликсу — мог бы в руки отдать, вместе же были. Разозлился. — я что, обезьянка ему? По дереву ползти за курткой — начал под нос шикать Феликс, поворачивая тяжёлую и скрипучую ручку, чтобы открыть окно — сам тоже хорош: бегает по лесу в одной футболке — сам же опешил — а чего это он в лесу бегал? На лице пропечаталось замешательство. Мальчик погряз в мысли и сам как-то рефлекторно уселся на пол, чтобы думалось лучше. Глазами даже не моргал. «Мальчик. В лесу. В одной футболке» крутил в голове он. В ответ пришло одно слово. Не совсем описывающее точность ситуации, но в целом завершающее ход мысли — «дурак». Феликс тут же отбросил все остальные мысли и с прежней осторожностью встал, опираясь на стену рядом. Выпрямился не до конца, чтобы голова опять не гудела и схватил линяющую ручку. Квартира была старой, досталась им ещё от прапрапра или может прапрапрапрапра, а в реалии от прапрабабушки с прапрадедушкой (Феликсу нравилось прибавлять «пра» и по долгу повторять, начиная заплетаться). Некоторую мебель закупили новую, но в основном так, по мелочи. Большие комоды, шкафы, двери, окна и ванную с кухней оставили. Менять их было слишком дорого и утомительно долго, съезжать на время ремонта некуда, а Феликс часто мешается под ногами. Поэтому краска в некоторых местах съезжала и мальчишка часто ковырял шкафы, сыпалось как от мистера Тодамса. Окна оставляли большие белые куски, как от колючего и деревянного снега. Окно под детским напором открылось и чуть не зашибло еле успевшего отбежать мальчика. В квартиру сразу дунул сильный поток ветра, пробивая каждую косточку до дрожи, и, кажется, образовывал на них небольшие льдинки. На улице гудело страшно, будто в лесу проснулся страшный зверь или к старому маяку подплыл огромный корабль-призрак, как в страшных сказках, которые Феликс никогда не читал, но в которых любил смотреть картинки. На Феликса приземлилось, что-то холодное. Кости будто переломило. — Хёнджин! — мальчишка заверещал. Ещё недавно ушедший в чужой куртке Хёнджин вполне спокойно стоял в чужой квартире. Неизвестная мания к чужим вещам ни к чему хорошему его не приведёт — подумалось Феликсу. Парень как-то молча протянул куртку. Так же молча прошёлся по комнате. Осматривал или присматривался. От него всё так же несло неприятной сырой водой и если сильно принюхаться — водорослями. — ты за курткой собирался ползти? — внезапно начал он. — зачем закинул её туда? Знаешь, что вещь чужая — Феликс отвечал вопросом на вопрос. Морщил нос и пытался выглядеть старше, потому что в росте Хёнджин его обошёл. — я привлекал внимание — парень сделал ещё пару кругов и уставился прямо в душу. Смотрел не по доброму, с каким-то презрением — ты что, тупой? Феликс почти забыл про больную голову. Вскочил, как он умеет, и всем видом пытался вызвать страх. Не получалось. — это кто тупо? Кто тупой, а? Ходишь по лесу в футболке, а я тупой? Хёнджин присел у окна. Его короткие чёрные волосы немного колыхались. Феликс не заметил, когда окно успело закрыться. — ты каждому встречному свои вещи отдаёшь? — я по доброте — Феликс пообмяк. Немного ослабился после долгого возмущения — и отдал я тебе только куртку. — ага — бросил Хёнджин и достал откуда-то сумку с вышитым на ней кроликом, о которой он и не вспомнил. Со стороны раздался громкий удивлённый вздох. «вещи отдал незнакомцу» тихо стал корить себя мальчишка. На коленях подполз и с осторожностью открыл. Всё те же бесполезные и одновременно до ужаса нужные ему вещи. Мальчишка обернулся, чтобы сказать спасибо, но Хёнджин кажется спрыгнул. Сердце как-то даже заломило. — А как? Осмотрел окно до мельчайших деталей, но так ничего и не нашёл. Ни следа от незваного гостя. «А так и убить может, если появляется так бесшумно» Мальчишка проверил окно ещё несколько раз. Даже заклеил цветным скотчем (другого не нашёл) и для спокойствия ушёл к матери. Женщина любовно вязала небольшой шарф. Про куртку Феликс придумает историю, о том, как неосторожно он потерял её на площадке и как героически мистер Тодамс (только он согласиться подыграть) её вернул. Про Хёнджина, проходящего сквозь окна, ей пока не обязательно знать, тем более когда они надёжно склеены скотчем.