Имбирный пряник

       Всполохи мягкого лунного света окольцевали поверхность древесины с чарующей аккуратностью. Ее в мельчайших деталях правильная форма изогнутого прямоугольника пленила без шансов на побег, вонзилась в сердце острым кинжалом и осела на подкорке сознания чувственным проникновенным образом чего-то нежного, родного и бесконечно близкого сердцу.        Гоголь и сам не понял, как же так вышло. Но, лишь однажды коснувшись гладкой лакированной поверхности, он просто не мог иначе. Тьма поглотила его с головой, проникла в артерии, капилляры и вены, смешалась с кровью едкой кислотной жидкостью и впилась игольчатыми пальцами в основание позвоночника.        Справа, несмело мерцая в потоках лунного света, аккуратной стопкой лежал тронутый пылью и помойной грязью костюм дорогого Дост-куна. Белоснежные хлопковые брюки и рубашка того же цвета с вычурными светло-фиолетовыми вставками, а еще эти сапоги…        Ведь Николай не посмел бы. Он бы не стал. У всего этого должна быть веская причина, не так ли?        “Истинно так”, — думал Гоголь, с придыханием оглаживая шершавую подошву ботинка; та была стоптана, словно бы обувь носили, по меньшей мере, лет двенадцать, не снимая. И все же… И все же этот запах — запах Дост-куна — и эта ножка стула — кривая, нескладная, холодная и беспристрастная, но такая манящая, завораживающая, невыносимо прекрасная.        Придвинув сапог вплотную к лицу с застывшим на нем выражением напряженного смущения, Николай осторожно вдохнул очаровавший его запах и в тот же миг ощутил резкую, будто вылет коленной чашечки, волну возбуждения, охватившую всю нижнюю половину его тела. Поместив дрожащую ладонь на обнаженный член, еще хранящий на себе следы недавнего безумства с ножкой стула в виде эякулята и одиноких капель засохшего семени, Гоголь начал спешно надрачивать ствол в неистовом желании как можно скорее получить разрядку, параллельно вдыхая очаровавший его аромат.        Сделав особенно глубокий вдох, Николай с пронзительным стоном кончил себе в ладошку. Всем сердцем он желал сдержаться, дабы ножка стула не видела этого позора, но попросту не сумел. В этом всем было что-то такое, что не поддавалось описанию, как ни старайся.        Разум Николая решительно отказывался принимать, понимать и запечатлевать происходящее. Видимо, он был еще не настолько потерян, чтобы без зазрения совести молчаливо внимать текущему пиздецу, пропускать его через себя и анализировать. Но что же в таком случае двигало телом Гоголя, робко и плавно натягивающего поверх спинки стула белую, очевидно неподходящую по размеру рубашку?        Вскоре в звенящей тишине послышался приглушенный треск — ткань не выдержала оказываемого на нее давления и разошлась в районе воротника. Звук, изданный Николаем в ответ на эту вселенскую несправедливость, отдаленно напоминал смесь скулежа и шипения и выражал собой довольно широкий эмоциональный диапазон. Гоголь позволил искреннему негодованию овладеть каждой клеточкой ослабленного большим количеством сексуальных актов тела. Как посмел этот кусок древесины осквернить одеяния Дост-куна? Как посмел изувечить ткань, что пахла так притягательно и проникновенно, распространяя по коже едва заметное покалывание и истому?        Плохо отдавая себе отчет в своих действиях, Николай достал из шкафа небольшой пожарный топорик, хранящийся в квартире скорее как элемент декора, нежели действительно полезный в быту инструмент. Сознание расплылось в тумане — другом тумане — и Гоголь нанес первый точный удар по сидению. Лезвие с особой легкостью вонзилось в дерево и рассыпало по гладкой поверхности сеть многочисленных трещин.        — Ты не он! — в исступлении кричал Николай, орудуя топором, словно умелый плотник. — Ты не Дост-кун!        Молчаливая деревяшка, стремительно превращающаяся в щепки, по-прежнему была глуха к чужому эмоциональному импульсу. К сожалению или к счастью, ей оказалось не дано понять тягот чужой души, одолеваемой муками смятения. Она принимала свою судьбу с гордостью и смирением, храня загадочное безразличие, и позволяя острию топора свободно вонзаться в покрытую лаком древесную плоть.