Красные тени

      Хидан недовольно вглядывался в листву над собой. Теперь из-за этих дурацких ночевок в лесу он не мог даже нормально заснуть. Внутреннее чутье молчало, поблизости не было никакой опасности, а это означало, что у него несколько дней к ряду была банальная бессонница. Все из-за сраного Какузу!       Острые камни, впивающиеся в поясницу, вместо самой дешевой ободранной кровати, пожалуйста, Хидан. Держи своего охуенно-сильного блядского напарника. Простите, мистер Пейн, он уже поперек горла встал.       Нукенин колко глянул в спину действующего лица своих жалоб, прикидывая, где коса будет смотреться лучше всего. Решив, что между лопатками, он потянулся к любимому оружию. Но стоило пальцам коснуться ручки, как он услышал четкое:       — Спи.       В ответ Хидан возмущенно зашептал, сорванным на холоде голосом.       — Не могу я спать на сраной земле, Какузу. Уже весь зад отморозил!       — Научись надевать что-то под плащ, — Хидан раскрывает рот, готовый к потоку ругательств, да так и застывает.       — Ты что научился убивать на расстоянии? — задумчиво произносит отступник спустя несколько минут. Напарник нехотя одаривает его взглядом из-за плеча.       — Если бы я мог, ты бы сдох еще при встрече.       С легким шорохом Хидан подпирает лицо рукой и задумчиво прищуривается. Чакра возмущенно резонирует, медленно перекатываясь под замерзшей кожей знакомыми волнами. Полная готовность к бою.       — Меня кто-то на смерть пытается проклясть, — делится Хидан своим открытием, откидываясь на спину. Закидывая руки за голову, он усмехается. — Наверное, дебилы из моей деревни.       Хидана передергивает от воспоминаний о своем месте рождения, и он скорее возвращается к созерцанию листьев, ощущая в груди загнанное предсмертное сердцебиение. Даже не больно, отмечает мужчина, пока странные сомнения несмело прорастают в нем. Он задумчиво обводит взглядом едва видимые звезды и пытается вспомнить практиковали ли в его деревне подобные техники до того, как он нашел учения Джашина. Но мысли никак не собираются в уставшем разуме, упорно угасая на задворках.       В этой тягомотной ночи Хидану осталось только злобно шипеть в темноту:       — Ну что за пиздец, глаз все равно не сомкнуть!

***

      По ночам Шикамару прятался в архиве.       Сбегая окольными путями и пользуясь слабенькими техниками маскировки, он проникал в здание, совершенно не понимая, откуда в нем появилось это страшное упрямство. Если пятая вдруг узнает о его вылазках, то точно запрет в больнице, привяжет к кровати и запретит кому-либо к нему приближаться.       К разочарованию Нары, женщина, услышав новости десятой команды, мгновенно положила чунина в госпиталь под наблюдение медиков. Парень через несколько дней успешно улизнул, ссылаясь на нервы и домашний уют. Он выкрутился, договорившись на ежедневные осмотры и щадящий режим своей жизни. Конечно же, Шикамару в большей степени приврал. Некоторые рекомендации он просто не мог и не собирался соблюдать.       В первую очередь это был «полный покой».       Внутри него взыграл привычный рассудительный голос стратега, не замолкающий несколько месяцев с битвы у черного рынка. Он настойчиво шептал ему: «Ты не можешь просто сдаться, упустив возможность».       Шикамару шел у него на поводу, пока его ум тонул в непрерывной цепочке предположений. Выискивая удачный момент для хода, Нара предусмотрительно накапливал информацию. Со стороны медиков не удалось добыть ничего, кроме нового рисунка чакрового потока, что безвозвратно изменился под воздействием неизвестной техники, и жалоб на новые шрамы. При попытке взаимодействия с чужеродной чакрой, она активировалась, копируя поведение своего настоящего владельца, и наносила физические увечья своим жертвам. Половина лучших целителей деревни уже ходили с неприятными рваными рубцами. Они так до конца и не заживают, как говорит Ино, показывая ему свою ладонь.       Это по-настоящему всех будоражит, и череда вопросов и теорий сваливается со всех сторон, беспощадно давит на Шикамару. Риски нависают над ним, неприятно шипя на ухо. Но он продолжает упорно отсеивать бесполезную информацию, с надеждой позже проверить несколько гипотез вдали от чужих глаз.       Первое, что Нара пробует — техники слежения. Конечно, Шикамару далеко не эксперт, но отсутствие опыта полностью компенсируется его целеустремленностью. Архивы пестрят различными свитками, и первая половина ночи уходит на поиск подходящих ниндзюцу, вторая тратит почти всю его чакру.       Ничего не происходит.       Нити следов кружат вокруг, тут же рассыпаясь. Старые техники с использованием карты выдают неожиданные ответы с местоположением цели в океане или в нескольких местах одновременно. Шикамару совершенно не эксперт, но разве может человек от Страны Молний перейти в одно мгновение в Страну Чая? Нара осматривает стопку рукописей за своей спиной и не сдерживает тяжелого вздоха. Что ж…       У него в запасе еще много ночей.       Должно быть, Цунаде научилась чувствовать в подчиненных эту темную решимость. Случайно встретив чунина в коридоре больницы, она только кивает, коротко просматривая список его лекарств.       — Вот это принимать не стоит, — говорит она, возвращая ему листок. — Береги себя, Шикамару, — наставляет его Цунаде. — Не подвергай себя опасности по пустякам, — женщина с нажимом произносит последнее слово, наблюдая за его реакцией. Шикамару с трудом удерживает маску спокойствия на лице под ее неожиданно цепким взглядом. Они сходятся в беззвучном поединке, где чунину нельзя оступится, показав свои настоящие намерения.       Это ради безопасности Асумы, уверяет себя Нара, насильно расслабляя напряженные плечи.       Он жив, в ответ заверяет поза хокаге.       Он даже не может встать, говорит ему внутренний голос и Шикамару успешно прощается с Цунаде, спокойно направляясь к выходу. Чтобы ночью опять сбежать из окна своего дома.       Тени надежно скрывают его скользящий силуэт, безмолвно поддерживая решение Шикамару своей защитой. Если есть возможность, то ей нужно воспользоваться, утешает себя чунин, стоит в теплоте здания вспыхнуть его совести. Шиноби должны сделать все для безопасности деревни. К этой конкретной проблеме только стоит найти правильный подход. И он ищет.       До раннего утра зачитываясь различными свитками в поисках чего-то полезного и имеющего шансы на успех. Проклятие, морок, гендзюцу — хоть что-нибудь. Чтобы убить, связать, обезвредить эту ходячую проблему раз и навсегда. Отовсюду его настигают отрывки разговоров родителей, короткие перешептывания среди ниндзя: акацуки здесь, бродят совсем рядом, убивают их шиноби ужасными способами и захватывают джоунинов в плен.       Жгучая злоба окутывает Шикамару, полностью затапливая собою все пространство, и он окончательно признается себе — это не его чувства. Как он и думал.       Но с ними получается работать еще эффективнее.

***

      В последнее время даже сам Хидан начал замечать свою повышенную агрессию. Скорее, признается он себе, это была уже чистая беспричинная ярость. Его Бог назвал бы это просветлением, дзен вечного гнева и боли, идеальное для последователя состояние, иди да зверствуй, погружай мир во мрак. Он и шел. С легкостью разрушая все на своем пути, оставляя за собой серые пустыри. В ожидании награды и одобрения, Хидан с радостью кидается в омут из кровавого безумия, забывая о надоевшей охоте за хвостатыми, перемешанной с бессонными ночами.       Но время идет, а вместо желанного поощрения, он только больше теряет контроль над жаждой убийств. Доводит Какузу в два раза усерднее своими участившимися нападениями. Хидану так искренне хочется лишить напарника головы, что даже вечно собранный казначей перестает поворачиваться к нему спиной на привалах.       Джашинист бесится.       Он получает ранение за ранением, смакуя смертельные увечья своих жертв. От очищения мира вскоре начинает подташнивать. Пожарище внутри быстро выматывает.       И собственная злость начинает вызывать злость.       Они отходят от Страны Огня, и на них снова сыпется множество дебильных миссий для заработка денег, сбора информации, захвата людей. Пейн поражается открытым горизонтам способностей Хидана и радостно спихивает на них парочку пылящихся от своей несбыточности заданий по добыче нескольких тел. Живых, упирающихся тел.       Хидан только рычит на лидера в привычной озлобленной манере и размахивает косой на вынужденной стоянке. Из бедра хлещет кровь, перерезанные связки не дают встать, но все, что его заботит в данный момент — Какузу, что выглядит слишком целым и спокойным.       С силой он закрывает глаза, смотреть на напарника невозможно, весь его вид выводит Хидана из себя.       «Что со мной происходит?», впервые спрашивает себя джашинист. Под веками последние несколько дней вспыхивает море незнакомой тоски. Побитой, затхлой, чужеродной. Сначала она пробиралась в него только по ночам, но сейчас уже заглядывала во все темные углы.       Он никак не может найти адекватного ответа.       Как же это раздражает. Когда он открывает глаза их мгновенно застилает пелена ярости. И он не знает, что лучше. Эмоции никогда не имели для Хидана такой вес. Все всегда было просто, в своей жизни ему нужны были только молитвы, убийства и куски поджаренного мяса.       Он должен хотеть пить, в бордель и врезать Какузу.       Сейчас же у него не получалось ни молится, ни нормально есть. В отчаянии Хидан хватается за символ своего бога, но мысли утекают, сгорают в мареве, окутавшим его мозг. Джашин холодно молчит. Уже давно, слишком давно.       И это тоже раздражало, раздражало и внезапное ощущение лени при долгих дорогах, раздражала безвкусная еда и внезапное появление ощущений на языке, не поддающихся никакой логике. От яблок воротит. От овощей тошнит. Конфеты неплохи.       Честь выслушивать его жалоб, конечно, вновь выпадает сокоманднику. За очередным ужином мужчина промывает Какузу мозги своими воплями, и тот не выдерживает, вырывая ему язык. Кровь заливает черный плащ и Хидан в отместку даже не пытается ее остановить. Он знает, как сильно напарник печется об их «дорогой, качественной» одежде.       Какузу устало трет переносицу, нервы последнюю неделю трещат по швам, обещая смерть одного сердца от банального стресса. Аппетит полностью оставляет казначея, и он поднимается в номер, напоследок кидая в взвившегося сектанта обычную нить с иглой.       — Сам справишься.       Хидан быстро позабыв об инциденте, возвращает свою часть на место и с надеждой вновь пробует остывшее блюдо. Ничего.       Врач из напарника отвратительный.       И нет никого поблизости, чтобы вылить свое разочарование.

***

      Чоуджи толкает его плечом, вытягивая из оцепенения. Оно застает Шикамару все чаще после ночных бдений.       — Совсем все плохо? — сочувственно спрашивает друг и предлагает ему очередную вкусность. — Скоро медики найдут решение, я уверен! — Нара только кивает, все еще пребывая в утренней растерянности.       — Только не взваливай все на себя. Я тебя слишком хорошо знаю, — просит Чоуджи, даже не догадываясь, насколько оказывается прав. Шикамару застывает, неловко оглядывая полупустую улицу. Одним движением он закидывает в рот побольше подаренных конфет, чтобы заглушить рвущиеся с языка признания. Место для встречи Акимичи выбирает слишком опасное — та потрепанная лавочка, где впервые завязалась их дружба. Так и тянет на откровения.       — Я слишком ленив для жертвенности, — все же врет парень, но судя по взгляду друга он ему совершенно не верит. Благодаря долгой дружбе он чувствует настрой Шикамару на уровне инстинктов. Чоуджи готов был снова отправиться в бой по его просьбе, несмотря на только зажившие кости. Однако Нара упорно молчит о своих планах. Ни один из них так и не доказал своей жизнеспособности. Печати по распознанию ниндзюцу прогорели красивым зеленым светом, а псы Какаши-сенсея сказали, что ему стоит помыться, а не гоняться за призраками. Их хозяин согласно угукнул, не отрываясь от своей книги, даже не спрашивая зачем это чунину понадобились так срочно его животные. Возможно, Шикамару выглядел слишком потрепанно и печально, чтобы задавать вопросы.       Когда он в последний раз расчесывался?       Сейчас Шикамару мог двигаться только на врожденном упорстве.       Щурясь, он смотрит на заходящее солнце, тратя все силы на то, чтобы не уснуть. Конфеты растворяются во рту безвкусной влагой, и он притворяется, словно выросшее число могильных плит не бросает в дрожь.       Недостаток гастрономического удовольствия кажется меньший из проблем.       Шикамару чувствует, как эта… связь укрепляется. Иногда тело совсем начинает казаться чужим. Эфемерные прикосновения к предметам преследуют его целыми неделями, мгновения несуществующие лучи пустынного солнца скользят по коже, сменяясь слабым ветерком. Он может составить карту погоды, через которую проходит команда акацуки, но это никак не поможет ему ни в поисках, ни в спасении от иллюзорных ощущений.       Прогрессирование болезни совершенно не входит в планы чунина. Это заставляет парня работать еще усерднее, дотошно собирая данные о Джашинизме в обход Цунаде. Их оказывается безумно мало. Либо это религия слишком редкая, хмыкает про себя Шикамару, либо, что более вероятно, она совершенно запретная. Настолько, что любое ее упоминание вычеркивается раз и навсегда. Можно было бы сказать спасибо предкам за заботу о нераспространение этой болезни, но проблему Шикамару это решить не помогло.       Опять.       Он устал. Устал от того, что не может ничего сделать.       Да у него же в теле ключ к любым ответам! Куска чакры хватает шиноби для проклятия десятки поколений, а он не может использовать его против одного человека. Шикамару опускает очередной свиток с нелицеприятными рисунками расправы над жертвой и бессильно соскальзывает по стене. Красный на бумаге почти выцвел, но даже так смысл искусной картинки ясен — страдания. Все что есть в этой религии так бессмысленно. Нара скользит взглядом по четким линиям, пока не встречает знакомый знак. Против воли он крепко стискивая зубы. Чертов круг с треугольником внутри преследует его и наяву, словно выбравшись из травмирующих воспоминаний. Сколько боли может принести один только символ.       Шикамару медлит, но все же неуверенно к нему прикасается, обводя контур. Пальцы слабо покалывает и неожиданно ему в голову приходит безумная идея.       В этой религии все завязано на символизме, верно?       Он точно сходит с ума.       Вычерчивая тот самый круг на полу своей комнаты, Шикамару чувствует себя одержимым. Это и вправду переросло в манию. Что ж, хмыкает он себе под нос, завершая первую линию. Ниндзя не привыкать к психологическим травмам.       — Надеюсь это отмоется, — тянет парень и чешет свой затылок. Даже не начерченный кровью, этот символ заставлял мороз бегать по его коже. А может это очередные чужие эмоции, Нара давно разучился отличать их друг от друга. К счастью, безумие от созерцания двух фигур его не настигает, и он находит в себе смелость сесть у самой кромки символа, размышляя.       Шикамару и сам до конца не знает зачем нарисовал на своем полу этот знак. Даже если это вдруг заработает в обе стороны, не будет же он тыкать себе кунаем в грудь? Да и какой смысл, если из них двоих бессмертием обладал не он. И все же было что-то в этих простых линиях. Не ответ ли, который он так скрупулезно пытался отыскать? Может ли быть бессмертие в элементарном сочетании изображений или суть смертельного проклятия сектанта.       Чем больше Шикамару смотрел, тем больше ему казалось: что-то происходит. Прямо сейчас. Его надежно окутало напряжение, смешанное с ярким предвкушением. Он быстро решается и встает в центр круга. Получается пугающе естественно, и он думает, что все же это какая-то странная болезнь.       Линии начинают плыть, Нара на секунду застывает, иррационально опасаясь, неожиданного начала ритуала. Красный выступает из-под круга. Шикамару моргает, сбрасывая наваждение, никакой крови здесь не может быть. Несколько минут проходят в напряженном ожидании. Символ все так же белеет на темном полу, не предвещая никаких новых открытий.       Ничего опять не получилось.       Знакомое разочарование. Шаг назад, чтобы выйти за символ жестокого божества и продолжить поиски, так и не завершается. Движение чужой чакры по телу кажется излишни активным. Шикамару застывает, растерянный неожиданно реакцией, он касается места, где ровно бьется собственное сердце. Быстро все тепло по венам перетекает в центр груди.       В этот раз нет злобы или сводящего с ума огня.       Просто все нервные окончания прошивает внезапная резкая боль. Шикамару оказывается на полу и наконец понимает свою ошибку. Он доверился чувствам. Подумал, что хорошее предчувствие это знак последующей удачи. Но эти эмоции принадлежали не ему.       Кто-то что-то спрашивает за закрытой дверью комнаты, когда Шикамару в полной мере начинает чувствовать вкус своей очередной ошибки.       Боль заглатывает его целиком.

***

      Пейн отправляет их команду на новую миссию по сбору денег, и Хидан ненавидит этот блеск в глазах Какузу. Зацикленный Мудак. Нахера ему столько денег если он все нес в Акацуки, Хидан не знал.       — Блядь, Пейн, а как же биджу? — вопрошает он в пустоту очередного бесконечного леса. Прохладный голос лидера не медлит с ответом:       — Сейчас нет смысла захватывать Узумаки Наруто, это лишь нарушит баланс хвостатых, — нукенин источников только закатывает глаза, вспоминая страшилу, в которую они заталкивали зверей. Балансом там никогда и не пахло. — Я распределяю ваши силы грамотно, — подводит черту Пейн. — На данный момент вы тратите наше время.       — Ах ты мудак, — только и бросает джашинист в общую волну связи. — Заебало.       Всю накопленную злобу он с превеликим удовольствием выкручивает на максимум. Что ж, этот заказ позволяет ему разгуляться, совершив массовое жертвоприношение. Недовольство начальством быстро перетекает в нетерпеливый тремор, украшенный желанием вкусить свежей крови. Ярость найдет свой выход именно сегодня, верит Хидан. Эту злобу ему дарили для этого дня, по-другому и быть не может.       Предвкушая удовольствие Джашина, он с трудом совершает возбужденную молитву, отчаянно короткую, сбивчивую и отвратительную. Последователь лишь просит о снисхождении, кары для своего босса и нормальном сне.       — Это будет хорошая охота! — хохочет Хидан, врываясь с Какузу на место казни.       Но все идет не так.       Злость не уходит, удовольствие не приходит.       Проталкивая косу все глубже в свое тело, мужчина несдержанно кричит. Перед ним жертва ритуала проживает свои последние секунды после смертельного. Все, как всегда. Круг, техника, подношение. В глазах напротив привычная мука, знакомый сладкий страх.       Так. Какого. Хера.       Какого хера, вопрошает себя Хидан, он не чувствует ни капли боли?!

***

      В первые секунды Шикамару может себя только проклинать. В остальные, надеяться, что это вскоре закончится. Его скручивает так сильно, и он думает — на деревню опять напали. Смели дома под основание призывными животными или чем-то более ужасным. Но вот его отец, застывает в дверях целый и невредимый, а сам Шикамару лежит на полу.       Все происходит так быстро.       К нему приходит знакомая для каждого шиноби боль. Яркая сильная и долгая. Она прокатывается бесконечно топящей волной по всему телу, забираясь в каждый закуток разума. Никогда еще он не испытывал такого. Не бывает таких ранений. После них не выживают и не корчатся на руках своей семьи.       Вкус чужой крови мерзко холодит язык.       Он давно не видел своих родителей такими испуганными. Они кружат над ним вместе с яркими вспышками под веками. Шикамару не любит этот свет, он хочет уйти в привычную уютную тень. Но эта боль. Она выжигает все.       Медики мелькают вокруг бесконечном белом пятном, переговариваются и их слова двоятся, троятся, трутся друг о друга и разрушаются слезами в его глазах. — У нас не получается вывести чужую чакру. Сколько дней Нара это уже слышал.       Они думают, он не понимает. Никто не знает, что делать, как это исправить. Ему казалось время можно потратить с пользой, что-то сделать. Но что он делал? Врал, прятался в архиве и вспоминал.       Беспомощность, страх и горечь. Даже их сжирает боль.

***

      Какузу отстраненно наблюдает за съехавшим напарником. Нукенин решил его не торопить, придерживаясь приличной дистанции.       После расправы над довольно сильным наемником Хидан без причины впал в полное бешенство. Он хватал полуживых соперников, убивая их до безобразия долго, с непривычно разыгравшейся фантазией. От подобных бессмысленных пыток мужчине оставалось лишь морщиться, он совершенно не понимал, какого дьявола происходило с Хиданом. Джашинист бился в религиозных припадках больше обычного, глубоко уходя в дебри своего поплывшего сознания.       Времени, ушедшего на ремонт маски молний, хватает нукенину горячих источников, чтобы прийти в относительно адекватное состояние. Во всяком случае так кажется Какузу. Но тот так и не обращает на казначея внимания, даже стоит ему подойти вплотную. Хидан все продолжает сидеть в луже собственной крови, вцепившись в растрепанные грязные волосы мертвой хваткой.       Какузу цыкает, осматривая его плащ. От него почти ничего не осталось, весь испорчен руками своего владельца.       — Если ты окончательно сошел с ума, то я найду себе нового напарника, — бросает мужчина, но его так и не замечают. Хидан слишком погружен в отрывистое бормотание проклятий.       — Это какой-то бред, — шепчет джашинист, нервно раскачиваясь. — Просто полная херь. — добавляет он уже громче.       Никакой боли.       Никакого наслаждения.       Кажется, начинается второй круг, понимает Какузу, когда голос напарника срывается на крик и он вновь хватается за свое оружие.       — Джашин, что не так? За что ты меня, блядь, покинул?!

***

      В голове проясняется на короткий последний миг.       Шикамару видит себя со стороны, бледного, окруженного несколькими спорящими медиками. Двое прижимают его к больничной кровати, пока третий пытается использовать лечебные техники. От подобного вмешательства шум в ушах чунина только усиливается, боль буквально оглушает, и он дергается в попытке избежать прикосновений, благодаря резкому движению одна рука освобождается. На рефлексах Шикамару пытается разыскать свой кунай, спрятанный у бедра от вездесущего надзора родителей. С трудом фокусируя взгляд он его находит.       Поранился, звучит в голове неуместная мысль.       Острие оружия прошлось по ладони, глубоко ее вспоров. На фоне творящегося безумия укол от пореза совершенно потерялся, так и не дойдя до его сознания. Кровь из раны медленно просачивается в простыни, вызывая в нем полнейшее бессилие.       Чунин откидывается назад и крепко зажмуривает глаза. Шикамару клянется себе никогда больше не читать запретных свитков.

***

      Он вытаскивает копье и вгоняет в ногу еще сильнее, до треска кости, до яростного шипения. Ничего. Ни-че-го.       — В жопу, блядь! — глубже, в живот под углом, пока острие не запутается в ребрах. Слабая надежда на другой исход не оправдывается.       И вдруг.       На фоне этой пустоты, ярко расцветает желаемое чувство. Хидан затихает, тупо уставившись на свою руку. Штырь выскальзывает из ослабевших пальцев, а он все рассматривает ладонь. Чистую, не поврежденную ничем ладонь. Она болит. Словно порез проходит прямиком по линии жизни, но на деле на коже нет ни царапины.       — Успокоился? — раздается с боку, и Хидан переводит бессмысленный взгляд на своего напарника.       — Что это было? — спрашивает джашинист о слабой пульсации выше кисти, получая в ответ непонимающий хмык.       — Ты обдолбался, я думаю.       — Нет… — отступник крепко сжимает свою руку, но боль не усиливается, продолжая коротко отзываться по всей ладони. Если бы у Хидана был подобный пустяковый порез, он бы зажил через несколько минут. Мужчина вздыхает, продолжая сжимать и разжимать кулак.       — У меня болит рука, — сообщает он Какузу.       Напарник награждает его взгляд из разряда «где же тебя закопать» и выпускает серые нити. Техника скрепляет особенно глубокие раны, ускоряя регенерацию. С прищуром Хидан наблюдает за знакомым процессом. Он чувствует чакру Какузу, управляющую тайным киндзюцу, и с вопросом переключается на свою. Сейчас отступник внимательно прислушивается к своей силе и замечает несвойственный ей трепет. Чакра беспорядочно кружит по телу, не желая останавливаться даже после биты.       Хидан озадачен. Как ни странно, это впервые его не раздражает.

***

      Шикамару просыпается ранним утром. Слабый свет восходящего солнца радует его своим ненавязчивым присутствием. Он жив. Тело от пережитого стресса все еще сотрясает нервная дрожь, но это меньшее, что он переживал за последние несколько часов.       Он переводит взгляд от окна на свою перебинтованную руку и удивляется. Когда только успел пораниться? Рана совсем не болит. На пробу Нара прижимает пальцы к повязке, давит сильнее, пока сквозь бинты не проступает красный. Совершенно не болит.       Ну, он все-таки жив, повторяет про себя Шикамару в утешении. Даже если пару нервных окончаний умерли в его теле безвозвратно это не самый плохой исход.       Он надеется, что чертов круг из его комнаты уже убрали.