Teachers pet

Тёплое, пасмурное утро сентября. Джон крутит в руках ключи от дома и брелок с черепашкой тихо позвякивает. Парень стоит в очереди за кофе, слушает какую-то инди группу через старенькие, обклеенные наклейками наушники. На часах — восемь двадцать. История; сейчас идёт история, и потому Лоуренс совсем не спешит: спокойно забирает свой заказ, выходит из кофейни и вальяжно шагает по улице. Кофе со льдом и сиропом бьёт в голову и думать не хочется совершенно ни о чем: ни о том, какой на удивление мягкий и душистый ветер гуляет сегодня по тротуарам, ни о том, как он, Джек, выспался, по-настоящему выспался сегодня, ни о том, как красив Нью-Йорк в это время года. Особенно не хочется думать об истории, Карле Х, прохладном кабинете и точеных строгих чертах преподавателя, но почему-то именно об этом думается очень хорошо; только об этом и думается. Джон сделал ещё один глоток терпкого холодного кофе. В школу совсем не хочется и идёт он медленно-медленно, наслаждаясь каждым дуновением ветра и любуясь каждым пролетающим мимо листочком. Мысли все-таки мучают; и куда от них деться? Он и так далеко от школы, а мысли все равно остались в кабинете истории почти на две недели назад, в тот злополучный вечер после уроков, когда ничего не произошло и произошло достаточно, чтобы теперь Джон думал об этом нескончаемо. Запах кофе и духов, что врезался в его сознание, этот запах Гамильтона теперь всюду его преследовал. И все еще раздражал. Только как-то… иначе. Раздражение это будто одержимостью стало; учителя и его предмета Джек избегает, и в то же время все его мысли направлены только на них. Щебечут птицы. Воздух так пропитался юной тёплой осенью, что кажется, в утреннем тумане будто сверкает золото, искрится городской пылью и все становится словно заколдованным. Джон чувствует, как щеки его от мыслей краснеют и упрямо подставляет лицо ветру. Не хочет он чувствовать этот румянец, не хочет, чтобы он появлялся от мыслей о каком-то то там учителе истории. Это становится все более невыносимым с каждым днем, с каждым походом в школу, с каждой прочитанной страницей учебника. Прошло столько дней, а перед глазами парня все ещё стоят карие глаза преподавателя. Такие гипнотические, удивительно проницательные, со смешинкой где-то в тени зрачков и укором, этим изучающим, любопытным, совсем не учительским укором. Чудовищно незабываемый взгляд; не видеть бы его никогда в жизни ни на секундочку, чтобы теперь не идти по улице, запивая все эти мысли кофе и лишь только больше мучая себя. Прошёл почти месяц учёбы. Обычно за это время Джон с компанией успевали только во вкус входить, постепенно доставая из закромов своей фантазии все новые и новые проделки и шалости. Теперь же Лоуренс все меньше выскакивал на уроках с веселыми комментариями, меньше подкалывал одноклассников и стал больше прогуливать. Даже от друзей будто отдалился. Лафайета и Маллигана это тревожило и расстраивало, — день за днем Джон будто тускнел и на каждый вопрос друзей щетинился, отшучивался и переводил тему. В конце концов, Жильбера и Геркулеса это так достало, что друзья точно порешили: они все-таки допытаются у Джона, в чем дело, и помогут во что бы то ни стало.

***

— Джо-он! — уже издалека заметив друга в школьном коридоре, прокричал Лафайет. Геркулес помахал Лоуренсу и тот, заметив обоих, направился к парням. — Доброе утро. — Привет! — Герк заключил друга в объятия. — На истории так интересно было… — начал было Жильбер, но Джек тут же перебил его холодным «мне как-то неинтересно». — Да что с тобой происходит? — в который раз горячо вопросил Маллиган, совсем беззлобно, но обеспокоенно. Лоуренс кинул на него взгляд исподлобья и на какой-нибудь ничтожный миг в этом взгляде отразилось бессилие. Этого мига хватило, чтобы Жильбер и Геркулес переглянулись и безмолвно договорились: «Сейчас.» — Послушай, Джеки, ты можешь сколько угодно отнекиваться и избегать не только историка, но и нас. И все же, мы же переживаем… Милый наш, что тебя тревожит? Лафайет ласково положил руку на плечо другу. Джон опустил глаза и будто сжался в комочек — так беззащитно он выглядел теперь. — Мы больше не будем давить, если это личное, но если ты можешь говорить об этом — позволь нам помочь?.. — присоединился Геркулес и Джек, под натиском собственных сомнений, наконец выдохнул и поднял глаза на друзей. — Хорошо. Только если вы расскажете кому-то или будете смеяться надо мной, я… я не знаю, что я сделаю и за себя не отвечаю. — Да расслабься, Джек, боже. — улыбнулся Жильбер. — Мы скорее на эшафот взойдем, чем выставим тебя в плохом свете. Джон улыбнулся в ответ и внутри что-то загорелось: может и правда стоит рассказать? С чего это он должен терпеть это все в одиночку? Скрепя сердце, парень понизил голос и выпалил на одном дыхании: — Я не понимаю, что чувствую к историку, почему меня так раздражает он и его предмет и вообще что происходит в моей чёртовой голове. — выдохнув на последнем слове, Джон резко умолк и с плохо спрятанным страхом посмотрел на друзей. — Разве это нормально, что я вообще чувствую что-то к историку помимо неприязни или уважения, как это обычно бывает с учителями и в принципе взрослыми? — ещё тише, на этот раз спокойней, пробормотал ученик. Лафайет и Маллиган ошеломленно смотрели на друга и стояли в совершенном ступоре. — Признаться, этого я не ждал… — проговорил Жильбер. — Та-ак, братишка, послушай. — на ходу собираясь с мыслями, проговорил Геркулес. — Во-первых, дыши. Все хорошо. Мы ничего никому не скажем и не будем никак тебя упрекать. Во-вторых, — парень перевёл глаза на Лафайета и снова посмотрел на Джона. — в этом нет ничего не кошмарного, или… я не знаю… постыдного в том, чтобы влюбиться в преподавателя. Согласен, неловко, но он ведь совсем молодой и, давайте это признаем, довольно красивый и харизматичный. Держу пари, что половина девчонок в нашем классе в него втрескались. — И все же, — серьёзно добавил француз. — Давайте не будем вообще так сразу делать категоричные выводы и разберёмся, что ты вообще к нему чувствуешь, Джек. Лоуренс неуверенно кивнул. — Я, если честно… без понятия. Я столько времени себя убеждал, что он мне ненавистен, что теперь совсем не знаю, что и чувствовать. — В любом случае, давай повременим с приговором и подождём ещё немного, хорошо? Прошёл только месяц, ты ещё совсем не разобрался в себе. — мягко подытожил Лафайет. — И ещё, — напутственно промолвил Герк. — не стоит больше пропускать историю. Теперь-то мы понимаем, в чем дело, но это не причина вечно прогуливать уроки Гамильтона. Весь год от него ты бегать не сможешь, так ведь? Просто… постарайся не совершать глупостей, спокойно сосредотачивайся на предмете, а мы, как всегда, будем рядышком. Договорились? Джек чуть улыбнулся. — Черт с вами, договорились. Сегодня в последний раз пропустил. Спасибо вам, правда… и все же никому не слова, клянетесь? — Жизнью и сидром! — в один голос театрально помпезно ответили Жильбер и Геркулес и все трое рассмеялись. — Пойдём, у нас вот-вот урок начнётся. Ты же сделал домашку по физике? — Нам что-то было задано?.. Лоуренс шёл рядом с друзьями, слушал их незамысловатые диалоги и улыбался. Стало ли ему сильно легче? Точно не сильно. Но теперь, когда он не один на один с этой позорной тайной, ему хотя бы есть, кому говорить о своих переживаниях. И почему он раньше с друзьями не поделился? Мелочь, а как камень с плеч. Может, он и переживёт завтрашний урок истории. Может, даже останется после урока за очередным дополнительным заданием. Может он действительно по уши влюбился в этого Гамильтона чудаковатого. Все может быть, и от этого и легко, и тревожно. Даже не знаешь, что и хуже.

***

— Кто-нибудь знает, что за тема будет у нас сегодня? — с блестящими глазами начал урок преподаватель. — Очередная французская революция? — выкрикнул Джон и его товарищи улыбнулись. Слышать его голос на уроке, снова, как раньше, задорный и задиристый, было самым лучшим чувством на свете. — Нет, Джон, ты слишком долго не был на моих уроках. Историю Франции на эту четверть года мы завершили. Кстати, подойди ко мне после уроков, ты не написал контрольную по революции 48 года. Лоуренс ничего не ответил, но щеки его залила краска, а Лаф и Маллиган зыркнули на него многозначительно и оба подавили улыбки. Впервые за все это время Джон с неподдельным интересом слушал урок. Тема была незнакомая, история Германии никогда его особо не интересовала, но как же хорошо рассказывал о ней Гамильтон! Он действительно был хорошим преподавателем. Одержимый своим предметом, громкий, Александр приковывал к себе взгляд и заставлял себя слушать. И Джон смотрел и слушал, писал конспект и теперь уже не подавлял свои мысли. А какой толк их подавлять? Гамильтон действительно, как и сказал Герк, был красив. Красив удивительно, совершенно необычной красотой. Во всех его движениях было что-то театральное, но совсем не притворное. На миг отвлекшись от записывания дат и фактов, Джон вырвал из тетради лист и быстро, не отрывая глаз от Гамильтона, набросал фигуру карандашом. Штрих, ещё один, это была не привычная карикатура, вовсе нет — это был настоящий портрет. Вот же он, Мистер Гамильтон, на бумаге и во всей красе: его строгие штаны на завышенной талии, его летящая рубашка с нелепо широкими рукавами, его собранные за спиной чёрные волосы и его искрометные глаза, такие красивые, видные так хорошо даже с самой последней парты. На рисунке он замер в движении, руки чуть подняты, он весь подался вперёд за рассказом о Бисмарке и Германской Империи, об ушедших эпохах, вновь оживающих в его звучном голосе. Джон, будто по гипнозом, завершил рисунок и очнулся, когда его шепотом окликнул Геркулес: — Ты в порядке? — Да, все отлично… — рассеянно бросил в ответ парень и посмотрел на свой рисунок. Получилось чертовски хорошо, Джек даже не знал, что умеет так хорошо рисовать. — Сколько там до конца урока? — Минут 15. — ответил Маллиган и Лоуренс почувствовал, как какая-то часть внутри него совсем не хочет, чтобы урок заканчивался. Почему ему стало так хорошо на истории? Так резко комфортно, увлекательно. Кабинет совсем не хотелось покидать, хотелось только слушать Гамильтона, писать конспекты бесконечные. Эпоха Карла Х закончилась. Пришла эпоха Бисмарка и Джону казалось, что историю Германии он полюбит. Как его штормит, как странно он себя чувствует: ещё вчера он бы покрутил у виска, если бы кто-то сказал ему, что он на следующий день будет с интересом сидеть на истории и восхищаться учителем. Сейчас же… все это было правдой, и не то чтобы Лоуренсу это не нравилось. Звонок. Ученики шумно собирают вещи, наперебой благодарят учителя за урок и высыпаются из класса. Джон задерживается и не спешит: перемена длинная, а ему ещё к учителю подходить. — Удачи! — тихо понапутствовал Лафайет. — Не. Совершай. Глупостей. — на прощание отчеканивает Маллиган. — Встретимся в столовой. И парни уходят, полные не меньшего волнения, чем сам Джон. Парень остаётся в классе один на один с ненавистным ещё вчера и таким симпатичным сейчас учителем. — Ты все-таки пришёл, я удивлён. — проговорил учитель, садясь за стол. — Я сам в шоке, Мистер! Но не удивляйтесь слишком сильно, это меня друзья заставили. — Не сомневаюсь. — процедил сквозь зубы учитель, в прочем, без злобы или пренебрежения. — Ты готов написать работу сейчас, или возьмёшь задание? — Ну что вы, вы во мне сомневаетесь? С вашими дополнительными мучениями я теперь лучше всех знаю историю революционной Франции. Учитель улыбнулся. — Сейчас и проверим. Полную контрольную ты написать не успеешь, так что сейчас обойдёшься несколькими заданиями. Писать можешь в тетради. У тебя есть… — учитель глянул на часы. — пятнадцать минут. Уложишься? — Посмотрим. — улыбнулся Джон. Усевшись за парту напротив преподавателя, он взял ручку и тетрадь. Задания оказались совсем не сложными, ученик справился с ними ещё за пять минут до окончания выделенного времени и теперь сидел, из-под кудрявой чёлки наблюдая за учителем. Гамильтон разбирал какие-то бумаги. Сосредоточенный, серьёзный, совсем не как на уроке. Было что-то сакральное в этом наблюдении за его работой. Дневное солнце бросало лучи на Александра, золотило его цвета вороньего крыла волосы, играло пылинками над его документами, его рукой, выходящей какие-то цифры изящным почерком. — Я закончил. — налюбовавшись Гамильтоном, разбил тишину Джон. — Хорошо. Давай проверим. — Александр встал со своего места, не снимая очков, и взял работу у подошедшего парня. Как только учитель взял в руки тетрадь, из неё выпал вырванный ранее листочек. Выпал и медленно славировал на пол так, что учитель отчётливо разглядел рисунок, начерченный на бумаге. Гамильтон миг стоял в оцепенении, но быстро нашёлся, поднял собственный портрет и протянул Джону, как бы между прочим заметив: — Ты прекрасно рисуешь. — С-спасибо… — не зная, куда деться от волнения и смятения, промямлил парень, покраснел до ушей и молниеносно вырвав у Александра из рук рисунок, скомкал и спрятал в карман. Алекс мягко улыбнулся и опустил глаза в работу. Пробежавшись глазами по ответам, он с гордостью поднял взгляд на Джона. — Что ж, видимо чему-то я тебя действительно научил. У тебя нет ошибок. Надеюсь, историю Германии ты выучишь так же блестяще. А за Францию пока ставлю пятёрку. Лоуренс, не скрывая самодовольной улыбки, ответил: — Либо я очень хороший ученик, либо вы хороший учитель. Выбирайте, что нравится. Александр ухмыльнулся. — Уроки только не прогуливай, хороший ученик. — А мы ещё в прошлый раз с вами договорились. Не буду. Сердце Гамильтона подуспокоилось. Кажется, проблема почти решена. Как-то… слишком быстро решена. Неужели такого отпетого хулигана, как Джон, может исправить всего пара дней? Будто где-то здесь был подвох. «Ты просто надумываешь. Обидно тебе, что ты так легко и быстро справился с этим учеником, ты же сам себе в начале года вызов бросил, а он оказался таким пустяковым делом.» — пронеслось в мыслях у учителя. — Можно я заберу? — Держи. — учитель протянул Джеку тетрадь и задумчиво задержал взгляд на парне. — Ты всех учителей рисуешь? Лоуренс растерялся. — Ч-что? Нет, просто… Я не знаю… — Ладно, прости, не переживай ты так. — успокоил Джона преподаватель, проклиная себя за такой бестактный, непрофессиональный и по-настоящему оскорбительный вопрос. Вообще-то, он не имел права лезть в личную жизнь Джона. — Передавай привет своим друзьям. Кажется, они хорошо постарались, чтобы затащить тебя в этот кабинет. Джек хохотнул и пообещал, что передаст. — Я могу идти? — Да. Иди. До завтра. — Спасибо. Взгляды их снова встретились. В который раз встретились и в который раз у Лоуренса все внутри загорелось тысячами обжигающих звездочек. Звездочек, вечно горевших в карих глазах Гамильтона. Снова, сам не понимая, что делает, Джон протянул учителю руку. Тот её пожал. Лоуренс так ухватился за это рукопожатие, словно Гамильтон протянул ему руку, пока тот тонул. И снова, все как в прошлый раз: забытье длилось один миг, всего один миг, но Джон так сжал руку учителя, что Александр даже не знал, как реагировать. Быстро отпустив ладонь Гамильтона, парень наконец выбежал из класса. На щеках пуще прежнего заревом паники горел румянец, а в кармане ученик сжимал смятый им самим рисунок. Это рукопожатие. Одна секунда держания за руки. Кажется, «быть может» превратилось в «ох черт, это все на самом деле». Джон наконец-то понял это и, разбитый и вдохновленный, принял: он влюблен. Влюблен слишком сильно, почти непростительно. История его любимый предмет. Теперь любимый. Хотелось вернуться в класс и снова взять Александра за руку, услышать от него похвалу, увидеть его чуть снисходительную улыбку, заметить лёгкий упрёк в гордых глазах. Или вовсе с планеты исчезнуть. Хотелось быть рядом, рядом, рядом, или вовсе не быть. Он теперь зависим; «совсем не здоровая вещь» — пронеслось в мыслях. И пусть нездоровая, пусть неправильно это все, но ведь он так сильно влюблен, он так сильно хочет теперь только стараться на истории и видеть, как учитель улыбается ему, одному е м у на уроке, не всему классу, только не всем ученикам во всей этой чёртовой школе. Только ему, Джону. Только ему пусть жмёт руку и так саркастично пусть называет «хорошим учеником» только его, Джона. Парень теперь в ловушке, в ловушке этой науки и этих глаз. Александр. И он, Лоуренс. Кажется, они двое войдут в историю, не иначе. Сердце бьется так сильно-сильно, так часто, сейчас вот-вот выскочит. Стук, стук, стук, и Джон снова бежит по дороге, смятенный, разъяренный желанием быть е г о, вдохновленный осознанием своего чувства. Чудак этот Александр. Так приятно его любить. Учитель стоит в кабинете на прежнем месте и потирает уставшие глаза ладонью. Что это случилось снова? Рукопожатие. Ладонь ученика, так сильно сжавшая ладонь учителя. Что это такое? Эти смеющиеся глаза и фраза о том, что он, Гамильтон, — хороший учитель. От любого другого это звучало бы просто приятно, но совершенно не вызывало бы сильных чувств. Александр и сам знает, что хорош в своей работе; он знает себе цену и видит, что ученикам нравятся его уроки. Но, звучащие из уст этого сорванца, эти слова становятся почти волшебными. Почему Джон такой особенный? Почему только ему Александр позволяет вести себя так нагло и распущенно? Он все-таки написал работу на максимум баллов. В нем же определённо есть что-то. Внезапно перед глазами Гамильтона снова появился тот рисунок, упавший на пол. Какой потрясающий портрет… Александр сразу себя узнал, но все его черты были будто приукрашены, нарисованы так мастерски, так хорошо. Так вот, каким его видит Лоуренс? Учителю стало дурно. Снова душно и мысли странные. Из всех учеников во всей большой школе только Джон, один Джон заставляет сердце Гамильтона биться быстрее… и что-то назойливо подсказывает, что совсем это не учительская привязанность и гордость, что есть тут что-то ещё, даже помимо собственного вызова Алекса «справиться с этими хулиганами». Лоуренс больше не казался проблемой. Теперь он был чем-то большим, что Гамильтон никак не мог понять и быть может, просто отрицал. Он не может считать ученика своим другом, это не профессионально. Они даже не друзья. Скорее заклятые враги, что наконец пришли к согласию. Как не старался Александр придерживаться политики «не делай из меня врага», получалось так себе. Джек все равно заставлял его чувствовать что-то, за что отчего-то Гамильтону было стыдно, неловко и каким-то странным, неведомым образом — хорошо. Следующая история завтра. Александр слишком хотел и боялся следующего дня.