Teachers pet

Джон лежит на кровати и задумчиво разглядывает свою ладонь. Гладит пальцами другой руки, прижимает к груди. За эту руку его сегодня держал Александр. Несколько секунд, но держал. И пусть сильнее сжимал ладонь Джон, пусть это было просто деловое рукопожатие, они все же держали друг друга за руки. Сердце бьется сильнее. Ну и влип же он. Сколько законов нарушает его влюбленность? Наверняка у Гамильтона есть подружка или что-то такое. Ну и что, что чудик, он ведь забавный такой, еще и чертовски красивый… Захотелось побольше узнать о Гамильтоне. Что он делает вне школы? Как живёт? Какую музыку слушает? Думает ли он о нем, Джоне, когда покидает класс? Вопросы засыпали разгоряченную голову ученика и он с тихим стоном уткнулся лицом в подушку. Завтра история. Как пережить историю? Как до неё дожить? Парень открыл телефон, и, особо ни на что не надеясь, вбил в соцсети имя учителя. К его удивлению, нужный ему аккаунт тут же высветился в первой строке. Неужели он? Какой-то живописный портрет политика на аватарке. Точно он. Охваченный непонятным волнением, парень приподнялся в кровати и зашёл на страницу. Александр Гамильтон. Аккаунт был, судя по всему, полузаброшенный, последняя запись — пару лет назад. И все же, на нем было достаточно информации, чтобы сердце Лоуренса сейчас бешено колотилось, а взгляд метался с одной яркой иконки на другую. «Описание аккаунта», что, что там будет? «Александр Гамильтон. Год рождения: 1997 Штат проживания: Нью-Йорк Семейный статус: не указан О себе: не упускаю ни единого шанса в этой жизни, не останавливаюсь и целыми днями готов вести дискуссии.» — 1997… — пробормотал Лоуренс. — Это ему, получается… 26 лет? Джон, ты просто псих, видимо слишком сильно напился сидром и разумных мыслей и чувств совсем не осталось нисколечки. На что ты надеялся, что он преподаёт, будучи двадцатилетним? Конечно же будет разница в восемь лет… Ты, должно быть, в конец рехнулся… И почему семейный статус не указан? Это же буквально самое важное! Размышляя вслух, парень решился поделиться с друзьями найденным им кладом. «26? Я был уверен, что ему лет тридцать с чем-то.» — написал Геркулес. «Идиот, не так уж и старо он выглядит!» — не всерьез обиженный, гневно напечатал в ответ Джон. «Да ладно тебе, чего ты сразу…» «Mon ami, да ты настоящий сталкер!» — с ноги ворвался в разговор Лафайет. «Да иди ты… Не сталкер я вовсе. Просто хотел узнать, какую он музыку слушает» «Ага, а ещё встречается ли он с кем-нибудь, где живёт, сколько ему лет и наверняка хотел бы раздобыть его фотографии.» — написал Герк и Джон прямо-таки почувствовал, как ехидно улыбался друг, печатая это сообщение. «Вы душные» — бросил Лоуренс и вернулся на страницу учителя. Фотографий Александра на ней не было. Ни одной, даже самой старой. Только скриншоты каких-то статей, одна фотография кофе из старбакса и много длинных постов с какими-то текстами, которые Джек не читал: вряд ли там что-то личное или хотя бы интересное. Наверняка какие-нибудь рассуждения или исследования. Полистав посты и немного разочаровавшись (совсем капельку!), парень зашёл к учителю в музыку. Вот тут то и случился большой взрыв: чего там только не было! Джон листал бесконечные песни гранж и инди групп, которые сам давно заслушал до дыр, рок-переложения классической музыки и какие-то малоизвестные, видимо совершенно андеграундные исполнители. «У НАС СОВПАДАЮТ ВКУСЫ В МУЗЫКЕ» — захлебываясь от восторга, все же написал в общий чат Джек. «Вкус в том, что его нет?» «Говорит человек, слушающий шансон. Снова, иди ты, Лаф» «С каких это пор Милен Фармер — шансон?» «У вас обоих прекрасный вкус, перестаньте ругаться. А вот чудик — неожиданно. Он выглядит как кто-то, кто слушает только Моцарта и Шуберта.» — деловито утихомирил друзей Геркулес. «Почему именно Шуберта?» «Не знаю. Такая у него энергетика.» «Chere, твоя манера писать с точками на конце предложений все ещё сводит меня с ума» «Меня все ещё сводит с ума твоя манера вставлять в каждое предложение слова на французском.» «БОГИ, У НЕГО В ПЛЕЙЛИСТЕ ЕСТЬ КОРТНИ ЛАВ, КАКОГО ЧЕРТА» «Он гей.» «Ты слишком веришь в стереотипы, Герк, я тебя осуждаю» «Что? Ты сам в средней школе фанател по Кортни Лав, а через месяц мы с тобой начали встречаться.» «Только давай не будем вспоминать среднюю школу…» «Я ЕГО ТАК ЛЮБЛЮ, ОН ГРЕБАННЫЙ ИДЕАЛ» «Джон. Мы поняли.» «Mon ami. Мы правда поняли» «КАК НАМ МОГЛО ТАК ПОВЕЗТИ С ИСТОРИКОМ» «Перестань писать капсом.» «Разве не ты вчера писал сюда же, что ненавидишь его?» «Лаф-да-иди-ты-номер-3. И Я ВСЕ ЕЩЕ БУДУ ПИСАТЬ КАПСОМ, У МЕНЯ ЧЕРТОВА ГЕЙ-ПАНИКА, ЧТО ТЫ ОТ МЕНЯ ХОЧЕШЬ» «Поздравляю!» «Соболезную.» Отложив телефон, парень мечтательно вздохнул. Щеки снова горели и Джон даже не сопротивлялся этому, не пытался от румянца избавиться или от мыслей своих. Просто лежал и думал об Александре, нескончаемо думал. Будто запрет, наложенный родителями, снят, и теперь можно вдоволь наесться шоколадом — вот, как ощущалось это все. Александру 26 лет, когда-то он любил гранж, у него самые красивые глаза на свете, а ещё у него руки холодные. И голос звучный, взгляд пронзительный, осанка вечно горделивая и улыбка если появляется, — то самая ослепительная. Как же сильно в него влюблен Джон… Хочется кричать, плакать, смеяться и прыгать оттого, как прекрасен Гамильтон. Какое же глупое чувство — любовь. Уроки в тот вечер Джек так и не сделал. Провел все часы за столом, заваленный изрисованными листочками и все писал, писал, писал эскизы. Вскоре весь стол утонул в набросках и зарисовках, и на каждом наброске, на каждой зарисовке — все один и тот же образ, что все никак не отпускал сознание Джека. Одни и те же глаза, одни и те же руки, одна и та же улыбка. Джон все пытался найти ту самую черту Гамильтона: неясную, неуловимую, что он все никак не мог передать на бумаге. Красивые, рисунки все равно будто были фальшивыми и излишне художественными, чертовски правильными и оттого такими неверными. В них были чьи-то прекрасные черты, были удивительно написанные длинные пальцы и дивные глаза, но во всем этом изобилии прелести совершенно не было Александра. Раз за разом сминая очередной карандашный набросок, Лоуренс крепко-крепко стискивал зубы и так сильно сжимал в ладони карандаш, что ещё миг — и он бы сломался. Вовсе не так уж и хорошо он рисует. Быть может, эти рисунки чудесны, быть может, искусно написаны, может в них даже есть душа и истинная красота, но в них совершенно нет Александра. На всю комнату играет плейлист со странички Гамильтона. Джону нравилось думать, что, пусть Александр, должно быть, и слушал эту музыку в последний раз лет сто назад, он все же её слушал, а значит, теперь они с Джоном будто делают это вместе. И вкус у учителя действительно хороший, что бы там не говорил Лафайет. Под звуки очередной инди-песни, в голове у парня родилась очередная глупая, наверняка провальная идея. Он ничего не мог с собой поделать, и в конце концов любой проблеск разума превращался по итогу во что-то безумное, если дело касалось Александра. Своим планом Лоуренс делиться с друзьями не собирался: ему достаточно и их реакции на все прочие сообщения об учителе. Так что, собрав в кучу разлетевшиеся смущенные мысли, парень выдохнул. Осталось только дождаться завтрашнего утра.

***

История, в этот день стоявшая вторым уроком, началась на удивление спокойно и тихо. Всегда громкий голос учителя сегодня звучал скованно, будто Гамильтон говорил через силу. Было видно, что его что-то волнует: в руках он крутил бутылку с водой, глаза его беспокойно сверкали по классу, перескакивая с одного ученика на другого, и старательно избегая последней парты, за которой, как всегда в шумном одиночестве, сидел Лоуренс. Мешкаясь ещё какое-то время, учитель, судя по всему, собрался с мыслями и наконец заговорил привычно звучно и уверенно. Что бы не тревожило ум Александра, он решил отодвинуть это куда подальше и заняться уроком. Джон, все это время внимательно за ним наблюдавший, расплылся в ехидной полуулыбке. В любое другое время Джек сказал друзьям что-нибудь вроде «Держу пари, он из-за меня так нервничает», но сейчас… сейчас он, затаившись, молчал, смакуя собственными мыслями. Он один в классе (разве что ещё Герк и Жильбер), мог догадываться о возможной причине волнения Гамильтона, и эта тайна будоражила сознание парня. Всерьез ли Джон думал, что его персона могла так взволновать учителя? Даже при всей самолюбивости Джека, такие мысли были бы слишком наивными. Однако, пусть Гамильтон наверняка и думать не думал о нем, было слишком приятно определять его волнение, как волнение перед Лоуренсом. Изнывая от бабочек в животе, ученик любовался учителем и все сверлил его своими лживыми зелёными глазами. Как только же взгляд Александра случайно встречался со взглядом Джона, тот смущенно опускал глаза, прятал улыбку и все внутри расцветало огненными вспышками стука сердца, что становился особенно громким. Гамильтон говорил что-то о Бисмарке, задавал вопросы, а Джон, на миг утонувший в прострации, совершенно не слышал слов, — лишь голос, их произносящий, этот бархатный, чудовищно чудный голос. — Лоуренс, пожалуйста! Очнулся ученик не сразу, для этого понадобился оклик со стороны Лафайета. — О ком мечтаешь, Ромео? Ты слышал мой вопрос? — продолжил учитель. — О Бисмарке. Повторите пожалуйста. — захлопав ресницами, театрально невинно съязвил Джон. Александр вздохнул. — Внимательнее. Итак, что ты можешь рассказать о Бисмарке? Джон нахмурился. В голове у него было полно мыслей обо всем на свете, но об истории Германии — ни одной; только о Гамильтоне и его сегодняшнем образе — свободного кроя рубашке и клетчатой жилетке, что снова выглядели так дико прелестно, что голова кружилась. — Ааааа… Бисмарк, да, великий человек, такое… значительное лицо в истории Германии, революционер… — медленно начал импровизировать Джек. — Революционер? — изогнул бровь Гамильтон. Лоуренс вздохнул. — Ну или кто он там… — Все понятно с тобой, подучи к следующему разу. Анжелика, пожалуйста! Девочка с первой парты горделиво выпрямилась и с самодовольным видом уверенно отчеканила: — Отто фон Бисмарк — это первый канцлер Германской империи, осуществивший план объединения Германии по малогерманскому пути. Главную задачу Бисмарк видел в укреплении единства империи и боролся против всего, что, на его взгляд, ему угрожало. Добился заключения союза с Австро-Венгрией и Тройственного союза, направленного против Франции и России, а ещё Бисмарк первым ввел страхование жизни и здоровья рабочих. Джон не обращал на блестящий ответ девушки никакого внимания. С поддельным безразличием он принялся наблюдать за друзьями за соседней партой, которые мило ворковали о чем-то своём, напрочь позабыв о Лоуренсе. Так продолжалось все мгновения, пока старшая Скайлер отвечала, но тут Джек услышал голос учителя: — Прекрасно, Мисс Скайлер, вы, как всегда, очень меня радуете. В этот момент все внутри Лоуренса всколыхнулось каким-то новым, до того неизвестным чувством, что на какое-то мгновение парень даже не понял, что именно он испытывает. Ярость, зависть и желание заткнуть Анжелику каким-нибудь колким словечком. Выскочка и зубрила. Подумаешь, выучила несколько фраз из учебника. И за что тут хвалить? «Как всегда, очень меня радуете». Чёртова сестричка Скайлер, Джон был готов вызывать её на дуэль прямо в эту самую секунду в этом классе. Но парень только грызёт карандаш и сверлит Анжелику ненавистным взглядом. Лафайет, ненароком заметивший недовольную мину друга, подавил смешок. — Герк, смотри, кто-то ревну-ует… — прошептал он, задорно глядя на Джека. Зрелище было потрясающее: влюблённый, Джон был просто уморителен, вечно смущен и страшно ревнив. Казалось, он всему миру вызов бросить готов, если только это привлечёт внимание Александра. С сёстрами Скайлер роковая троица была знакома с раннего детства. Анжелика держала их в узде, пока они в начальной школе были ещё контролируемы, Элайза была просто хорошей знакомой, с которой особо не повеселиться, но всегда можно получить от неё ласковый взгляд и лучезарную улыбку, а вот Пегги всегда была в их компашке своей. Со старшей школой Лафайет, Лоуренс и Маллиган от сестер отдалились, лишь изредка обнимаясь при встрече. Так что теперь Джон без тени сомнения испепелял бывшую лучшую подругу взглядом таким ревнивым, будто он снимается в какой-нибудь роковой мелодраме. — Ставлю на то, что теперь наш Ромео будет драться с каждым, кого похвалит чудик. — прошептал Геркулес. — Даже спорить не буду. — протянул в ответ Жильбер. Оба парня наблюдали за другом и поражались его внезапному раздражению. — Ты когда-нибудь видел его таким влюблённым? — после минутного молчания спросил Маллиган. — Не каждый год он влюбляется в учителей по истории… Когда урок подошёл к концу, Герк и Жильбер, уже собравшиеся, подошли к Джону. — Тебе-е... дать минутку, или?.. — смерил друга взглядом Лафайет. Зыркнув на Жильбера, Джек кивнул. — Я догоню. Многозначительно переглянувшись и не скрывая своих улыбок, оба парня попрощались и поспешили покинуть класс, вновь оставляя Джона с его возлюбленным преподавателем. Лоуренс, проводив их взглядом, надел на шею наушники и сделал музыку настолько громкой, что её было отлично слышно и не надевая их. Подождав, пока большая часть учеников выйдет их кабинета, ученик подошёл к Гамильтону. — Джон, у тебя какой-то вопрос? — с улыбкой поднял тот взгляд. — Вы же не станете ставить плохую оценку за то, что я не ответил? Гамильтон усмехнулся. — Вообще-то, я имею на это полное право, и я так бы и сделал, но… я не настолько жестокий. Вот только с тебя… Учитель прислушался. — Подожди, это у тебя музыка играет?.. Лоуренс изобразил удивление и искусно прикинулся, будто он не специально так громко плейлист Александра включил. — Что? Да, видимо. Забыл выключить… — Ты слушаешь Кортни Лав? Неожиданно. Вся уверенность Джека, что он старался сохранить, весь план «вести себя непринуждённо» тут же провалились с крахом. Щеки парня зарделись румянцем, а звонкий голос подломился. — А… Да. Вы знаете Кортни Лав? Гамильтон улыбнулся. — О да, в свое время я ей заслушивался. Не думал, что ты любишь подобную музыку. Глаза у Джека вспыхнули. — А ещё мне Нирвана нравится, и Red Hot Chili Peppers, и Alice in Chains, и Foo Fighters, и The Smashing Pumpkins, и!.. Гамильтон, подняв брови, смотрел на восторженного ученика. — Не знал, что подростки сейчас слушают такие старые группы. Ты меня приятно удивил, когда-то я заслушивался всеми их альбомами. В твоём возрасте только и делал, что по концертам бегал. Лоуренс расплылся в довольной улыбке, чувствуя, как горят у него щеки. — Я думал, вы в моём возрасте только за книжками сидели. Александр рассмеялся и Джон подумал о том, что смех этот — самый дивный звук, что он слышал. Этот бархатный голос, сейчас смеющийся, до глубины души пробирал, до мурашек. Пробирал куда больше, чем все эти группы, какими бы замечательными они ни были. Как сказать учителю, что Джон его голос хочет слушать, только его голос, а не Кортни Лав? Как сказать Гамильтону, что Лоуренс отдал бы все пластинки и кассеты лишь за одно слово, сказанное преподавателем? — Неужели я выгляжу настолько нудным? — Вам отвечать правдиво или как вам хочется услышать? Гамильтон снова улыбнулся, одарив Джона плеядой мурашек. — Давай уж правдиво, будь добр. — Вы выглядите куда более нудным, чем являетесь. Но вам это даже к лицу! На миг Гамильтон растерялся. Как реагировать, когда ученик делает тебе комплимент, такой неявный и странный, такой своеобразный, тот комплимент, который ожидаешь услышать от Джона: с ноткой укола и этим сверканием в глубине зелёных глаз? — Спасибо… Оба замолчали. У обоих ритм сердца неестественно ускорился и кажется, совсем сбился. У одного в мыслях — крик счастья; у другого — крик растерянности. Один снова неосознанно шагает чуть ближе и снова чувствует этот запах одеколона и кофе; другой, в ещё большей растерянности, отступает назад. — Так вот, Кортни Лав и компания — это прекрасно, но с тебя все ещё история Германии. В следующий раз я спрошу тебя о Бисмарке, почитай о нем, пожалуйста. Не хотелось бы снова портить с тобой отношения, ты только начал показывать хорошие результаты. Джон проморгался и отступил назад. — Хорошо. Только вы мне не слишком сложные вопросы задавайте, ладно? Александр усмехнулся. — Ладно уж. Беги, неформал, перемена вот-вот закончится. Джек неловко улыбнулся широко и по своему обыкновению не попрощавшись, вприпрыжку вышел из класса. Учитель проводил его задумчивым взглядом. Что-то было в этом парне, что заставляло вновь и вновь задаваться вопросом: «Что же с сердцем происходит, почему так учащается ритм в присутствии Джона?» Должно быть, старость. Гамильтон зашёл в телефон. В голове промелькнула странная мысль, захотелось вспомнить то, чем он жил несколько лет назад. Зайдя в давно забытую соцсеть, Александр открыл свой аккаунт. Музыка, нетронутая, так и осталась в сформированных им самим плейлистах. Как на подбор: Нирвана, Кортни Лав, Red Hot Chili Peppers, Alice in Chains, Foo Fighters, The Smashing Pumpkins, и прочее, прочее, прочее. Всё то, подо что звучали яркие, шумные, ураганные подростковые годы Алекса. Учитель улыбнулся. Да, все-таки что-то было в этом мальчике особенного. Что же с сердцем происходит? Странно дружить с учеником. Не профессионально. Совсем. Дружеская симпатия — не то, что стоит испытывать к хулигану вроде Лоуренса. Лишь бы он выучил следующий урок; Гамильтону так хотелось Джона хвалить. Хвалить ведь? Не больше, чем дружеская симпатия к этому странноватому, наглому, задиристому подростку. Так ведь?