Teachers pet

Октябрь Джон любил. Все в этом месяце ему нравилось: и пасмурная погода, ещё тёплая, и уже окрасившиеся во все огненные оттенки деревья, и запах корицы из всех городских кофеен, и свитера, в которых становилось по-настоящему комфортно, и приближающийся Хеллоуин. Все в октябре становилось уютным, пропитанным теплом и горячим шоколадом, все чувства становились в тысячу раз чудеснее. Даже весной парень не ощущал той эйфории, что кленовым сиропом окутывала его душу осенью. Всегда в октябре Лоуренс становился особенно приветливым, наконец брался за учебу и вовсю наслаждался славой в свете предстоящего концерта. Да, Джон любил октябрь. Но почему-то именно в этом году подростку казалось, что эта осень станет особенной. Именно в этом году душа его особенно волновалась, одевался он особенно красиво и в школу каждый день шёл, зная, как сильно горят его щеки от одного предвкушения перед уроками. Теперь, когда он влюбился, влюбился прямо как в песне Girl in red, даже и без того его любимый месяц стал поистине чудным. Лоуренсу не без оснований думалось, что этот октябрь станет лучшим в его жизни. Шестое число, четверг. Сегодня перед школой, рано-рано утром друзья договорились вместе зайти за кофе, заодно в последний раз обсудив, какие песни они в конечном итоге станут исполнять. Джон быстро шагал по улице, поздний рассвет отражался ярким лучом на красных кедах и значках, подаренных учителем, теперь красовавшихся на сумке. Парень что-то быстро печатал в заметках: буквенные обозначения аккордов, зарифмованный незамысловатый текст — новая песня. Теперь, окрылённый всеобъемлющей влюбленностью, Джек писал одну песню за другой, убеждая друзей, что все они вполне могут быть исполнены на концерте. Герк с Жильбером только беззлобно посмеивались над таким вдохновением друга и уже перестали удивляться очередному сообщению вроде «Я тут на алгебре песню набросал, вот текст, глянете аккорды потом?», только отвечали Джону как можно радушнее и подкалывали его шекспировскими кличками. Кто ещё от школьной влюблённости пишет так много стихов о любви и боли? — Ну что, где наш Ромео? — задорно спросил Маллиган, покупая себе Американо. — Наверняка опаздывает. Возьми ему его латте сразу, что время тратить? — добродушно ответил Лафайет, любуясь Герком. — Ой-ой-ой, может ему ещё и чизкейк взять и до школы довезти? — заворчал Геркулес, послушно покупая кофе и Джону тоже. Рассмеявшись, Лаф забрал заказ и поцеловал Геркулеса в щеку. — Да ладно тебе, chere, сам же не захочешь ждать, пока наш Мистер Пунктуальность будет в очереди стоять. — Спорим, он придёт с ещё одной новой песней? — Да ну, я не думаю, что он настолько преисполнился в своей музыкальной карьере. Поэтому конечно спорим! — улыбнулся Жильбер, отпивая кофе из стакана Геркулеса. — Эй, у тебя свой есть! Хочешь — отпей кофе Джона. — Тебе жалко что ли? Так и думал, что ты меня не любишь. — наигранно опечалился Лаф. — Жильбе-ер, не начинай… Ой, а вон и Джон, кстати! — Вспомнишь солнце — вот и лучик. Доброе утро, Ромео! Джон улыбнулся и подошёл к друзьям. — Если вы будете меня так называть… — Что ты сделаешь, пойдёшь признаешься чудику? — со смехом в глазах спросил Маллиган. — Я тебя ударю чем-нибудь. — Не надо меня бить, я тебе кофе купил. — весело отшутился Герк, протягивая другу стакан. — Ой, спасибо! Ну что, как дела? — У нас прекрасно. А ещё лучше уже постепенно идти ко школе, если мы опоздать не хотим. — посмотрев на часы, заметил Жильбер. — А какой у нас первый урок? — беззаботно поинтересовался Джек, отпивая кофе. — История! — хором воскликнули Геркулес и Жильбер, на что их неудачливый товарищ подавился напитком. — Мы не можем опоздать, давайте скорее. Лафайет и Маллиган рассмеялись и последовали за Лоуренсом. — Сколько песен по дороге написал, 200 или 300? — шутливо спросил Геркулес. — Всего одну. Я вам ее уже отправил. Маллиган прыснул со смеху, а Лафайет обескураженно нахмурился. — Молодец, Ромео, горжусь. Лаф, ты мне должен. — Обойдёшься. — Вы снова поспорили? — улыбнувшись, спросил у друзей Джон. — Да, и я, как всегда, выиграл. — Что значит как всегда? Ты выиграл впервые за месяц! — Сегодня шестое число, любовь моя. — Джон, он абъюзер, как мне с ним общаться? — снова театрально пожаловался Жильбер, отворачиваясь от Геркулеса. Джон рассмеялся. — Дурашки, хватит спорить, вы все деньги друг у друга заберёте. И все-таки, какие песни будем брать? — Предлагаю первой исполнить нашу с Лафом песню, в прошлый раз она всем очень полюбилась. Потом можем сыграть что-нибудь новое… — задумчиво проговорил Лафайет. — Предлагаю перед новыми песнями сыграть какой-нибудь кавер. — Нирвана? — взор Джека вспыхнул. — Слишком скучно. Уже все кому не лень делали кавер на Нирвану. — скептично отрезал Маллиган. — Да ну тебя… Может тогда Red Hot Chili Peppers? — Джон, их кроме вас с Гамильтоном во всей школе никто не слушает. Как насчёт Мартышек? — Artic Monkeys? — переспросил Герк. — Давайте. — Ладно, я не против. Значит, сначала ваша песня, потом, к примеру, моя, та, которую я первой на прошлой неделе вам показал, потом мартышки… Так, перебирая варианты, парни и не заметили, как дошли до школы. Успели они как раз до звонка, а зайдя в кабинет, тут же приковали к себе внимание всего класса. — Тогда Лаф, отправишь полный список в нашу беседу? — Хорошо. Доброе утро, Мистер Гамильтон! Лоуренс вздрогнул и обернулся. За учительским столом сидел Александр, мирно перебирая какие-то бумаги. — Доброе, мальчики. Готовы к проверочной, я надеюсь? Лоуренса будто током ударило. Со всеми этими стихами, песнями и репетициями, парень напрочь забыл о предстоящей работе. Разбитый, Джон упал на стул и уставился в пустоту. Уж лучше бы они опоздали. Минут так на сорок. — Ты что, не готовился, историк? — спросил Герк, усаживаясь рядом с другом. — Я забыл про тест. — загробным голосом проговорил Лоуренс. — Ой да ладно тебе, не переживай. Давай, кто входил в Тройственный Союз? — Италия, Германия, и… Австро-Венгрия? — не слишком думая над ответом, пробормотал Джон. — Ну вот видишь, все ты знаешь. Если что, спросишь у Лафа. Все хорошо будет, не переживай. — Маллиган улыбнулся и похлопал друга по плечу. Джон кивнул, но спокойнее ему не слишком стало. Если он завалит этот тест, Гамильтон снова в нем разочаруется. Что может быть хуже, чем разочаровывать того, в кого по уши влюблён? Прозвенел звонок. Ученики послушно встали, приветствуя учителя, тот в ответ поздоровался с ними и, пожелав всем удачи, раздал работы. Лоуренс уставился в свой листочек. «Какие страны входили в Тройственный Союз? Какой политики они придерживались?» и так далее. Парень попытался вспомнить прошлый урок. Написать оказалось действительно не так уж и сложно. «A+» ему обеспечена, не меньше. Облегченно вздохнув, Джон посмотрел на часы. У него остаётся ещё несколько минут. Сам не понимая, зачем, ученик перевернул листочек с работой и начёркал карандашом карикатуру на себя и своих друзей. Получилось милее некуда, и настроение у Лоуренса улучшилось. «Если Гамильтон не оценит этот рисунок, я в нем разочаруюсь» — пронеслось у него в мыслях. — Сдаём работы! — объявил учитель. Маллиган обернулся к Джону и спросил: — Ну как, все написал? Лоуренс кивнул. — Нормально. Думаю, все в порядке. — Ну вот видишь, а ты переживал. — присоединился к разговору Лафайет. До последних парт дошёл Гамильтон и взял работы у Маллигана и Лафайета. Когда дошёл черёд Лоуренса, тот протянул свой листочек и как бы ненароком дотронулся до руки преподавателя. Щеки парня вспыхнули и он тут же опустил глаза в пол, тем временем Александр, снова, казалось, ничего не заметил. Зато Жильбер и Герк заметили всё и не стали дожидаться, когда Гамильтон отойдёт от парты Джона, чтобы высказать почти все, что они думают. В основном получились сдавленные восторженные писки друг другу в плечи. — Герк, напомни мне упомянуть этот момент, когда я буду произносить речь на их свадьбе. — Начнём с того, что речь буду произносить я. — Заткнитесь. — сквозь зубы прошептал Джек, бросая опасливый взгляд на Гамильтона, что, пусть и перешёл к соседнему ряду, но все ещё оставался непозволительно близко, близко настолько, чтобы расслышать все шутки-прибаутки Герка и Жильбера. Но Александр и ухом не повёл, будто совсем ничего и не слышал. В конце урока учитель объявил результаты теста. Весь класс, к радости учеников и гордости Гамильтона (в основном, гордости самим собой), справился прекрасно. Когда Александр называл оценки ребят, на фамилии Джона он поднял глаза на парня и улыбнулся ему. Одному ему, так особенно, как показалось Джеку, не по-отцовски, не по-учительски довольно. С таким характерным чудовищно прелестным блеском. Только ему во всем классе Александр улыбнулся, называя оценку, — высший балл. Джек улыбнулся в ответ. Ему в который раз захотелось, чтобы в расписании стояла только история. Одна история — семь часов подряд, к чертям физику и литературу, к чертям все на свете, пока Гамильтон ему так улыбается. — За рисунок на обратной стороне готов был бы пол балла добавить, да только ты и так отлично справился. Молодец, Австро-Венгрия! Как глупо. «Молодец, Австро-Венгрия!». Улыбка не сходит с лица подростка; кто из учителей ещё может так похвалить? Только Гамильтон. Снова один только Гамильтон. Чудик. Учитель встаёт и хвалит весь класс, завершает урок на тёплой ноте и обращается ко всем, и в то же время ни к кому. Все молодцы. Так безлико. Только Джона он похвалил персонально; ни Анжелику с первой парты, ни Томаса со второго ряда, — Джона. И оттого весь оставшийся день сердце последнего слишком часто билось, а заметки заполняли новые строки о любви.

***

— Давайте ещё раз с припева. Герк, добавь ритма. Лаф, ты можешь немного погромче мелодию вывести. Не бойся, я тебя перекричу. — Джон улыбнулся, без тени гордыни раздавая указания друзьям. Репетиция шла в самом разгаре, за окном в закатное небо ветер уносил осенние листья. На тумбочках, тут и там, были разбросаны исписанные аккордами листы, погрызанные карандаши и пустые стаканчики из-под кофе — следы творческого процесса. — И раз, два, три, четыре… Ребята заиграли. Лафайет виртуозно вёл мелодию на клавишах, Маллиган задавал ритм в басу, а Лоуренс, охваченный приливом сил, влюблённый, играл на гитаре и пел. Репетировали, как всегда, дома у Джека. Его мама любезно разрешала им играть хоть до поздней ночи, пока старший Лоуренс был в командировке и не мог своей строгостью запретить парням тренироваться. Миссис Лоуренс порой подходила к двери, слушала песни мальчиков и улыбалась. Не смотря ни на что, всем их самовыражением женщина гордилась; она плохо себе представляла, как проходил концерт или какую славу обретала троица в школе, но сын с друзьями только и делали, что радовали её. Сами пишут песни, что же в этом плохого? А о чем они и кому посвящены, Миссис Лоуренс не знала, да её, по её мнению, это и не касалось. Главное, что репетируют, творят, выступают. Не дети, а счастье. «Счастье» тем временем спорили, куда именно вставить слово «fuck». Отмена цензуры в песнях на школьных концертах давали группам полнейшую свободу, так что, конечно, о литературности текстов подростки не слишком беспокоились. — Mon amie, хватит материть Гамильтона. — Один раз за песню! — Это он так любовь выражает, Лаф, не беспокойся. — По-моему, так звучит гармоничнее. — оценивающе посмотрел в свой блокнот Джек и отпил остывший кофе. — Ладно, черт с тобой. Давайте ещё раз её прогоним. Комната быстро наполнилась музыкой. Пел Джон здорово, порой друзья сами его заслушивались. Голос у него был ровный, звучный, с хрипотцой на первых нотах; прямо как у солиста рок-группы, слушать Джека можно было бесконечно. Ещё и глаза у всех троих за исполнением горели, лица так и светились. Все трое по-настоящему жили сценой. Жили на сцене. До концерта остались считанные дни, а потому сегодня друзья особенно засиделись. Вечером в комнату постучалась Миссис Лоуренс и позвала мальчиков ужинать. Те, с веселым смехом и горячим обсуждением, без тени усталости, спустились в гостиную. За ужином обсуждали все: от репертуара на концерте, до погоды. — Мы сегодня все отлично написали проверочные по истории. — Правда, даже Джон? — улыбнулась Элеонора Лоуренс. — Ма-ам… — устало протянул ее сын, ковыряясь вилкой в салате. — Да, Джека нашего особенно хвалили! — воскликнул Геркулес. Миссис Лоуренс улыбнулась. — Молодцы, мальчики. И концерт сделать успеваете, и учитесь хорошо. Молодцы! Джон опустил глаза, а Герк с Жильбером затаенно переглянулись. Не могут же они рассказать матери Джека о настоящей причине такой прекрасной успеваемости. — А что за тема у вас по истории? — Тройственный союз. Помнишь, я тебе вчера рассказывал, какой у нас урок интересный был? Вот, по нему писали. — Молодец и этот ваш историк, первый раз вижу, чтобы ты так вдохновенно о школе говорил. Наверняка уроки у него и правда хорошие. — Да… — пробормотал Джек. — Хорошие… — Пригласи его к нам на чай как-нибудь, хочешь? — Ладно, мам, нам репетировать надо… — скованно проговорил Джон, стараясь увести ее от темы, и встал из-за стола. — Я пирог твой любимый приготовлю. Нет, а правда, пригласи! — Мы пошли. Спасибо за ужин, все было вкусно… — Джон, стой, ты же не доел… Но парень уже был таков, только хлопнула дверь его комнаты на втором этаже. — Что я опять не так сказала? — рассеяно обратилась бедная женщина к оставшимся за столом парням. Геркулес и Жильбер переглянулись и с трудом сдержали смех. — Все в порядке, Миссис Лоуренс, не переживайте. Наверняка он просто устал. — вежливо успокоил Элеонору Лафайет. — Нам правда играть нужно. Большое спасибо за ужин! Все было очень вкусно. — вторил ему Маллиган. — Да, большое спасибо! Вам помочь чем-нибудь? — Да нет, бегите, репетируйте. — улыбнулась Миссис Лоуренс, а когда друзья, кивнув, вышли из комнаты, одобрительно посмотрела им вслед и пробормотала себе под нос: «Какие же, всё-таки, у Джона друзья хорошие.»

***

В день концерта Джон поднялся ни свет ни заря и долго крутился перед зеркалом. Выглядел он сегодня просто безупречно. Каштановая челка ровными кудряшками обрамляла веснушчатое лицо, на глазах — идеально нанесённые темные тени. На руках красовались браслеты, на джинсовке (которая была сильно велика Джону и оттого, наверно, выглядела ещё лучше) поблескивали разноцветные значки, а на шее у парня висели цепочки и подвеска с медиатором. Наконец, довольный своим видом, Джек схватил сумку и гитару и спустился вниз. За завтраком он не смог съесть ни кусочка: волнение пронизывало его от макушки до кончиков пальцев и есть совершенно не хотелось. Заверив маму, что обязательно пообедает в школе, и выслушав родительские напутствия и пожелания удачи, парень вылетел из дома. До школы бежал. Идти никак не получалось, сердце колотилось бешено и каждый шаг казался мучительно медленным. Лоуренс не чувствовал ни тяжести гитары, ни холода осеннего воздуха, уже давно остывшего от летней жары, ни усталости от бега. Все внутри вен грохотало и кипело страхом, восторгом и предвкушением. Сегодня вечером, кажется, вся жизнь перевернется. Такой спокойный все дни до этого, теперь Джек был олицетворением тревоги и радости в одном лице. Теперь ему хотелось поскорее выйти на сцену, либо же вернуться домой и спрятаться от всего мира под одеялом. Сегодня весь королевский колледж ждёт от Джона блестящей игры и пения, а парень чувствует, как пересыхает его горло, как дрожит его голос и немеют пальцы. Но все будет хорошо. Они с друзьями отлично подготовились, да и в любом случае они обречены на успех, публика весьма нетребовательная. Но тут Джек вспомнил о словах Гамильтона. О том, что учитель может объявиться на концерте. И именно в эту секунду все слова Джона самому себе, всё самовнушение, убеждение самого себя, что все будет в порядке — всё тут же оказалось бесполезным. Сегодня вечером Лоуренс должен быть неотразим. Плевать, что на него будет смотреть вся школа; на него будет смотреть Гамильтон. Лучше бы он не смог прийти из-за работы… — Джо-о-н!!! — звонко позвал друга Маллиган, уже издалека заметив его в школьном коридоре. — Здравствуй! — со смехом отозвался Джек, обнимая Герка. — Волнуешься? — Ещё бы! Но, впрочем, что нам переживать, правда? Всё будет отлично! — Маллиган хлопнул Лоуренса по спине и весело сверкнул глазами. — Да, надеюсь… — с улыбкой тихо проговорил Джек. — Где Лаф, кстати? Неужели опаздывает? Не похоже на него. — Не, ему нужно было занести долги по математике. Он сейчас к нам спустится, не переживай. — Ну хорошо тогда. — выдохнул Джон. Волнение все ещё скручивало все внутренности, доводя бедного мальчишку до головокружения. — Как думаешь, чудик придёт на наше выступление? — с тревогой спросил парень после небольшой паузы. Герк пожал плечами. — Уж не знаю. Вряд ли. Но ты главное пой в своё удовольствие, пой своими чувствами, а о нем не думай, и все хорошо будет! — Я… очень постараюсь. — ответил Джек, а сам подумал: «Как можно петь чувствами и при этом не думать о Нем?» — Мы будем все вместе. Давай, вдох-выдох. — Геркулес приобнял Джона за плечо и тот тихо рассмеялся. — Да, вдох-выдох. Ну, где там твой кавалер? — Вон он, смотри! Геркулес помахал Жильберу, и тот направился к друзьям. — Bon matin, рок-звезды! — лучезарно улыбнулся Лафайет. Маллиган встретил его поцелуем, а Лоуренс заключил друга в объятия. — Как же тебе идут тени… — завороженно пробормотал Герк. — Да, я сегодня на таком, на гранжевом. — кокетливо покрутился Жильбер, и тени засияли в утреннем свете. — Красавец, красавец! — шутливо воскликнул Джон. — Пойдём уже. Друзья направились на урок. Войдя в класс, они услышали ожидаемые пожелания удачи, выкрики и аплодисменты. Даже учителя не противились такой реакции. Сегодня их день, день Геркулеса, Жильбера и Джона. Истории сегодня не было, так что шанса увидеться с Гамильтоном — тоже. Джон так и не решил для себя, рад он этому или нет. Но это означало только одно: все ещё не ясно, придёт ли Александр на концерт, и от этого становилось лишь тревожней. Урок, ещё один. Через пару часов начнётся генеральная репетиция, а сразу за ней — главное событие этой осени для всех обитателей Принстона. Герк, Джон и Жильбер ходили по школе, не отходя друг от друга, держась как никогда рядышком. Они — одна группа, и волнение у них одно на троих, и радость, и… фанатки. Да, весь день за ними хихикали девочки из начальных классов, перешептывались, ловили взгляды троицы, а как только у них это получались, смущались, ненадолго замолкали, и, громко смеясь, убегали. Парни этих учениц понять не могли, да и, сказать честно, те порядком им надоели. Ходят весь день за ними по пятам, не оторваться. Сидя на большой перемене в столовой, музыканты чувствовали на себе взгляды; идя по коридорам, они слышали шёпот за спинами; и пусть взгляды были влюблённые, а шёпот — восторженный, легче от этого парням не становилось. С каждым новым словечком, сказанным о концерте, с каждым новым смешком со стороны девчонок, волнение с новой силой захлестывало всех троих. Но зато они точно знали: концерта ждут и их точно будут слушать, да ещё как! На генеральной репетиции все валилось у Джона из рук. То он пропустит такт в своей же песне, то потеряется и не сможет поймать ребят на кавере, то голос сорвётся на самой красивой ноте, то стаканчик с кофе опрокинется на листы с нотами и их придётся сушить в срочном порядке. В общем, под конец все трое так измучились, что Джек уже поклялся, что не выйдет на сцену. Чуть не плача, бедняга уже хотел разбить к чертям свою гитару и сбежать из страны, поменяв своё имя, но друзья уговорили его сесть спокойно и выдохнуть. Все будет хорошо, он просто переволновался. Концерт пройдёт идеально, по-другому никак! Наконец, выпив успокоительное и съев мятный леденец, Лоуренс пообещал друзьям, что непременно возьмёт себя в руки. В последний раз исполнив кусочки из всех песен, друзья тихонько прошли к закулисью. Лаф поднялся по малюсенькой лестнице и встал у самых кулис. Просторный школьный зал был темный, освещённый только разноцветными софитами, приглушенно играла фоновая музыка и слышались разговоры и смех многочисленных зрителей. — Ну как? Много народу? — шепотом спросил Джон, устремив полные паники глаза на Жильбера. — Больше, чем в прошлом году. — заглянув в щелку между кулисами, парень снова повернулся к другу. — Да, гораздо больше. Знакомых много вижу, все вроде пришли, как и обещали! Джон кивнул, но больше ничего не сказал, только тревожно зыркнул на Геркулеса, стоящего рядом. Лафайет знал, что хотел услышать Ромео, но Гамильтона парень в зале не заметил, и сказать ему было больше нечего. Спустившись к друзьям, Жильбер улыбнулся. — Все будет прекрасно. Мы с вами иконы, короли этой школы и гранжа, помните? — Да-да, давай сейчас «один за всех и все за одного», все по классике. — с улыбкой пробурчал Маллиган. — Нет, ну а что? Мы — Тройственный Союз, нам все под силу! — Лафайет приобнял друзей за плечи. — Это будет лучший вечер в наших жизнях, это я вам гарантирую! Джон посмотрел на друга. Глаза у него горели, на губах сияла улыбка. Может быть, все и правда будет неплохо? До начала концерта остались считанные минуты. Джон слышит, как шумит публика, как по залу уже проносятся разрозненные аплодисменты и хлопки. Зрители ждали их втроём, и Лоуренсу от этого становилось спокойней и радостней. Его любят. Его хотят слушать. Что ещё нужно для счастья? — Ну как, готовы? — бодро спросил Геркулес. Джек посмотрел на свои ладони. Чёрный лак, кольцо на среднем пальце и веснушки. Руки дрожали, а пальцы были холодные-холодные. Сжав ладони в кулаки, Джек поднял горящий взгляд на друзей. — Готовы. Пойдём взорвем этот зал. — Октябрь, гранж, любовь! Ура! — радостно воскликнул Лафайет, будто бросив воинственный клич. — Октябрь, гранж, любовь! — дружно ответили Маллиган с Лоуренсом, и ребята поднялись на сцену. Как только Джон шагнул из-за кулис, попав в согревающий свет софитов, волнение как рукой сняло. Он вдруг почувствовал себя по-настоящему уверенным в своих силах. Медиатор на его шее блестел, блестели и зеленые глаза тысячей самый ярких звёздочек. Стоило парням выйти на сцену, как публика разом взорвалась криками, аплодисментами и приветствиями. Все подростки будто с ума посходили. Кто-то махал артистам, пытаясь привлечь их внимание, кто-то подготовил телефон, чтобы снять выступление, кто-то просто замер в ожидании песен, не отрываясь глядя на группу. В каждой школе есть всеобщие кумиры и боги. В этом колледже их место повезло занять Тройственному союзу. Мальчики заняли свои места у инструментов, одаривая благодарных слушателей улыбками. Джон взял в руки гитару, почувствовав холод металла кончиками пальцев и глубоко вздохнул. — Как настроение, Принстон? — радостно прокричал в микрофон Джек и зал вновь разразился криками. Парень старался не искать глазами Гамильтона, знал, что совершенно нельзя это делать. Но когда всё-таки на первый взгляд Александра в зале не оказалось, Лоуренс немного разочаровался. Будто на какую-то крохотную частичку этот вечер перестал иметь значение. Но, быстро оставив эти мысли, Джон погрузился в выступление. Вечер летел, одаривая всех на концерте таким шквалом эмоций, что, казалось, на вечность хватит. Вечность и сама обернулась этим вечером, концертом, музыкой, словами и криками, десятками улыбок и блеска в вечерних софитах. Все в зале были очарованы тройкой, а сами парни, позабыв обо всем на свете, блестели и творили, вершили искусство своими незамысловатыми нотами и мелодиями, выкриками и пением. Весь шум и сверкание слились в один сплошной ураган рок-концерта и все, смотря на сцену, невольно думали о том, как же чудесна эта группа. Одна песня за другой, одна другой красочнее, зрители только заряжались с каждым новым номером. Джон не замечал никого вокруг, был только он сам, его гитара и Герк с Лафом. Даже те иногда забывались, смотря как виртуозно играет на гитаре Джек или как потрясно исполняет очередную песню. Музыка пленила и вся школа казалась будто околдованной, нет-нет, да заслушаешься. Под шум и гам, под оглушительные биты и крики толпы, в зал протиснулся Александр. Его день не задался с самого начала и про концерт учитель вспомнил только под конец работы, заваленный скучнейшей бумажной рутиной. Неотложных дел оказалось так много, что Гамильтон уже не надеялся попасть на концерт. Часы мерно проходили один за другим, а документов, что нужно подписать, лекций, что нужно подготовить и заданий, что нужно проверить, меньше, кажется, не становилось. У Александра сложилось впечатление, что сегодня его работа — зыбучие пески, и из-за стола он сегодня не встанет. Как назло ещё половина школьной администрации решила нанести ему визит, так что Алекс послушно выслушивал все их речи, благодарности и пожелания, а сам с каждым разом все более нервно поглядывал на часы. Наконец, спустя два с половиной часа после начала концерта, Гамильтон смог вырваться из кабинета и прибежать в зал. Казалось, все превзошло его ожидания, начиная от самого актового зала (что скорее сегодня вечером походил на рок-клуб) и заканчивая реакцией публики. Под общие танцы, подпевание и смех Александр тихо встал у одной из стен и наконец поднял глаза. Как только его взгляд встретился со сценой, парень обомлел. Перед ним выступали вовсе не неуверенные нескладные школьники с фальшивым пением, сейчас там, на сцене, играла свои песни настоящая рок-группа. Поражённый, Алекс, не веря своим глазам, смотрел на собственных учеников. Взгляд его остановился на Джоне и внутри что-то екнуло, разбилось и упало, разлетевшись тысячами мелких осколков. То ли от громкой музыки, то ли от ярких вспышек света, но голова у Гамильтона закружилась. Он не мог оторвать глаз от Лоуренса; а Лоуренс был неотразим. В свете софитов и тумане дым-машины, среди криков и звуков гитары он пел, этот восемнадцатилетний подросток, вдруг обернувшийся на сцене кем-то иным. В сверкающих изумрудами глазах целый ворох чувств, чёрные тени размазаны, на веснушчатых ладонях, под которыми струны электрогитары становились почти волшебными, играют сотни огней. Джон улыбался. Его звонкий голос эхом разносился по залу, отражаясь в выкриках толпы, и звучал глубоко внутри у Александра, за сердцем, под самыми забытыми и пыльными мыслями, гудел в венах. Голос Джона трогал за живое и заставлял сжать кулаки почти до крови. Нельзя, чтобы учитель такие эмоции получал от концерта учеников; ученика. Было ведь что-то большее, чем гордость, чем отцовская привязанность, в этом учащенном биении сердца? Было ведь?.. Александр впервые в жизни почувствовал, как щеки его загораются румянцем. Ещё и значки, что он подарил Джеку, так отчётливо светились в лучах софитов на джинсовке парня, так издевательски. «I'm already high enough» — поёт в кавере Джон, а Алекс чувствует, как он сам вдруг на миг превращается в забитого мыслями подростка, носящего красные кеды и слушающего нирвану, и вот он сам будто под кайфом. Дыхание спирает, парень прислоняется к стене, вылетая из реальности, судорожно хватаясь пальцами за шершавую штукатурку; чувствует Гамильтон теперь только запах дым-машины, коктейлей, чьих-то духов и сигарет. Не те запахи, что ожидаешь почувствовать в школе, но какая к чертям разница? Сейчас он не учитель. Не хочет быть учителем. Не может быть учителем. «You got me, you got me good» — и Александр мучительно закрывает глаза. Сердце стучит часто-часто, а голова все ещё кружится, и он видит только Лоуренса. Хочет видеть только Лоуренса. Неправильно это все. И тут случается следующее. Допев песню, Джон берет в руки микрофон и глубоко вдыхая, проговаривает: — Эту песню я посвящаю человеку из этой школы, и имя его я оставлю в секрете. — парень закрывает глаза. Специально закрывает, чтобы не встретиться ни с кем взглядом случайно; он же все ещё думает, что тот, кому он говорит эти слова, слов этих не слышит. А зал взрывается криками и аплодисментами. Кажется, каждый второй в этот миг в глубине души мечтал, что песня посвящена именно ему. Каждый второй думал, что это о нем, о нем на сцене поёт Джек. Зал замер в томительном, восторженном ожидании. Джон глубоко и медленно вздохнул и опустил пальцы на струны. В оглушительной тишине, звучавшей впервые за вечер, послышался чуть дрогнувший на первой ноте голос парня. — Hey mister, can you talk for a minute? Hey, mister, can you just look at me? I didn't think I'd fall in love so soon, but here I am, thinking of you! Александр улыбнулся. «Интересно, какому однокласснику он посвятил эту песню?» — пронеслось в мыслях у учителя. Гамильтон опустил глаза. Отчего-то ему стало чертовски паршиво; одержимость новым ощущением сменилась светлой грустью и теперь Алекс ненароком думал о том, как, должно быть, счастлив тот, кому адресует свои влюбленные строки Джон. Должно быть, они счастливы вместе. Почему Гамильтон вообще об этом думает? Учитель почувствовал себя лишним на концерте, будто ему здесь делать точно нечего. Паршиво. Наконец Александр все же поднял взгляд на сцену и с удивлением заметил, что Джек, всегда дарящий всем зрителям улыбки, взгляды и подмигивания, сейчас старательно избегал любого зрительного контакта и пел будто кому-то, кого в этом зале не было. Не смотря на прекрасное исполнение всех песен, в этой было что-то особенное. Теперь Лоуренс пел не для публики, не для друзей, играющих с ним, даже не для себя; голос его был особенно звучен и красив, а глаза были полны любви и боли и сияли так, что даже из конца зала, из толпы, темноты и сверкания, Алекс видел их блеск; видно было, что Джон пел для того, кого действительно очень любил. «I love you, you stupid boy». Грустная усмешка показалась на лице Гамильтона. Джон и правда был чудесен в любви; его партнёру очень повезло. Было в этой грубой, простой песне что-то Шекспировское. Должно быть, дело было в подаче, в том, насколько Джек погрузился в образ, такой искренний, такой без пафоса красивый, очаровательный. То, как в куплетах парень почти переходил на крик вместо пения трогало гораздо больше, чем идеально спетые ноты в каверах. Весь зал слушал, затаив дыхание, а Лоуренс пел, пел, пел. Ему хотелось выплеснуть всю злость на самого себя же, всю радость и все чувства, что до краёв заполнили его несчастную душу. Хотелось поделиться всем без остатка, чтобы от Сан-Франциско до Калифорнии пролетел его крик. Крик о любви, пожирающей подростка дни и ночи. Лафайет и Маллиган переглянулись, смотря, как ушёл в себя солист и начали играть ему в тон, ещё чуть тише, чтобы лишь не мешать ему. Лоуренс наконец сможет справиться с собой и высказать все, в чем не может признаться своей влюбленности вживую. «I wanna love you, let me love you», последний припев, аккорд, ещё один, и вдруг Джон смотрит в зал. Смотрит в зал и ему больше ничего не страшно. Взгляд его встречается со взглядом Александра, которого парень видит смутно во всем сумбуре толпы, но знает точно, что это он. Гамильтон вздрагивает, но взгляд не отводит, лишь чувствует, как учащается его дыхание. Джон улыбается. Впервые за вечер — смущенно и кротко. Фанаты ищут глазами того, кому улыбнулся их кумир, но тщетно — взгляд и улыбка эти были секундные, короткие-короткие, и оттого такие ценные. Звук струн прерывается и публика рукоплещет. Джеку все равно. Совсем. Он сделал все, что хотел, и теперь стоит, еле дыша, не веря внезапной лёгкости, ощущая почти физически тепло, разливающеесе по всему телу от самой его души, от измученного разума. Парень тянется к цепочке с медиатором у себя на шее, срывает её и бросает в зал. Все стремятся поймать подвеску, кричат и смеются, а цепочка, печально блеснув в кислотном свете, пролетела через весь зал, не доставшись никому даже из самых рьяных фанатов, и упала прямо в ладони Александру. Тот иступленно смотрел на случайный подарок и не знал, что и думать. Медиатор был блестящий, чёрный, с аккуратно вырезанными на нем буквами: «J. L.» — удивительная красота. Гамильтон провел пальцем по подвеске. «Его инициалы. С ума сойти, и правда как рок-звезда». Тут парень поймал на себе завистливый, смущенный, затаенный взгляд девочки рядом, очевидной поклонницы группы, которая так и пожирала глазами медиатор. Алекс без задней мысли отдал подарок девочке. Ну куда ему, учителю, оставлять у себя такую вещь? Совершенно незачем. И все-таки из головы не шли инициалы и лёгкая рука их обладателя, так случайно удачно бросившая цепочку. Концерт закончился поздно. Десять часов, школа давно закрыта, а подростки, полные сил, и всего пара уставших взрослых, все так же стояли в зале. Было много восторгов, благодарностей и смеха, было шипение последних баночек газировки и напевание случайных припевов то тут, то там по залу. Все медленно, нехотя принялись расходиться. Завтра был выходной, и спешить никому не хотелось. Джон, Геркулес и Жильбер были щедрыми королями этого вечера, и, купаясь в любви и славе, они раздавали улыбки, объятия и фотографии. Даже глупо, как из-за школьного концерта подростки сходят с ума настолько, чтобы просить автографы у ровесников. Тройственный союз блестал. Наконец, когда все уже разошлись и осталась лишь небольшая компания из нескольких человек, мирно беседующих, делящихся эмоциями и смеющихся, Джон наконец смог выдохнуть. День был сумасшедший, а концерт, очевидно, останется у многих в памяти ещё очень надолго, если не навсегда. Парень смотрел на друзей, беззаботных и счастливых, так легко принимающих все похвалы, пьяных радостью и впечатлениями, и грустно улыбался. Он был действительно счастлив; сегодня, выступая главным певцом, он и правда ощутил себя рок-звездой. Но что-то все-таки не давало ему покоя. Был ли это Александр? Или лишь его тень? Как узнаешь теперь? В глубине души, пусть и осознавая всю маловероятность, Джек надеялся, что медиатор чудом попал Гамильтону. Ведь… это было бы прямо как в сериалах, правда? Как в красивой любовной истории. Даже думать об этом приятно. Но все очень устали. Долго сидя в баре после концерта и потягивая тёплый сидр, Лоуренс оставался молчаливым до конца вечера. Даже с друзьями, пусть и приветливый, парень был тих. Герк и Жильбер его не трогали — все понимали. Слишком много чувств все испытали сегодня, и кому-то нужно было поделиться ими и выплеснуть звонким смехом и чоканием стаканов, а кому-то — посидеть тихонечко, осознавая происходящее. Домой, счастливая, шла шестиклассница с блестящей подвеской в виде медиатора на шее, и рассказывала подружкам выдуманную на ходу историю о том, как Джон самолично подарил ей кулон. В другом конце города, тихий, запутавшийся школьный учитель сидел в своей тесной квартире перед бокалом вина и думал о том, что произошло с его сердцем сегодня там, на концерте. Думал о том, что произошло с сердцем Джона, начиная с сентября. Для всех седьмое число, пятница, стала сном. Сном об октябре, любви и гранже.