Teachers pet

Александр выпил четвертую таблетку от головы. Кажется, они больше не помогают. Крохотный стаканчик американо, уже второй за это утро, стоит на учительском столе. Кофе остывает. Гамильтон, хмурясь, утирает лоб дрожащей рукой и продолжает заполнять журнал. Сегодня первым уроком у него история с десятиклассниками. Среди которых будет Джон. Ах, Джон… К уроку Алекс подготовил работу в парах, так что нужно повторить план урока. И проветрить. Да, проветрить. Учитель встаёт из-за стола, на ногах он стоит нетвердо, а суматошная рука задевает стаканчик с кофе. Американо быстро растекается по столу и заливает бумаги. Тихо выругавшись, Александр судорожно убирает журнал со стола и сушит в воздухе, что, конечно, не помогает. Потом открывает окно. Утро ещё раннее, так что совсем темно, ещё и холодно. То, что нужно. Кажется, сегодня самый неудачливый день в его жизни. Помимо мыслей о своей вселенской неудачливости, в голове у Гамильтона концерт, что прошёл два дня назад. И Лоуренс. И бабочки в животе. Учитель специально пришёл в школу пораньше, чтобы собраться с мыслями. Да, собраться с мыслями и морально подготовиться к встрече с Джеком. Чертов прекрасный, очаровательный, харизматичный, несовершеннолетний Джек. Гамильтон возвращается ко столу, садится, но снова встаёт. Тревожность так изъедает его изнутри, что сидеть на месте абсолютно невозможно. Совершенно. Физически. Учитель быстро ходит туда сюда по классу, размышляя чуть ли не вслух. Но вслух нельзя, точно не о таких вещах. Вдруг кто что услышит? Ни один учебник по истории не должен узнать такие мысли своего обладателя. Никто во всем мире такие мысли слышать не должен. — То, что ты почувствовал на концерте, ещё ничего не означает. Это был эффект от удивления, усталости и прокуренного до ужаса воздуха. Нет в этом ничего такого. Тебе просто понравился школьный концерт, что в этом такого? — говорит самому себе Алекс, мысленно и очень раздражённо. С надеждой. — Что в этом такого? Я скажу тебе, что в этом такого. Такого в этом то, что ты смотрел на Лоуренса не как на ученика и не как на солиста рок-группы. Ты смотрел на него и все твоё нутро горело от одной мысли о возможности любви. Тебе хотелось, тогда, когда он посмотрел на тебя, подняться на сцену и поцеловать его. Не так ли? — отвечает самому себе Гамильтон, останавливаясь и нервно смотря в одну точку. — Что за бред, что за бред ты несёшь? — продолжает свои мысли парень, снова шагая у доски. — Ты хоть себя слышишь? Что за идиот. Ты просто смутился такой реакции, а взгляд Джека был случайный. Вот и все. — Не может быть случайным такой взгляд! А ты, Александр, ты-то сам точно не случайно с ним глазами встретился. Точно не случайно потом всю бутылку вина выпил дома и ночью во сне увидел собственного ученика. — Но ничего в этом сне такого не было ведь. Просто обычный урок. И наверняка все это от вина и усталости. Ты слишком много работаешь, Александр. — И ты слишком слеп, раз думаешь, что каждый раз сон с учеником это такая вещь обычная. Признай это, признай, что… — Нет, нет, нет, никогда, так нельзя. Так нельзя. Нельзя. Это неправильно. — Ты по уши влюблен. — Нет! Не влюблен. Это минутное наваждение. Просто игра фантазии, игра усталости и вина. Сигареты, рок-концерт, там всегда что-то странное происходит. — Ты влюблен! А как он влюблен в тебя! — Нет! Ты в своём уме? — Как он краснеет каждый раз с тобой! Как он носит твои значки! — Ха, значки… Значки… Он группы любит эти, идиот. Конечно значки носит. Учитель, разгоряченный, уставший, обезумевший от внутреннего мучительного разговора, падает в учительское кресло, и, допивая последнюю каплю пролитого американо, сминает стаканчик. — Но ты все-таки влюблен. — Я знаю его два месяца. И то знаю о нем меньше, чем он — о Бисмарке. — Но это не мешает тебе его любить. — Нет, я его не люблю… Он младше меня на целую вечность. Было бы просто омерзительно мечтать о нем. Я ненавижу себя. — О да, ненавижу себя и люблю его? — Это не любовь, не любовь, просто… — Нет, влюбленность. Именно это и означают чёртовы бабочки в животе и, ой, что это было на концерте? Румянец? Александр, ты круглый дурак. — И последний грешник. — Но в бога я никогда не верил… Кажется, теперь стоит. — Сегодня, когда Джон придёт на урок, я решу для себя, что я к нему испытываю. А потом, в зависимости от вывода, оставлю его после уроков и скажу ему… — Нет, об ЭТОМ с ним разговаривать нельзя. Это же безумие. Он тебя возненавидит, себя испугается, о тебе расскажет маме или директору, тебя уволят, посадят в тюрьму, а он будет рассказывать свою историю у психиатра… — Либо я осторожно намекну ему на странное ощущение от его отношения к тебе и все прояснится. Рано или поздно надо это сделать. — Я могу потерпеть до конца года. Потом он выпустится, а мои мысли о нем навсегда меня покинут. Я уверен, что это случится ещё до конца года. Такие вещи не длятся долго. Никогда. — Лучше бы это было правдой… И все же… Я с ним поговорю. — Я круглый дурак. — растерянно произносит вслух Александр и бросает взгляд на залитый кофе стол. Надо бы прибраться до прихода учеников. Звонок. Восемь утра. Учитель вздыхает, в последний раз собирается с мыслями и натягивает улыбку входящим в класс ученикам. — Доброе утро, Мистер Гамильтон! — Доброе, Мисс Скайлер. Надеюсь, выходные прошли хорошо? — Отлично! — улыбнулась ученица, присаживаясь на свое место за первой партой и кокетливо приглаживая кудрявые волосы. — А у вас? — спрашивает Анжелика, аккуратно раскладывая книжки по столу. — Прекрасно, спасибо. Здравствуйте, мальчики! Подростки, один за другим, один соннее другого, проходили в класс. Чем дальше по осени, тем сложнее становилось вести уроки по утрам: все зевают, мёрзнут, и мечтают об одном — поскорее уйти из школы и завернуться дома в плед с чашкой какао под сериалы. Да-да, каждый только об этом и мечтал, и Александр с Джоном не были исключением. Вот только в их мыслях, помимо сериалов, было ещё кое-что, что они, конечно, не собирались выставлять напоказ. Учитель посмотрел на часы, потом перевёл взгляд на дверь. Золотая троица все не появлялась. Оно и понятно: Гамильтон будет сильно удивлён, если мальчики даже придут сегодня на урок. Наверняка решат устроить себе внеплановые каникулы в честь прошедшего концерта. — Что ж, класс, всех с добрым утром. Я знаю, что вам ужасно хочется спать, да и утро понедельника — не самое лучшее время для изучения истории. Поэтому мы и не будем её изучать. Да, снова к чертям конспекты, лучше посмотрите на соседа по парте и желательно вспомните, как его зовут, потому что сегодня вам придётся работать в парах. Будем в историю играть! Пока опоздавшие доходят, предлагаю вспомнить все темы, что мы до этого прошли. У нас уже была история Франции и её Великой Революции, была монархия, история Германии и Тройственного союза. Мы охватили небольшой, но крайне значимый пласт в истории. Сегодня, чтобы расшевелить ваши умы, я предлагаю вам расставить ваши знания по полочкам, а заодно подобраться к нашей следующей теме. Какой — узнаете по ходу урока. Итак! Тут пламенная речь учителя оборвалась громким хохотом из-за двери. Ну конечно. Вот и герои всея Принстона. Гамильтона ударило в голову дежа вю. Дверь распахнулась (Джон явно открыл её с ноги) и в кабинет ввалился Тройственный союз. Джек, лохматый, в огромном свитере и снова накрашенный тёмными тенями, Герк, в кожанке и съехавшей на бок шапке и Жильбер в очередном дизайнерском прикиде, понятном только ему самому. Да, трио во всей своей красе. — Простите за опоздание, профессор мы… — Мы очень спешили. — Просто по дороге нас на каждом шагу задерживали фанаты, понимаете, популярность — вещь такая сложная. Мальчики наперебой лениво оправдывались, проходя к задним партам, а весь класс за ними наблюдал с интересом и симпатией. Гамильтон, снова чувствуя себя последним дураком, смотрел на них, не способный ничего им ответить. Было видно, что на выходных парни только и делали, что теряли время за алкоголем, иначе их потрепанный вид их не выдал бы. Александр тяжко вздохнул и вернулся к повествованию. А хочет ли он вообще знать, что он чувствует к Джону? Точно ли ему это нужно? — Не будем вдаваться в фанфары прошедшего концерта, хоть я и знаю, что вы все под впечатлением… — Конечно под впечатлением, ещё бы! — выкрикнул Джек. — Мы же были неотразимы! — И приступим к работе. Что я, собственно, от вас хочу… — терпеливо продолжил Александр. — Перед вами на столах я уже заботливо разложил карточки. Они разделены на три колоды: даты, лица и события. Пока что не трогайте их, ради всего святого. Спасибо, Герк. Итак, сегодня каждая пара будет составлять свою историю. Но делать мы это будем так: сначала вы берете, допустим, карточку с персонажем. Анжелика, позволишь? — учитель подошёл к первой парте и взял карточку со стола краснеющей девушки. — Кто здесь у нас… Робеспьер! Вы называете своему партнёру (или партнерше) — на этих словах Александр опустил взгляд на Скайлер и улыбнулся, на что та ещё больше засмущалась. — и называете кто это и чем он вам запомнился. Далее берете карточку с событием и с датой. Повторяете с ними то же самое. А потом… фантазируйте! Соединяйте события, эпохи и людей и пишите небольшие рассказики. Пол странички хватит! В конце урока мы с вами отберем самые остроумные (а я уверен, нам будет из чего выбрать) и повесим их в классе. Главное, прежде чем развлекаться и коверкать историю, чётко называйте правильную информацию! Иначе в этом не будет смысла. Вы меня поняли? — Да, Мистер Гамильтон. — послушно ответил класс. — Чудесно! У всех есть пары? — Александр пробежался глазами по классу. — Джон сидит в гордом одиночестве. — драматично воскликнул Лафайет. — Он у нас не такой как все, не позволяет никому с ним садиться. — подхватил Маллиган, весело зыркая на сидящего впереди друга. — Я просто уважаю свое личное пространство. В отличие от вас, голубки. — повернулся Лоуренс к друзьям и испепеляя их взглядом: «только попробуйте ещё что-нибудь сказать, вы что, хотите, чтобы какая-нибудь слащавая девчонка села рядом со мной? Нет, спасибо» — Ну нет, так не пойдёт. Так как работать нужно все-таки в парах, а никого разлучать я не хочу, сегодня я поработаю с тобой, Джек. Надеюсь, ты не против. Класс, можете начинать! Помните, без халтуры, Робеспьер все слышит и мне сообщает, а я сегодня жесток! Ученики с улыбками принялись за работу, а Гамильтон прошёл к парте Лоуренса и присел рядом с ним. Тот не знал, куда и деться от волнения и паники, а сидящие за ними Герк с Жильбером захлебнулись, подавились и улетели на небеса от истерики. Жильбер сфотографировал сидящих вместе Александра и Джона, а Геркулес на фотографии сделал для парней ладонями рамочку в виде сердечка. К счастью, ни Гамильтон, ни Лоуренс в этот момент не обернулись, иначе ни тот, ни другой не пережили подобного сердечного приступа. — Надеюсь, ты ещё способен мыслить, а то наверняка выходные были бурными. Вытягивай первую карточку. Джон хитро улыбнулся и потянулся за листочком с надписью «лица». — Как вам не стыдно, профессор, так меня клеветать. Пил я только в субботу. Ба, да это же Карл Х! Узнаю его из тысячи. Гамильтон рассмеялся. — Видишь, как хорошо. Не зря я тебя мучал с ним в начале года. — О да, вы неплохо меня пытали с этими докладами. Итак, Карл Х, супер консервативный король-роялист, его свергли в революцию 30 года. — Да, все верно, молодец. Александр протянул было руку за карточкой «даты», но Джон сделал то же, и руки парней соприкоснулись. Александр прерывисто вдохнул, а щеки Джека предательски залил румянец. — Бери уже. — ухмыльнулся учитель. — Беру. Ой, какие-то знакомые годы… Александр изогнул бровь. — Может вы назовёте? А то что только я работаю? Учитель рассмеялся. — Ишь какой хитрый. Нет, ты же взял карточку, вот и отвечай. — Ла-адно, Мистер Нудность, это годы… Тройственного союза! — Следи за языком, Джон. Но ты прав! Это действительно годы вашего расцвета с Жильбером и Геркулесом. Ты молодец, пока очень хорошо справляешься. — Александр улыбнулся и их взгляды с Джоном встретились. У Лоуренса так хорошо на душе стало, что он чуть не обнял учителя прямо на месте. Хорошо, что у него все ещё имелся инстинкт самосохранения (его остатки). — Да, вот такой я гений, радуйтесь, что я в вашем классе. — Очень радуюсь. Ещё бы разговаривал поменьше, когда не спрашивают, и цены бы тебе не было. — проговорил Александр, открывая «события». — Мне и так цены нет. — гордо выпрямился Джек. — Да-да… Так, что у нас тут… — Гамильтон сделал вид, что вчитывается в карточку, хотя на деле он просто пытался совладать с очередным приступом бабочек в животе. Ну конечно он рад, что Джон в его классе. Как же может быть иначе? Хотя, кажется, с каждой минутой учитель все больше хотел, чтобы он не учил Лоуренса. — Французская революция! Ваша любимая. — О-о-о, Жильбер, смотри, тут твоя тема! — обернулся Джон, весело показывая карточку другу. — Да, на самом деле я её устроил. — пошутил Лафайет, отрываясь от написания истории в тетради. — Ой, вы что, уже пишите? — растерянно проговорил Джек. — Да, мы самые быстрые на свете. — самодовольно отчеканил Маллиган. — Вы же помните, что нужно пояснять каждую карточку, самые быстрые? — присоединился к разговору учитель. — Конечно, Ваша Светлость. — улыбнулся Жильбер. — Хорошо. Джон, давай, не отвлекайся. Лоуренс кивнул и отвернулся от друзей. Не отвлекаться, тем не менее, не получалось. От Александра снова пахло кофе, духами и осенью, и так этот запах дурманил мысли подростка, что хотелось положить голову на плечо учителя, растворить весь окружающий мир и просто сидеть вот так, с ним, говорить ни о чем, а может, и вовсе не говорить. Просто чувствовать его близость и тепло, держать его за руку и вдыхать его запах. Не работать с ним в паре, но быть с ним. — Джон, о чем задумался? Что ты помнишь о Французской революции? — Год начала ‐ 1789. Они вроде Бастилию взяли, вместе с рабочими и крестьянами… — Но революция была буржуазной. — Ну в общем да. И они были с лозунгом «Свобода. Равенство. Братство.» — Правильно. А чем она закончилась? — Якобинцы победили, а потом Робеспьер всех казнил. — Да, почти так все и было. Отлично. — учитель хлопнул в ладоши. — У нас есть три карточки. Теперь мы должны придумать с ними историю. — Ну здесь все просто. — улыбнулся Джон. — Неужели? — О да. Смотрите, Карл Х, чтобы предотвратить Французскую революцию, объединился с Бисмарком. Тот в него влюбился и вышел из Тройственного союза. Италия и Австро-Венгрия на него обиделись и началась Первая Мировая, aka Французская революция. — Ах вот как все было? Прости, я не понял часть с взаимоотношениями Бисмарка и Карла Х. — Ну что же тут непонятного? У них была любовь. — довольно провозгласил Лоуренс. — Джон. — укоризненно покачал головой преподаватель. — Что? Вы имеете что-то против? — О Господи, подростки такие странные люди… — тихо выдохнул Александр. — Так значит, Первая Мировая, точнее, Французская революция, началась из-за романа Карла Х и Бисмарка? — Именно! Вы не говорили, что какие-то вещи нельзя придумывать в этих историях. — Моя беда, что я не учёл ваши извращенные умы. Ладно, бог с тобой, записывай. Джон победно улыбнулся и принялся записывать получившуюся эпопею на четыре строчки. Александр тем временем встал, чтобы пройтись по классу и посмотреть, как продвигается работа у остальных. Он радовался минутной возможности перевести дух. Да, сидеть с Джоном оказалось труднее, чем он ожидал. Это превратилось в целую пытку, пытку такую сладостную, что даже жутко становилось. Десятиклассники, как видно, заданием наслаждались. Позабыв все правила морали и истории, ученики как могли коверкали факты и искажали домыслы. Так что то Французская революция была устроена британскими рабочими, то Тройственный союз состоял из Наполеона, Александра Второго и Бисмарка. И конечно же, никто не упускал возможности оставить свой почерк в работе. К примеру, Анжелика Скайлер с полной уверенностью написала, что никто иной, как женщины, были во главе индустриализации в Британии; Томас Джефферсон самодовольно вписал в свою тетрадь, как Парижане во главе с Робеспьером правили миром (и Тройственным Союзом). В этом (в прочем, только в этом), они сходились с Лафайетом, который также впихнул Францию куда только можно и нельзя. В общем, творческая самодеятельность била фонтаном, и все этим были довольны. Александр вернулся к парте Джона. — Пока вы прогуливались, я уже вытащил следующую карточку. — деловито раскладывая листочки по столу, отрапортовал Лоуренс. — Чудно! И что же там? — Гамильтон сел рядом с парнем, а тот, вместо того, чтобы прочитать написанное на карточке, вынудил учителя самостоятельно взять листочек. Конечно же, Джек просто искал шанса вновь дотронуться до его руки, а тут случай пристал очень удачный: Гамильтон протянул руку за карточкой, лежащей прямо перед Лоуренсом, и случайно задел ладонью его плечо. — Ой, извини. — Все в порядке. Секундная пауза, и парни снова избегают глаз друг друга, но взгляды их неизбежно встречаются. Александр кашлянул. Джон, чтобы избежать румянца, нагло улыбнулся и принялся чиркать что-то в тетради. — Ты бы хоть не в тетради по истории это делал, пока рядом сидит учитель. — Вы разрешили мне прямо в тетради написать, что у Бисмарка и Карла Х был роман, но не разрешаете рисовать на полях? — Должен же я быть хоть в чем-то строгим. — Вы и так строже некуда. — Неправда. Разве так? — наигранно жалобно переспросил Александр. — Да, вы тиран. Ну что, посмотрели? Тяните личность. — Итак, кто же у нас будет во главе восстания луддитов… Наполеон! Джон расхохотался. — Так и вижу. Ну, кто же такой Наполеон? — Я отвечать не буду, я же учитель. Давай, дружок, кто такой Бонапарт? Лоуренс вздохнул. — Ну почему я должен работать больше, чем остальные… — Отрабатывай прогулы. Ну же, вопрос ведь несложный. — Самопровозглашенный император Франции, правивший после революции и развязавший множество войн. — А именно?.. — Ой, ну Господи, я уже достаточно сказал. С кем он там воевал… Италия, Россия, Англия… Он же там со всем белым светом воевал? — Ладно, выкрутился. Какие там даты? Джон потянулся за следующей карточкой, закусив губу. Александр исподлобья за ним наблюдал, себе в тягость замечая, как же чертовски привлекателен парень. Первые лучи солнца постепенно пробивались в класс, и Лоуренс сиял в их кротком блеске. Сияли его тени, играли светом веснушки, отбрасывала ажурную тень кудрявая прядь. Да, Джек действительно был красив. Но какое право имеет Александр, чтобы думать об этом? Нельзя такие мысли допускать. И все же, кажется, он нехотя признает чувство, царапающее терновником его грудную клетку. — Здесь 1789 год. Даже скучно, Революция уже была. — Но даты-то не было. Да, это Революция. Что у нас получается? — Что один я отвечаю, один я придумываю? Давайте вы тоже историю составите. Александр рассмеялся. — Хорошо, пожалуй, это будет честно. Так-с, у нас есть восстание британских рабочих 1789 года. Рабочими, вполне закономерно, управлял Наполеон, он в первых рядах ломал машины и убивал фабрикантов, за что получил признание среди народа и стал императором суконной фабрики. Год этот запомнился историкам, как год становления Бонапарта, как лидера рабоче-крестьянского движения и именно он положил основу коммунизму. Джек со смехом записал за преподавателем и накалякал рядом с текстом Наполеона, стоящего на обломках фабрики в своей знаменитой позе: рука спрятана на груди, а взгляд гордо устремлен в светлое будущее. — Солидный? — улыбаясь, спросил Лоуренс, показывая учителю рисунок. — Прекрати рисовать в тетрадях. — Но так веселее! — Куда ещё веселее? У нас вон Наполеон — коммунист! — Это добавляет колоритности. — Ладно. Сегодня простительно. Джон довольно выпрямился, любуясь своими шедеврами. Александр усмехнулся, глядя, как счастлив Джон, и почувствовал, как все внутри наполняется теплом. И бабочками.

***

— Ну что, готовы? Класс дружно закивал, захлопал, а кто-то даже положительный ответ выкрикнул. — Точно готовы? Я вас не слышу. — Хватит тянуть! Кто выиграл? — раздражённо воскликнул Джефферсон. — Ита-а-ак, победителями, по результатам всеобщего голосования, становятся истории… — учитель с улыбкой открыл листочки с рукописными сочинениями учеников. — Про Французскую революцию, что женщины устроили 1776 году в Германии, — Анжелика гордо выпрямилась, наслаждаясь победой. — Про захват парижанами Британии во главе с Александром Вторым в 1840 году. — Лафайет победно выкрикнул, откинувшись на спинку стула, и дал пять Маллигану. — И последний победи-итель… Душераздирающая история романа Карла Х и Бисмарка! На этих словах Джон расплылся в улыбке, воскликнул что-то вроде «Правильный выбор» и повернулся к друзьям — отпраздновать победу. Когда шум поутих, Александр вновь обратился к ученикам. — Да-да, вы все молодцы и я всем сегодня поставлю хорошие оценки. — Класс снова довольно зашумел, боготворя педагога. — Да, но! Мы ещё не закончили. В начале урока я обещал вам новую тему. И мы действительно начнём новую эпоху со следующего урока. Так что же это за тема? Есть ли у кого-нибудь предположения? — Первая мировая? — после минутной тишины предположил тихий мальчик со второй парты. — Верно, Аарон! Меня удивляет, что никто больше не высказал своих вариантов. Все довольно очевидно. На эту тему у нас уйдёт несколько уроков, так что лучше вам их не пропускать, работа обязательно будет. Увы! Извините. Без этого никак. Ну а пока что отдыхайте! Звонок через пару минут, посидите тихонечко, можете собираться уже. Гамильтон, уставший, сел за учительский стол. Урок прошёл хорошо, благо, ученики вели себя послушно, задания выполняли все, и практически все активно участвовали и в голосовании, и в обсуждении. Да, как учитель Александр снова преуспевал. Но спокойнее на душе ему от этого отнюдь не становилось. Гамильтон точно решил: сегодня он должен поговорить с Джоном. Сегодня или никогда. Но никогда — это так долго. Пожалуй, слишком долго. Долго настолько, что Алекс, кажется, не переживёт, если не узнает правду сейчас. Когда все ученики покинули класс, а Джон с друзьями, по своему обыкновению, собирались дольше всех, Александр выдохнул. Ладони стали мокрыми, а руки дрожали, но учитель понимал, что пусть сейчас и решится его судьба, исход разговора зависит от него самого. «Веди себя непринуждённо. По-взрослому. Держись спокойно. Спокойно и дружелюбно. Не отпугни его. Если ты проведёшь себя, как идиот, я тебя не прощу никогда, Алекс.» — Джон… Останешься на секунду? — Мы подождём у выхода. — загадочно улыбнулся Лафайет, за руку уводя Геркулеса из кабинета. — Хорошо?.. Гамильтон глубоко вдохнул, решив начать издалека и больше всего боясь, что голос его дрогнет. — Джон, я был на вашем концерте. Лоуренс замер с усмешкой на лице, в ожидании упреков. — Это было… потрясающе. Правда. Думаю, это лучший школьный концерт, что я видел. Ты чудесно поешь! Парень опешил и лицо его залила краска. — С-спасибо… — Каверы ваши просто шикарны. А эта песня… Ты её посвятил кому-то. И, возможно, я сейчас делаю самую большую ошибку за всю свою учительскую карьеру, но, Джон, я думаю… — взгляд Александра хаотично бегал по кабинету, а в руках учитель перебирал ручку. — Нам нужно поговорить. Меня эта тема беспокоит, и я хочу, чтобы ты… в общем, постарайся войти в моё положение, я. взрослый человек, учитель, и я… — Я тоже тебя люблю, Александр. Брось, это же взаимно, так? Тишина оглушила. Точно ли это происходит на самом деле? Тишина оглушила и Джона, и Алекса, и весь этот кабинет, залитый рассветным осенним солнцем, будто стал одним на двоих сказочным сном, несбыточным, невозможным. Все это — нереальность? Или Гамильтон и вправду сошёл с ума? — Мы, кажется, не переходили на ты… — промямлил Гамильтон после долгой смущенной паузы, будто в забытье глядя наконец на Джона. — Значит пора бы. — Лоуренс берет за парня руку, зная, что останавливаться нельзя, пока в нем горит этот секундный порыв слабоумия и отваги, этой внезапной смелости. — Т-ты что делаешь… — Наконец-то поступаю правильно. Джон лукаво взглянул снизу вверх на преподавателя. Тот быстро заморгал, но не отстранился, на лице искривилась неловкая улыбка. Джек прижался губами к его щеке. Александр опешил, но руки парня не выпустил, только сжал её сильнее. Будто весь год должен был привести к этому моменту, будто Лоуренс только ждал одного этого слова, обращения по имени, чтобы признаться Александру во всех чувствах, во всем, что он скрывал так долго, что скрывать это стало совершенно немыслимо. Если бы Гамильтон отступил, если бы посмотрел строго, если бы промолвил хотя бы одну только частицу «не», Джон бы остановился. Он бы отошёл, выслушал строгую речь и отправился, спокойный и разочарованный, домой. Но Александр не ругал его, не осуждал и не намекал ни на что, что могло бы означать невзаимность. Александр не выпустил его руки. И потому Лоуренс не боялся. Больше не боялся. — Ты круглый дурак, мистер. — сказал Джон наконец, отстранившись от Александра. — Снова фамилию мою забыл? — стараясь прийти в себя и отдышаться, пошутил Гамильтон. — Да пошёл ты. — Как ты разговариваешь с учителем? Джон улыбнулся. — Вот мой номер. — парень сунул листочек в руку учителю. — До завтра, чудик. Мне конец. Подумал Александр. Потом перевел взгляд на смятую бумажку с номером и улыбнулся. Кажется, смерть будет того стоить. Как только Джон вышел из кабинета, на него грузом упало осознание случившегося. Что только что произошло? Он признался Александру? Это оказалось взаимным? Быть может, он что-то не так понял, что-то не так сделал, что-то не так услышал? Что случилось? Джек в один миг стал ходячим воплощением слова «жар». Все его лицо залила краска, и парень издавал тихий писк, пытаясь понять, что он только что сделал там, в кабинете истории. Лафайет и Маллиган встретили друга со снисхождением и жалостью. «Снова у него паника, ничего необычного.» А Джек ничего им не сказал. Ему самому бы понять, что произошло, не то, что рассказывать кому-то. Кажется, парень сломался. Произнести что-то человеческое он оказался просто не способен, и истерика была настолько сильной, что в себя Джон пришёл только после трех стаканов сидра. — Ты в порядке? — Я не знаю. — Что-то случилось? — Да. В смысле, нет, ничего, просто… Я опять не могу ничего понять. Я люблю его. — Ничего нового. — вздохнул Герк. — Пойдём прогуляемся. Тебе явно не помешает свежий воздух. — заботливо предложил Лафайет, а Лоуренс только послушно последовал за друзьями, снова находясь в астрале. «Я не верю, что я это сделал» — заевшей пластинкой крутилось в мыслях. Повезло Герку с Жильбером. Им ничего не нужно выяснять, никому не нужно признаваться. Сколько раз они расставались и снова сходились, но каждый раз у них были только они. Они вдвоём, больше никого. Как легко, как просто, как хотелось Джеку, чтобы все было так же. Александр… любит его? Хотелось закричать это на всю улицу, а потом лечь прямо в траву в парке и пролежать так остаток вечности. Александр любит его.

***

Ночь. Глубокая ночь, поздняя, тёмная. Александр сидит на кухне в пустой квартире. Горит, чуть потрескивая, настольная лампа. Перед парнем чашечка с кофе, разбавленным ликером. Учитель глядит в одну точку, погруженный в свои мысли. — Ему простительно. Это безнадежная подростковая влюбленность, она не должна быть взаимной. Ей нельзя быть взаимной! — снова мучает себя внутренними спорами с самим собой Александр. — Она уже взаимная. — Забудь и даже не думай об этом. Однажды ты должен будешь разбить ему сердце. — Я скорее умру. — Ты идиот, просто последний идиот! — Раз я идиот, я могу позволить себе хоть раз в жизни вести себя по-идиотски и не разбивать Джону сердце. — Ты разобьёшь жизнь и ему, и себе, как же ты не понимаешь? Это не тот случай, чтобы вести себя по-идиотски. — Он сам меня поцеловал. — Он ребёнок! — Я сам не слишком-то и взрослый, я только из универа. — А он ещё в школе. — У нас не такая уж большая разница! — Восемь, а то и девять лет — это много — Какая к черту вообще разница в возрасте, если мы любим друг друга? — Это не любовь. — Я люблю его. — Ты его губишь! — Позволь себе хоть раз по-настоящему влюбиться и быть счастливым. Почему ты не можешь этого сделать? Парень вздыхает и отпивает из кружки. — Может быть потому что ты гребанный школьный учитель, Александр? — Я не причиню Джону боли, никогда в жизни. — Ты сломаешь его, сломаешь себя, это всё добром не кончится. — Вся эта любовь — и есть добро, как же может быть иначе? Взаимная любовь — это свет. — Этот свет обманчив и ты это знаешь. — Нет, не знаю! И знать не хочу. Я люблю его, а он любит меня. — Что за ребячество? Тебя посадят, а его отправят в психиатрическую больницу. — В твоих страшных снах. Хватит повторять одно и то же. — Сны имеют обыкновение сбываться, если ты не заметил. — Пошёл к черту. — Ты этим ничего не исправишь, дурак. И тебя загрызет совесть. — Я не делаю ничего плохого… — Просто нарушаешь законы и уголовные, и нравственные. — Я люблю человека, который любит меня, что же тут незаконного? — Хватит себя оправдывать! Гамильтон ударяет кулаком по столу и жмурится. Он больше не может вести эту войну с самим собой. Ногти впиваются в ладони в крепких кулаках, зубы скрипят. Срываясь, Александр набирает знакомый номер. «J.L.» — светится на экране. Гамильтон сбрасывает, так и не дождавшись ответа. Но он не может сказать «нет». Он не может сказать «нет». Быть может, бабочки и правда могут жить осенью? Переживут ли они зиму? Ну и влип же он. Ещё один глоток. Кофе не дурманит разум, как прежде. Куда ещё хуже? Он преступник. Влюблённый, глупый преступник. И жить ему осталось не дольше сегодняшней ночи, ведь завтра он снова увидит Лоуренса. Он снова увидит его, и что дальше? Как ему вести себя с ним? Бабочки в животе точно не дадут ответа на этот вопрос. Как же сложно жить, когда любовь такая неправильная, запрещённая, но отчего-то кажущаяся такой светлой и истинной. Так значит, та песня была посвящена ему? Александр снова улыбнулся. Джек и правда чудесен. Отчего же его не любить? Кажется, сегодня самый неудачливый день в его жизни.