Teachers pet

Александр смотрит на календарь. Снова смотрит на календарь. Кажется, никогда он еще так не волновался перед праздниками. Да, мысли парня в последнее время были полны тревог, а дни — забот. Рождество Гамильтон редко отмечал, как следует, а ждал и того реже. В этом году все должно было быть иначе, но вот 20 декабря, а он снова не находит себе места в бесконечных делах и волнениях. Об отдыхе не могло идти и речи, как и о спокойствии. Тревожило все: и непривычный гул на уроках, и сбивчивость речи на новых темах, и не по божески большой объем бумажной волокиты. Конечно, тревожил и Томас Джефферсон, сидящий обычно где-то за первыми партами и смотрящий так, будто знает что-то. Это «знает что-то» вбилось в голову учителя самым жестоким набатом и все мысли отражались этим убийственным эхом: «что-то знает», «что-то знает», «что-то знает». Вообще-то, подозрительно он себя не вел, да и с Джеком, видно, не слишком ругался в последнее время. И хотя все было в порядке, покоя это Александру не прибавляло. И каждый раз Гамильтон шарахался от любого звука шагов за дверью, когда они с Джоном были они в кабинете, и каждый раз умолял парня быть осторожным. Лоуренс его внезапно обострившегося беспокойства не понимал, но обещал стараться, переспрашивая, все ли в порядке. 20 декабря. Гамильтон так измучился собственными волнениями, что кажется, был готов на все, лишь бы узнать правду, единственную и верную, не запятнанную его собственными домыслами. От труда Алекс не слишком уставал, напротив — вечная занятость была у него в привычке, а каждую неудачу он воспринимал, как вызов. Но когда вызовы эти случались по несколько раз на дню, Гамильтон уже начал отчаиваться. Единственное, чем жил парень — грядущим концертом. Он ждал его, как глотка свежего воздуха, как морозного дуновения ветра, залетающего через открытое на мгновение окно в душный класс. Концерт обещал стать спасением, и Александр ждал этого спасения так отчаянно, как никогда и ничего не ждал. И вот он смотрит на календарь: судорожно, нервно, с надеждой, с предвкушением. Три дня до концерта. Три дня, кажущиеся вечностью. — Доброе утро. Сегодня я поведу речь об Америке двадцатых-тридцатых годов прошлого века. Кто-нибудь может сказать что-то о том периоде? Гул. Ни одного ответа. Александр кидает беспомощный взгляд на Джона и тот, сочувственно глядя в ответ, быстро берет ситуацию в свои руки. — Там же Бонни и Клайд были, не? И-и-и… — Джек бросает кричащий взгляд в сторону друзей и те тут же приходят на помощь. — Сухой закон! Алкоголь у нас запретили. — выкрикнул Герк, а Лафайет его подхватил: — И мафия! Всюду орудовала мафия! Услышав эти выкрики, класс подуспокоился. В конце концов, про мафию и алкоголь было слушать интереснее, чем про экономический расцвет или кризис. — А мы будем отыгрывать запрет сухого закона? — весело бросил Джон — Если вы будете хорошо себя вести. — улыбнулся Александр. — Да, действительно, Америка того времени — это прямой пример того, как рай может обернуться адом в считанные годы. Сегодня разберем Эпоху Процветания, а самое интересное оставим на уроки после праздников. Великая Депрессия подождет, верно? В конце концов, не будем портить себе настроение и встретим Рождество блеском Американской Мечты, кабаре и Бродвея. Джон грызет карандаш и наблюдает, как Алекс, с головой окунувшись в тему урока, на мгновение перестал быть вечно напряженным и обеспокоенным. Вообще, парень обожал наблюдать, как менялся Гамильтон, рассказывая интересную ему тему. Кажется, его отправь в двадцатые годы — он укажет на случайного прохожего и скажет что-то вроде «А вот это мой давний друг». Очень уж Александр был увлечен, очень уж хорошо знал обо всем. Джек улыбается. Пусть Алекс хоть так выдыхает. Кажется, все последние дни просто сводят его с ума. Лоуренс списал все на предрождественскую суету и завал по работе. Что еще это могло быть? Следующим алгебра. О всемилостивые черти, поскорее бы концерт. Джон порядком подустал и редкие встречи с уставшим Александром уже не справлялись с тем м, чтобы дарить парню достаточно мотивации. Любовь горела сильнее с каждым взглядом, но аттестату по алгебре было плевать на любовь. И как бы Лоуренсу в ответ не было плевать на аттестат, мать парень расстраивать не хотел. Тем более в Рождество. Лишь бы дотянуть до концерта. Каждый вечер Джон с Алексом писали друг другу: «Шесть дней до концерта», «Пять дней до концерта», «Четыре дня до концерта»… Сегодня осталось три. Самые долгие три дня в их жизнях. — Я знаю, что вам хочется услышать от этой темы, поэтому я даю вам такое задание: найдите в этом периоде то, что интересно вам и расскажите об этом на следующем уроке. Возможно, мы сделаем небольшую реконструкцию тех годов и каждый возьмет на себя понравившуюся ему роль. Идет? — А цензура есть какая-нибудь? — уточнил Берр, вчитываясь в конспект прошедшего урока. — Ты видимо уже подобрал «интересующую тебя роль», да, Аарончик? — съязвил Томас. По классу послышалось пара сдавленных смешков, а учитель постарался проигнорировать неудачную шутку. Зато его верный помощник не упустил шанса поддеть Джефферсона его же остротами: — Не волнуйся, Том, твою роль проститутки из кабаре никто не займет. Гамильтон, впрочем, в восторг от этого обмена любезностями не пришел. — Мальчики, хватит. Аарон и все остальные, если вы хотите сделать про Бонни и Клайда — пожалуйста. Да, про них тоже можно, пусть они и подведут больше к нашей следующей теме тридцатых. Если вы хотите сделать про Сухой закон — отлично. В пределах разумного, но не в пределах учебника. Я же сказал «интересного», а не «академического». — учитель улыбнулся. — История не любит умалчиваний, еще меньше их люблю я, а директора на уроке, я надеюсь, не будет. Какие-то еще вопросы? — Сколько нужно готовить по объему? — внимательно спросила Анжелика с присущим ей перфекционизмом и ответственностью, явно давая понять, насколько она выше всех мальчишечьих шуточек. — Берите то, что кажется вам наиболее важным и интересным. Слишком много не нужно, у нас нет всей вечности. Все всё поняли? Класс нескладно отозвался и в коридоре прозвучал звонок. Ученики, вновь обмениваясь пылкими обсуждениями, начали быстро покидать класс. По обыкновению осталась лишь святая троица с последних парт. — А можно Герк будет Бонни, а я Клайдом? — весело спросил Лафайет, когда подростки подошли к учительскому столу. — Только если он придет в платье, а ты в смокинге. — Джек подтолкнул друга локтем. — Ага, через мой труп. — угрюмо отозвался Маллиган. — Ребята, учтите, что каждый делает свой доклад. Это персональное задание, а не работа в группе. — А мы как один человек! — воскликнул Лаф. — Жильбер. Нет. — с усталой улыбкой отрезал педагог. — Эх, попробовать стоило. — француз беспечно вздохнул. — Ну, тогда я беру на себя Бонни и Клайда. — Я же первый сказал, что я беру! — возмутился Герк. — Ну уж нет, мы же сразу договорились!.. — Ага, а предложил-то я! — Тогда ты приходишь в платье. И в конце концов, нужен же тебе Клайд? Александр и Джон переглянулись. Гамильтон беззлобно закатил глаза, и Джек хихикнул. — Все, эту тему возьму я, хватит ругаться. — С чего это? — обиженно проговорил Лаф. — Да ладно, я бы посмотрел на Джона в смокинге. — ухмыльнулся Геркулес. — Или в платье. — тихо добавил Алекс, на что тут же получил одобрительные смеющиеся взгляды Герка с Жильбером и наигранно сердитый — Джона. — Ладно, забирай, так и быть, я сегодня добрый. — вновь вздохнул Лафайет, довольный своим милосердием. — Но это была не твоя тема… — начал было Геркулес, но устало замолчал, поняв, что спорить с упрямцем бесполезно. — Мы что-нибудь другое найдем. — Вот и отлично. Уверен, уж вы-то сможете подобрать себе колоритные образы и темы. — улыбнулся Гамильтон. — Какой у вас урок сейчас? — Алгебра. — хором ответили тут же потускневшие ребята. — Ох. — Только и смог ответить Алекс. — Что ж, желаю удачи. — Спасибо. — Джек наклонился к сидящему за столом учителю и быстро поцеловал его. — Думай о концерте, может полегче на алгебре станет. — шепнул Александр и Лоуренс расплылся в улыбке. — Так и сделаю. — До свидания, Ромео номер два! — почти хором попрощались с учителем Лафайет и Маллиган. — Я же просил не называть меня так. — жалостливо протянул Алекс. — Пока, любовь всей моей жизни! — откланялся в свою очередь Джек и послал парню воздушный поцелуй. — Так тебя называть можно? — Тебе — да. — улыбнулся Гамильтон, и друзья скрылись за дверью. Как только подростки вышли из кабинета, улыбка сползла с лица Александра, и он тяжело вздохнул, пытаясь собраться с мыслями. Эти короткие разговоры между уроками оставляли румянец на веснушчатых щеках и тепло в беспокойном сердце, но вместе с теплом в пустом классе звенела и прежняя тревога. А вдруг однажды их разговор подслушают? Что если Томас или кто-то из его друзей задержится в коридоре и вся правда окончательно вскроется? «Он что-то знает» снова беспричинно затрезвонило в мыслях, и преподаватель мучительно уронил голову на ладони. Как избавиться от этой всепоглощающей тоски, если вместе с радостью и спокойствием Джон приносит с собой и страх? «Ты должен это перебороть, Александр. Счастье не достается просто так. Ты должен его заслужить. Так вперед, докажи, что достоин этого счастья. Хватит прятать лицо и шугаться от каждого звука. Ты взрослый. Внимательный. Все под контролем. Все под контролем. Протянуть еще три дня. Всего лишь три дня.» Тем временем, Джон с друзьями уже сидели за партами в ненавистном математическом классе и подтрунивали компашку Джефферсона, поймав их за обсуждением проекта по истории. И ничего не предвещало беды. Всё еще держится. Все под контролем.

***

Весь следующий день ученики провели в ожидании последнего урока. Все уроки смешались в один долгий пресный кисель и в расписании под числом семь будто горело победное «история». Сегодня все покажут, что за образы подготовили, а это значит, что скорее всего, никаких конспектов и домашки на сегодня — только интерактив и шуточки. Кто не будет рад такому уроку? В кабинет подростки входили, как на поле боя (и все — уже победителями), и учитель не без радости наблюдал волнение и оживление в рядах учеников. Сегодня все должно пройти хорошо. Еще один урок. Александр на секунду открыл переписку с Джеком. Из последнего: «Осталось два дня! Поскорее бы, боже!» от Джона. Учитель улыбнулся. Да, урок обязан пройти хорошо, а даже если не так — это уже будет не важно. Совсем скоро он сможет позабыть обо всех этих «вызовах», ошибках и испытаниях и наконец-то вдохнуть полной грудью. — Я надеюсь, все готовы к перевоплощению в счастливых героев двадцатых годов? — учитель окинул класс горящим взглядом. В ответ ученики закивали и Александр неслышно выдохнул. — Тогда позвольте начать. Сейчас мы послушаем, какие же образы вы подготовили и решим, что с этим всем делать. Кто хочет выступить первым? Пока его одноклассники один за другим сбивчиво представляли свои проекты, Джек в сотый раз пробегался глазами по тексту. Историю Бонни и Клайда он любил. Было в ней что-то, что с детства мальчика трогало. Что-то вызывающее, пылкое, грубое. Дело было даже не в убийствах и тюрьмах. Было что-то в самой любви роковой парочки. Что-то, что Джон с удивлением смутно находил в себе. Когда большая часть историй была услышана, а образы, один сменяя другой, все больше погружали учеников в блеск Эпохи Процветания, Лоуренс прерывисто выдохнул и поднял глаза на Александра. — Я готов рассказать! — Отлично. Что у тебя за тема будет? — поинтересовался учитель, будто не знал ответа. Джек в последний раз просмотрел свои заметки и уверенно ответил: — Бонни и Клайд. Я буду рассказывать про Бонни и Клайда. — Хорошо, мы все во внимании. Александр, повернувшись к Джону, внимательно смотрел, как тот, периодически запинаясь, рассказывал про преступников. Класс сидел тихонько, только изредка были слышны приглушенные смешки или короткие переговоры. Гамильтон слушал доклад и что-то внутри сжималось. Все началось, как обычная презентация про известных всем людей. Их история знакома каждому. Нет ничего нового. Отчего так колит внутри? Взгляд учителя беспокойно метался по классу. Строгие черты лица сейчас были так холодны, так задумчиво преподаватель вслушивался в известные ему факты. Гамильтон ненароком заметил, как, рассказав о смерти Бонни и Клайда, Лоуренс опустил тетрадь с опорным текстом и начал говорить от себя. — И весь мир был против них, и они были против всего мира. Для них любовь была все равно, что смерть. Известные на весь мир, они были совершенно одни. Кровожадные убийцы, или люди, что пытались выжить — они погибли вместе. Их история и была самоубийством. История о девочке, мечтавшей о сцене и парне, который пережил слишком много боли. Их ненавидели все, все были против их любви, но их любовь — это все, что у них было. — Джон вдруг запнулся и опустил глаза. — Это все, спасибо. В классе повисла мертвая тишина. Никто и никогда еще не слышал, чтобы Лоуренс так поэтично, так пафосно рассказывал не то, что доклады по истории, да вообще все, что угодно. Будто слова эти вырвались откуда-то из укромных уголков его души, как что-то наболевшее, как что-то, что долго зрело в подростковых мыслях. — Спасибо за такой трогательный рассказ об этих убийцах, Джон. Ты превзошел сам себя. — учитель улыбнулся, но, когда он поднял глаза на парня, в них сверкнуло что-то до мурашек трагичное. Александр знал: Джек не о Бонни и Клайде говорил. И это отразилось во взгляде, эта признательность. Лоуренс поймал этот безмолвный крик и этого хватило, чтобы остаток урока парни чувствовали это тепло бесконечное. Одни истории сменялись другими, революционно-вызывающие ковбойские образы Жильбера и Герка сменялись блеском образа суфражистки, которая в 1920 ликовала разрешенным голосам для женщин, разумеется, от Анжелики Скайлер. Уроку радовались все и большинство историй были рассказаны с интересом. Александр остался доволен, а после звонка из класса ученики выходили как никогда радостными. Все под контролем. Все хорошо. — Ну ты даёшь! — звонко рассмеялся Жильбер, хлопая друга по плечу. — Я прям чуть не заплакал на твоём рассказе. — Увлёкся ты, да. — улыбнулся Геркулес. — Выглядело как фильме, знаешь, когда главный герой вместо доклада или стихотворения по литре начинает толкать речь своему другу или партнёру и музычка ещё на фоне такая лиричная. И, о, точно! В конце все плачут, режиссёр забывает, что там вообще-то урок продолжается и начинаются титры. — Да ну тебя. — с улыбкой пихнул Маллигана Лоуренс. — Не так это выглядело. — Так, так. Скажи же? — Герк повернулся к Жильберу. Тот только со вздохом кивнул: — Ты уж извини. Александр следил взглядом за друзьями. Из класса вышли ещё не все, так что парни не торопились подходить к учителю. Остались, как назло, Джефферсон, Мэдисон и Берр, которые тихо переговаривались о чем-то своём и делали вид, что не обращают внимания ни на кого вокруг. В конце концов, Джек и компания устали ждать, пока те соберутся и выйдут и подошли к Гамильтону. — Ну как вам? — весело спросил Джон. — Ты молодец. — сдержанно отозвался Гамильтон, бросая тревожный взгляд на Томаса. — Я старался. — Всю ночь вчера учил, вы бы видели. — задорно поддержал друга Лафайет. — Горжусь, горжусь. Спасибо. — Александр тепло улыбнулся. — Вы все заслужили хорошие оценки. Эта перемена была короткой и совершенно не представляла возможности задержаться ещё хоть на несколько минут, так что парни, разочарованные, были вынуждены покинуть кабинет практически вместе со своими негласными врагами. Гамильтон проводил их тоскливым взглядом. Ведь все хорошо? Джефферсон же не упустил возможности поиздеваться, как только одноклассники вышли из кабинета. — А ты по всем предметам ради оценок подлизываешься или только по истории? — Специально только по истории, чтобы тебя побесить. — огрызнулся Джек. — То-то тебе историк рад. На что не пойдёшь ради чужого одобрения, да, любимец? — Заткнись, Томас. — процедил сквозь зубы Геркулес. — В следующий раз подготовь доклад получше. Он и тебя похвалит, раз ты так этого хочешь. Что-то ты много внимания историку уделяешь. — издевательски улыбнулся Джек. В ответ на это Томас только фыркнул и ускорил шаг. Герк и Жильбер молча переглянулись. — Я знаю, что вы хотите сказать. Не надо. Я в порядке. Осталось два дня. Пережить только их — и все будет хорошо. Кажется, Джон вот-вот начнет считать часы.

***

— Мам, сегодня буду поздно, можешь не ждать! — Джек, не завтракая, бежит в школу. Позавчера единственной радостью была сбивчивая презентация по истории, сегодня же каждая его мысль звучит, как таймер. Каждый его вдох — отсчет. Пройдет каких-нибудь семь часов, и он окажется в своем сне, где они с Александром идут на рок-концерт. Этим осознанием парень дышал, с этим осознанием бежал через хлопья снега, повыше поднимая шарф. Александр уже ждал в кабинете и кажется, сегодня он действительно почувствовал приближение праздников. Как снег на голову: он проснулся с этим чувством. Проснулся и понял, что скоро праздники. Кажется, что Рождество уже сегодня. И стало так чертовски радостно, предвкушением, словно тысячей мелких иголочек пробежали по телу мурашки. Сегодня. Сегодня концерт. Осталось провести несколько уроков и можно будет забыть обо всем и больше ни о чем не беспокоиться. Все вызовы получат ответы, все тревоги окажутся необоснованными. Наконец с теплом не придет страх. — Сегодня-я! — протянул Джек, открывая дверь с ноги. Алекс рассмеялся. — Ты когда-нибудь будешь открывать двери, как нормальный человек? — Сегодня никаких правил. Концерт, концерт, концерт! — Джек подлетел к Алексу и заключил его в объятия. — Тише, тише. — Гамильтон счастливо-счастливо посмотрел на Джека. — Да. Сегодня. Я заеду за тобой в шесть. — У парка ведь? — Да, все верно. Тебе же недалеко от дома идти. Начало у нас в семь, мы все отлично успеем. — Хорошо. — Джон поднял восторженный взгляд на Алекса, накручивая его прядь на палец. — Только все как мы договаривались, ладно? С макияжем и все такое. — Ничего не обещаю. — тихо усмехнулся Гамильтон. — Ну Алекс! — Я постараюсь! Но не обещаю. А теперь беги на урок. Домашку ведь наверняка не сделал? — Ты что, какая домашка. Я вчера весь вечер сидел пытался осознать происходящее. — Осознал? — Нет. Но ты прав, мне нужно успеть переписать всё у Лафа. — Он единственный из вас всё всегда делает? — В большинстве случаев. — Улыбнулся Джон. — Да и почерк у него получше, чем у Герка. Все, я побежал! В семь у парка! — Давай, хулиган. Не опаздывай только! — Ничего не обещаю. — Лоуренс подмигнул и, сверкнув издевательской улыбкой, скрылся за дверью. Александр вздохнул. Глубоко и спокойно. Осталось несколько часов. Больше не страшно. — Какие у вас планы сегодня? — Джон суматошно переписывает конспект. — Да никаких вроде. Лоуренс не слишком-то слушал, не в обиду друзьям, и тут же выпалил: — А я сегодня… — Идешь на рок-концерт. — хором продолжили друзья. — Да-да, мон ами, мы уже заучили наизусть. — Нет, ну вы можете в это поверить? — Лоуренс поднял голову от тетради и уставился на мальчиков. Лафайет терпеливо вздохнул и улыбнулся: — Пиши давай, не успеешь же ничего. — И с тебя фотки! — воскликнул Геркулес. — И мерч! — Это кавер-группа, вряд ли там мерч будет… — пробормотал Джон, пытаясь разобраться в бесконечных формулах. — Но если будет, с тебя хотя бы значки! — Обещаю-клянусь. И вообще, мы с вами тоже должны сходить. Сто лет нигде не были. — С нами еще нагуляешься. — Лафайет приобнял Лоуренса. — Накричись там вволю. — напутственно произнес Маллиган. — И потом жду голосовых про романтичность и про то, как он поцеловал тебя на той самой песне. — заговорщически протянул Жильбер. — Не дождешься. — бросил хитрый взгляд на друга Джек. Впрочем, Лаф вполне себе дождется. И не одно голосовое и не одну фотографию. Осталось только дожить до вечера.

***

Воздух серебрится хлопьями снега. Они сверкают в теплом свете фонарей, искрятся ватными звёздами на фоне вечернего неба. Зимой, когда темнеет рано, вечера вроде этого становятся похожими на сон. Джек ежится от порыва ветра, поводит плечами и окоченелыми пальцами достаёт помятую упаковку сигарет. От волнения живот скручивает, голова и так трещит от холода, а это глупое предвкушение ещё хуже делает. Но Лоуренс не против, это чувство дивнее всех. Даже курить не хочется, но стоять вот так просто невыносимо. Парень уже щелкает зажигалкой, как вдруг вздрагивает: со стороны дороги послышался знакомый голос: — Ты что, куришь? — Господи, Алекс! — Джек прячет сигарету. — Ты что так пугаешь… Александр смеётся, Лоуренс поворачивается к нему, собираясь войти в машину, но останавливается как вкопанный. — Вот сейчас курить захотелось. — Джон глядит на парня, широко раскрыв глаза. — Что? Александр красив. Всегда, каждый день, в любой момент. Но сейчас, в этом свете фонарей, в этом мелькании снега, из-за открытого окна машины, накрашенный, как солист андеграундной группы, он был неотразим. — Залезай давай, замёрз ведь наверняка. Джон сглатывает и садится в машину. — Тебе идёт. — Лоуренс отворачивается и упрямо глядит в окно. — Спасибо. — беспечно улыбается Алекс, еле сдерживая смех: Джек весь залился румянцем и отчаянно избегал взгляда возлюбленного. — Долго ждал? — Нет. Джон бросил осторожный взгляд на парня. Александр следил за дорогой, и Джек позволил себе любоваться. — Лучик, если ты будешь так на меня смотреть, я в кого-нибудь врежусь. — Извини, сложно оторваться. — расплылся в улыбке Лоуренс. — Включи музыку пока, хочешь? Помнишь, как это сделать? Весело кивнув, Джон щёлкнул знакомым отсеком и достал случайную кассету. — Мне все ещё кажется, что ты застрял где-то в восьмидесятых. — пробубнил Лоуренс, вставляя кассету. Дома — винил, в машине — кассеты. Боже. — Может быть и так. — усмехнулся Алекс. — В восьмидесятых мне нравится больше. Лоуренс бездумно смотрит в окно. Мелькают огни фонарей и гирлянд, в окна бьется метель, на всю машину играет Alice in chains. Этот день стоил всех ожиданий. Джон снова глянул на Александра и улыбнулся. Точно стоил. Все хорошо. Когда парни приехали к месту проведения концерта, на улице было уже совсем темно. Лоуренс выскочил из машины, сгорая от нетерпения, схватил Гамильтона за руку, и они побежали. Бежать по заснеженному асфальту получается плохо, и, должно быть, выглядят они ужасно смешно, как в каком-нибудь фильме, но как же им плевать. Оба чувствуют, как ледяной воздух колет в лёгких и вот, впереди большие двери и приглушенная музыка, различимая уже с улицы. Джон чувствует, как дыхание уже сбилось и сердце, кажется, вот-вот остановится. При входе на ладонях парней маркером оставляют кресты, на запястья надевают браслеты и вот все страхи, ожидания и пролетевшие мучительные дни остаются за дверью. Зал огромный, многолюдный, отовсюду слышится смех, шипение газировки (или чего-то покрепче), на стенах мелькают цветные огни. Александр крепко-крепко сжимает ладонь возлюбленного и уверенно ведёт его сквозь толпу. — Ты куда… — только и успевает выпалить Лоуренс. Наконец, парни останавливаются у самой сцены и Джон ошарашено смотрит на Алекса. — Я думаю, мы достойны первого ряда. — с улыбкой произносит тот. Джек оборачивается и смеряет взглядом толпу позади. Как они вообще пробрались через всех этих людей? Минута, другая, ожидание тянется одним нестройным звуком, концерт всё не начинается, словно без опозданий настоящая рок-группа на сцену не выходит. Тут зал наполняется криками, на сцену один за другим поднимаются музыканты, последним появляется неизвестный никому солист и зал взрывается аплодисментами и прочим шумом, будто это самая крутая группа в Америке и самый знаменитый вокалист. Александр мельком смотрит на Джона и тут же задерживает на нем взгляд. Парень застыл, завороженно глядя на группу; блеск миллионов огней отражается в восторженных глазах, на веснушках мелькают отблески; Джон улыбается. Гамильтон поджимает губы и чувствует, как сердце словно сжимается. Боже, как же он влюблен. Первые гитарные ноты, первые удары установки. — Привет, Нью-Йорк! — солист берет микрофон и окидывает взглядом зал. Джон берет Александра за руку. «Как думаешь, что за песня будет первой?» — собирается спросить Джек, но не успевает: слышится знакомое вступление. Гамильтон ловит застывший в воздухе немой вопрос, а Лоуренс чуть с ума не сходит — эту мелодию Нирваны ни с чем не спутать. — Господи, да, да, да! — Джон счастливо визжит, сжимая руку Алекса, и тот звонко смеётся. Сон. Все как во сне. Лоуренсу кажется, что это сон. Музыка так громко бьёт, пронзая все мысли, что не остаётся больше ничего, только счастливый взгляд Александра и группа на сцене. Парни так громко кричат слова песни, что им кажется, что голоса они сорвут за эти пять минут. Джон прыгает, подхватывает вторую руку Алекса и вынуждает танцевать вместе с собой. «With the lights out its less dangerous», Александр вслушивается в заезженный припев и ему кажется, что ещё никогда он не понимал так слова этой песни. В темноте действительно безопасней. В толпе ничего не страшно. Здесь никто не увидит, никто не услышит, никто не помешает. Лоуренс поёт, смеётся, танцует, и Гамильтон позволяет себе делать то же самое. Здесь они могут делать, что угодно. Здесь всем плевать и есть только рок. Когда это осознание бьёт в висок парню, дышать становится легче. Будто впервые открывается второе дыхание. Появляются силы. Что-то просыпается внутри от прикосновений родных рук, от знакомого голоса, поющего в толпе знакомую песню. Что-то просыпается внутри от этой темноты и этих огней. Джона бросает в жар, одна песня сменяется другой, парни только и успевают, что обмениваться быстрыми восхищенными взглядами. Все в зале будто стали одним человеком, музыка тянулась нитью сквозь толпу, отражалась в жестяных банках пива, сверкала на потертых значках, блёстками рассыпалась под потолком, пряталась пылью под грязными ботинками, звучала в десятках голосов. Музыка растворилась в воздухе, весь воздух поглотила, музыка стала воздухом. Джон вдыхает глубоко-глубоко, до боли в лёгких, до головокружения, и чувствует этот пьянящий запах сигарет, рок-н-ролла, алкоголя и дым-машины. Все сливается в один сплошной гул. Кортни Лав. Кажется, это Кортни Лав. Как без неё? Лоуренс затягивает потуже резинку волос и притягивает к себе Алекса, грубо целуя. Сон. Все как во сне. Басы чувствуются даже на стенах, через пол, в дребезжании воздуха. Музыка слышится, любовь же оглушает. Любовь оглушает и Александр целует Джона. На секунду всё меркнет и наступает тишина. Этот миг один в вечности, группа играть не переставала, зал не переставал кричать, но для Алекса и Джека на одно единственное мгновение во всем мире наступило безмолвие и в нем светился далёкими звёздами сбитый сердечный ритм. Все как во сне. Когда-то Джон был уверен, что он слишком крут, чтобы любить. Он смотрел на друзей, он писал тексты песен о легкомысленной сломанной влюбленности, но никогда парень не думал, что полюбит сам. По-настоящему полюбит, до тревожных бабочек в животе и до привычного румянца на щеках. Лоуренс всегда носил с собой сигареты, хотя курил редко, он одевался назло школьным правилам да и вообще всё вечно делал назло. Хулиганил назло, был послушным назло. А любить назло не получается. Разве что назло всему миру. Такая уж у него привычка. И сейчас, ощущая каждый вдох внутривенно, ощущая каждый вдох, как последний, парень наконец знал, что он достаточно крут, чтобы любить. Когда-то Алекс был уверен, что он видел в этой жизни все. В бесконечной работе, в спорах с друзьями, в том, как он всегда один и никогда не одинок. Он был уверен, что это и есть жизнь — однообразная, склочная, громкая и наполняющая бесконечной энергией, в ответ противоречиво забирающая все силы. Гамильтон был уверен, что жизнь он свою к 26 годам построил достаточно хорошо, чтобы знать хотя бы немного, что такое эта жизнь. Но сейчас, целуясь под любимую песню, прыгая в бешеном пьянящем ритме, вдыхая музыку, как какой-нибудь дешёвый наркотик, парень наконец знал, что вот сейчас он живет. Только сейчас, когда тело всё ломит, голос охрип, а на ближайшие два часа реальность превратилась в тёмный калейдоскоп криков и гитарных ударов, Алекс чувствует Жизнь. Чувствует себя живым. И весь мир может быть против них, и они могут быть против всего мира. Для них любовь все равно, что смерть. Она и есть единственный возможный путь. Джек поклялся Алексу, что они непременно останутся до самого конца, во сколько бы концерт не закончился. Гамильтон отнёсся к этой идее пусть и скептично (он все ещё чувствовал ответственность за Джона, как бы подростка это не возмущало), но с азартом. В конце концов, не каждый день представляется такая возможность — остаться до ночи в дрянном концертном зале. Три часа давно прошли, концерт подходил к завершению и все уже давно или опьянели, или устали, или все вместе, но уходить, кажется, собирались не многие. Тем не менее, солист, стрельнув из зала очередную сигарету, объявил, что это последняя песня. К этому времени большинство зрителей разбрелись по стенам и барным стойкам, а Джон с Алексом отошли от первого ряда. — Эту песню посвящаю чувакам, которые стояли в первом ряду. Вы явно сделали этот вечер, мало кто кричал громче. Джон потрясенно посмотрел на Александра. Тот, впрочем, понимал происходящее не больше него самого. Все вокруг встретили эти слова музыканта на удивление хорошо, а группа уже начала играть. Лоуренс ошеломленно выдохнул, пытаясь осознать случившееся и широко улыбнувшись, вскочил со своего места и потянул Александра в середину зала. Тот не успел ничего возразить, даже если хотел, так что ему оставалось только смириться с непредсказуемой смелостью Джека. И вот эта странная картина, как кадры из мыльно срежиссированного фильма: полупустой зал, последняя песня и Александр с Джоном, танцующие, словно этот концерт, эта группа, этот город да и весь чертов мир — все только для них. Все их. Сбивчивые движения, ритмичная музыка и последние минуты уходящего вечера, гитарист играет последний аккорд, кидает медиатор в зал и Джон его ловит. Сон. Все как во сне. Громкий смех, упрямо сверкающие глаза, сбитые в кучу мысли, руки, сломленные усталостью и последняя фраза со сцены: «С вами были «heart of steel» — все слилось и разбросалось по Нью-Йоркскому снегу. Александр довёз Джона до дома, выслушивая по дороге восторженную тираду в перемешку с уставшими вздохами, попрощался нехотя и проводил парня долгим любящим взглядом. И пусть ещё неделю всё тело будет болеть, а на коленках остались синяки. И пусть учитель черт знает как будет вести завтрашний урок — голос совсем исчез. И пусть такой вечер может быть только раз в жизни. И пусть завтра утром вернётся былой ад с его подозрениями, духотой и переживаниями. Любовь — это все, что есть у Александра и Джона. И они будут этот мир ревностно беречь. Как браслет с концерта, хранящийся в учительском столе. Как медиатор, сто тысяч раз показанный друзьям и висящий теперь на цепочке под свитером. Как Нью-Йоркский снег, что жертвенно засыпает спящий город, чтобы на утро растаять. Как историю о Бонни и Клайде, рассказанную всему классу, адресованную одному только учителю. Как сон.