Только ты

      Нингуан приходит в себя в темном душном помещении, пытается осмотреться по сторонам, крутит головой, сдавленно шипя от острой боли, но ничего не видит, — глаза застилает чёрная пелена.       Где-то рядом с ней раздаются тихие булькающие звуки. Она ведëт рукой, нащупывает высокую стальную балку и понимает, что в руке катетер, а рядом — капельница.       В горле слабый металлический привкус и нестерпимо сухо. Нингуан приподнимается в постели, путаясь в длинных рукавах больничной рубахи, пытается в кромешной темноте найти источник света и что-нибудь, что можно было бы выпить.       Выключатель находится быстро — у самой кровати. Свет зажигается, ударяя по привыкшим к темноте глазам жёлтой вспышкой. Нингуан щурится, крепче хватается за изголовье, когда в глазах, кажется, лопаются сосуды, окрашивая всё вокруг в нездоровый фиолетовый цвет.       — Нингуан?       Нингуан оборачивается, устремляя взгляд на неприметное кресло в углу палаты. Бэйдоу, поджав к себе ноги и свернувшись калачиком, из-под ресниц следит за её неловкими движениями.       — Зачем ты встала? У тебя сотрясение.       Нингуан хмурится, тревожа скрытую под пластырем ссадину на лбу. У Бэйдоу пластырь на щеке и над бровью, синяки и мелкие порезы на шее.       — Пить хочу.       — Сейчас, — она поднимается с кресла, впиваясь пальцами со сбитыми костяшками в подлокотники. Нингуан клянется, что слышит скрип её костей и тихий приглушённый стон.       — Что с Елань?       Стакан с водой оказывается у неё в руках. Бэйдоу подклеивает уголки пластыря, чтобы не отклеились, и это невесомое прикосновение сковывает сердце Нингуан трепетной нежностью.       — Она в реанимации. Травма головы, — Бэйдоу осторожно касается её затылка, перебирает мягкие пряди, не выдерживает и прижимается губами к горячему влажному лбу.       — Что говорят врачи?       — Не знаю, туда не пускают. Я сразу пошла к тебе, — она утирает капельку пота, скользнувшую по её виску.       Нингуан смотрит вникуда, моргает раз через раз и спрашивает, наконец:       — Ты как? Нигде не болит?       Бэйдоу качает головой, мягко улыбается, и Нингуан становится совсем не страшно. В голове призраком проскакивают события вчерашнего дня, но не пугают, — наоборот, заставляют всё досконально анализировать, на что у Нингуан просто не хватает сил.       — Отделалась синяками и царапинами, — Бэйдоу усмехается, прикладывая руку куда-то под грудь, — И испугом. Нам вообще очень повезло, что дорога была практически свободной.       — А если бы не была?       — Я бы не смогла увернуть.       В воздухе, пропахшем горькими лекарствами и изнуряющей жарой, возникает тишина. Нингуан смутно соображает, сжимает тёплую руку Бэйдоу, прижимаясь губами к ушибленной красной костяшке.       — Тебя хотят убить, — отчего-то её тихие слова звучат как вердикт.       — Меня? — Бэйдоу удивлённо отстраняется, но руку не отпускает.       — Сначала тела, потом преследование, а сейчас эта авария. Ты же понимаешь, что всё неслучайно? — она легко касается кончиками пальцев её щеки, и по телу Бэйдоу проходит разряд, — Они знали, что в машине — ты.       — Я так не хочу об этом думать. Всё так неожиданно навалилось... — Бэйдоу, морщась, прикрывает тяжёлые веки, кладя голову на плечо Нингуан.       — Всё образумится, дорогая, — еле слышно шепчет Нингуан, но Бэйдоу слышит.       Бэйдоу всегда слышит и всегда ей верит. ———       Трезвонящая головная боль потихоньку отступает, уши больше не закладывает звенящим белым шумом, а череп не сдавливают со всех сторон мощные невидимые тиски.       Нингуан стоит за холодным стеклом с мутными белесыми подтеками, открывающим вид на скромную палату в отделе реанимации. Кругом запахи антисептического спирта, горьких лекарств, дешёвого кофе и терпкий — хлорки.       За стеклом на узкой наверняка неудобной жёсткой кровати — подключенная к многочисленным аппаратам Елань. Она ещё бледнее, чем обычно, волосы разметались по подушке, грудь едва вздымается, но сердце бьётся, выводя на мониторе ломаную линию.       Еще вчера, — может, не вчера, Нингуан точно не знает, сколько времени прошло, — эта женщина стояла на обеих ногах, улыбалась, как она умеет, и сыпала глупыми, но отчего-то греющими шутками.       Стаканчик кофе оказывается как нельзя кстати. Дешевый из автомата, но неплохой, даже не слишком горький.       Нингуан листает новостную ленту в телефоне, пьёт кофе и затягивается из аегиса, что так удачно положила в карман перед тем, как всё это случилось. В коридоре прохладно, но скамья у самой батареи, и Нингуан в теплой кофте, одолженной у Бэйдоу. Она пахнет Бэйдоу — шоколадом, молоком и мягким миндальным рафом.       У неё тысячи пропущенных. Десятки с работы от многочисленных сотрудников, банков и несколько от близких людей. Может ли она считать Чжун Ли близким человеком? Наверное, уже нет. То, что их связывало в прошлом, уже никогда не объединит их в настоящем.       Нингуан осознаёт, что даже не знает, где они находятся. В каком городе? Доехали ли они до Лос-Анджелеса? Она открывает карту на телефоне, подключая геолокацию. Да, они всё-таки в Эл-эе, но, черт возьми, как? Бэйдоу вызвала скорую?       Бэйдоу, как и всегда, вытащила их из этой задницы.       — Она не проснётся ближайшие несколько дней, — Бэйдоу словно из ниоткуда появляется рядом со скамейкой, принимая электронку из рук Нингуан. Нингуан завороженно следит за плавным движением её руки, подносящей мундштук ко рту, — Так говорят врачи, но они могут ошибаться.       — Это тоже врачи говорят? — Нингуан недоверчиво щурится, но лёгкая улыбка касается её губ.       — Нет, так говорю я.       Она свободно выдыхает дым, когда в госпитале, вообще-то, ни курить, ни парить нельзя.       — Все эти приборы выглядят стрёмно. Она даже не может дышать сама. Это ИВЛ, почему?       — Еë лёгкие чем-то проткнуло. Какая-то железяка, но всё обошлось, — Бэйдоу выдыхает сладкий дым. Нингуан немного мутит.       — Поверить не могу, что это происходит с нами, — Нингуан кладёт голову на твёрдое плечо Бэйдоу. Это не так удобно, как кажется, но так спокойнее — ощущать её рядом. ———       К вечеру Нингуан надоедает её скудно обставленная палата. Болезненно-белые стены вкупе с низким потолком давят на её хрупкий череп со всех сторон, а запах этила вызывает горечь в горле.       Она только и делает, что роется в телефоне и много думает. Много, очень много думает. Голова трещит от навязчивых мыслей, мозг плавится от нудной постоянной деятельности.       Наверное, неплохо бы отдохнуть от всего этого, абстрагироваться от ощущения собственной беспомощности, ведь она ничего не может сделать. Совсем ничего. Заявление в полицию? Что это даёт? ДТП признают случайностью, хотя Нингуан знает, что это совсем не так. Всё было тщательно подстроено, выверено с точностью до сотых, но кто поймёт?       Бэйдоу ушла и не сказала, куда. Возможно, оформлять маленькую инфинити, что превратилась в кучку металлолома. Может быть, просто погулять.       Нингуан смотрит в яркий экран телефона. Перед ней карта всего района, где они находятся. Рядом есть и рестораны, и бары, и клубы. Есть даже довольно неплохой по отзывам гей-клуб, и находится он не так уж и далеко. Достаточно немного пройтись пешком.       Будет ли Бэйдоу против? Нингуан обижает, что та ничего не сказала о том, куда идёт. Несмотря на их свободные отношения, Нингуан всё же важно знать где она, в порядке ли она. Она не хочет контролировать всё, но хотя бы толика информации ей бы не повредила.       «Black abyss» располагается прямо рядом с госпиталем. Это невероятная находка для Нингуан — гей-клуб с высоким рейтингом и довольными отзывами его посетителей. Люди буквально кричат о респектабельности этого места.       Нингуан думает, что это не совсем плохая идея.       Благо, её джинсы остались целы, а кровь на штанинах успешно отстиралась. Порывшись в маленьком шкафу, ей на глаза попадается короткий обтягивающий топ чёрного цвета. То, что надо. Не слишком вульгарно, не слишком по-детски. Все-таки она идет туда не просто посидеть.       Нингуан чудом проскакивает мимо охранника, оставшись незамеченной. Привлекать внимание к своей персоне не стоит, ведь ей прописан постельный режим, но она так нагло его нарушает.       На улице холодно, влажно и туманно. Нингуан морщится сильнее, ежится от пронизывающего ветра, кутается теплее в воротник лёгкого не по погоде пальто.       Нужно пройти лишь каких-то несколько улиц, чтобы выйти прямо на клуб. Нингуан крутит головой по сторонам, пока ноги вышагивают по мощеным, усыпанным первым снегом тротуарам.       Что она делает? Может, идти в незнакомый клуб в почти незнакомом городе довольно опрометчиво? Она, банально, может заблудиться среди всех этих высоток, бесконечных зданий.       Но она не теряется, наоборот — останавливается вровень с яркой, ослепляющей неоновой вывеской «black abyss».       И, черт возьми, изнутри это место выглядит ещё пафоснее, чем снаружи. Два здоровенных амбала пропускают её за чисто символическую плату, и один из них снимает с Нингуан пальто, унося в камеру хранения.       Нингуан, во-первых, ничего не слышит. Музыка долбит её барабанные перепонки так сильно, что утихшая на время мигрень вновь взрывается тупой болью где-то в подкорке. Во-вторых, здесь слишком много людей. Нингуан усмехается своему сравнению этого места с муравейником. Люди топчутся едва ли не на друг друге.       Она может, наконец, избавиться от стойкого запаха больницы в носу. Он сменяется на запах кальяна, пота, чего-то сладкого и невозможно горького. Стробоскопов непривычно мало — почти незаметны под самым потолком, где переливается неоновая гирлянда. Это место окутано густым дымом, и яркий фиолетовый свет заполоняет его полностью.       Нингуан, чудом без ущерба, проталкивается сквозь шумящую, движущуюся в безумном ритме толпу к бару. Отстойный музыкальный репертуар сменяется на что-то другое, более современное.       У стойки до неприличия много народу, но высокий барный стул остаётся пустым. Нингуан невероятно везёт. Она пробегается по обширному меню взглядом, фильтруя напитки по крепости.       — Текила-Санрайз, — она машет подоспевшему бармену рукой, пытаясь перекричать бьющие басы, — Текилы побольше.       Молодая девушка кивает, резво смешивая напиток. Она трясёт в руке металлический шейкер, а Нингуан бросает взгляд на парня рядом. Тот картой, что только что оплачивал, выравнивает на столешнице длинные дорожки белого порошка, подносит свёрнутый в трубочку листик к носу и вдыхает.       Нингуан получает свой коктейль, потягивает его, размешивая в бокале лёд, и внимательно следит. Она не баловалась наркотиками уже очень давно, но сейчас ей просто необходимо чем-нибудь закинуться, желательно так, чтобы конкретно.       — Эй, — Нингуан трогает парня за плечо, придвигаясь ближе к нему. И она знает, что вырез топа открывает непозволительно много. И делает это намеренно, грудью наваливаясь на стойку, — Сильно?       Парень утирает нос рукой, смотрит на Нингуан, и выглядит очень молодо. Нингуан дает ему лет двадцать — такое ещё юное у него лицо без единой морщинки.       — Сильно, ебать, — он вертит блондинистой головой, — Пиздец, всё плывёт, я будто бы... блять, — бумажка оказывается в потной ладони Нингуан, — Будешь?       — Буду.       — Давай там, где больше. Мне не жалко.       Нингуан вдыхает.       Вдыхает этот ебанный порошок, совершенно забыв о своём сотрясении и о том, как плохо ей было с утра. Ей становится плевать, когда наркотик попадает в дыхалку, проходит через пути и оседает пылью в закуренных лёгких.       Наркотик оказывается крепким, сильным, действует почти сразу, и неподготовленный организм Нингуан практически сходит с ума. Реагирует остро, слишком, так, что она не может сделать и глотка кислорода.       — Запей, — парень пододвигает стакан к её рукам, и Нингуан вцепляется в него, заставляя своё горло судорожно сокращаться, — Давно не принимала? Такое бывает, если давно не закидывался, но проходит быстро. Лучше?       — Да, — Нингуан утирает выступившие в уголках глаз слезы. Она, кажется, начинает чувствовать весь этот кайф, когда всё вокруг будто вращается, как на огромной карусели, — Пиздец, меня вштырило. Что это?       — Героин покрепче. Такой люблю. Быстрый и долгий.       Нингуан ничего не отвечает, складывая руки на столешнице перед собой и кладя на них потяжелевшую голову. Ей не хочется ни о чем думать, да и не получается попросту, ведь в голове — дурман, а в крови — наркотик.       Она так устала. Она понимает это только сейчас, когда закидывается вместе с незнакомым парнем героином и запивает текилой. Всё, что происходило до этого дня, до этого момента перестает быть чем-то важным, тем, о чем Нингуан так долго пеклась. Просто перестаёт существовать.       Тёплая ладонь блондина ложится на спину Нингуан, на кожу, неприкрытую тонкой тканью топа. Нингуан вздрагивает от ощущения чужой руки между лопаток, но не противится. Может быть, сейчас это то, что ей нужно.       — Выглядишь уставшей, — тёплые пальцы ползут ниже, задевая каждый выпирающий через бархатную кожу позвонок, — Такая красотка, но грустная почему?       Нингуан что-то мычит в ответ, выгибаясь в пояснице. Рука доходит до её талии, опоясанной широким ремнём, и ныряет под пояс, сжимая мягкую ягодицу.       — Пошли, — голос блондина оказывается рядом с её ухом. Нингуан, пока голова её ещё немного соображает, хочет спросить куда, но он прочитывает её мысли: — Трахнемся по-быстрому. Наверху полно свободных комнат.       Они летят по танцполу, распихивая пьяных людей как безумные. Рука парня крепко сжимает скользкую руку Нингуан, тянет за собой, практически волоча по лестнице. Нингуан путается в собственных ногах, запинается об каждую ступеньку. Наркотик проникает глубже, струится по каждой вене, каждому капилляру, и Нингуан почти ничего не чувствует.       Он заталкивает её в тёмную комнату, быстро закрывает за собой дверь, будто Нингуан попытается сбежать. Она этого не сделает. Не хочет. Не может. Не в состоянии.       Просто потому, что в крови — наркотик, а в голове — дурман.       — Черт возьми, — он хватает её за бедра, поднимает с лёгкостью и с силой впечатывает в дверь — так, что Нингуан неслабо прикладывается головой, — Хочу трахнуть тебя, выебать, сука, до звёздочек в глазах.       Нингуан соображает из последних сил, а вот ему, кажется, уже совсем крышу снесло. Он не может держать себя в руках, как дикий зверь набрасывается на её губы, сминает под своими. Нингуан морщится от ощущения колючей щетины на щеках.       Он целует всё неистовей, остервенело, цепляется зубами в её губу, едва ли не до крови сжимая между рядов. Нингуан стонет, зажатая тисками его рук, прижатая к стене так, что не может полноценно вдохнуть.       Нингуан чувствует, что ей больно, но не может и пальцем пошевелить.       Ей же нравится грубость. Ей нравится, когда её вжимают в стену, нравятся грубые обжигающие прикосновения по всему телу, нравятся синие засосы на шее, нравится, когда её жёстко трахают, насаживая на пальцы.       Пальцы.       Нетерпеливые руки подхватывают её под бёдра, бросают на кровать, что тут же отзывается жалобным скрипом. Он наваливается сверху, вжимаясь пахом в сведённые колени Нингуан.       Нингуан привстает в кровати, пытается проследить за рваными движениями парня, но в комнате темно так, что толком не разберешь. Слышится звук замка. Нингуан не нужно много думать, чтобы понять, что он расстегнул ширинку, и сейчас его член окажется в ней.       Её передёргивает от этой мысли. Ей приятны в себе нежные женские пальцы, и они могут трахать её жёстко, но член — это другое. Это другое, потому что Нингуан совсем не хочется ощущать его в себе, чувствовать пульсацию, чувствовать тяжёлые толчки.       Она открывает рот, чтобы сказать этому парню, что секса не будет, она не хочет, но он затыкает ей рот потной ладонью и сверкает расширенными зрачками в полутьме.       Нингуан стонет в его ладонь. Ей становится страшно, просто, твою мать, страшно. Он сильнее жмётся к её телу, и она чувствует эрегированный член внутренней стороной бедра. Он упирается в неё, размазывая каплю предэякулята по джинсам.       Мерзко.       Противно и очень мерзко. Что-то в ней переклинивает. Щёлкает какая-то деталь в голове — шестеренка, ломает напрочь, пробивает черепную коробку.       Нингуан судорожно пытается освободиться от крепкого захвата. Отталкивает парня от себя, целится, чтобы вмазать ему по яйцам и скорее уйти отсюда из этой стремной комнаты.       Но он мужчина. Он оказывается сильнее, мощнее. И агрессивнее. Он злится, его глаза чернеют, наливаясь лютой, безудержной злостью, хватается за ушибленные яйца, и Нингуан, пользуясь моментом, спрыгивает с кровати.       — Лежать, сука! — тонкое запястье скручивают пальцы, больно впиваясь острыми ногтями, — Тварь! — он за считанные секунды догоняет её, рывком тянет на себя. Нингуан сдавленно вскрикивает, оказывается прижатой массивным телом к полу, царапает кожу на щеке, почти сдирает.       Он раздевает её. Лямки топа трещат от натяжения, на коже образуются красные полосы, бретельки майки слетают с плеч. Нежная грудь оголяется перед горящими от похоти, гнева и желания глазами.       Нингуан плачет. Просто плачет от бессилия, беспомощности, осознаёт свою ничтожность под этим ублюдком и то, что ничего не может сделать. Не может даже пошевелиться, вдохнуть полной грудью — лёгкие сковывает, сжимает, грудная клетка вместе с рёбрами сейчас просто треснет пополам, не выдержав давления.       Соленые слезы катятся по щекам, задевают содранную кожу, попадают в царапины и щиплют. Он сдергивает с неё джинсы, упирается членом во внутреннюю сторону бёдра, упивается её беспомощностью. Нингуан видит, как блестят его глаза, бегают расширенные зрачки, мерзко изгибаются губы.       Нингуан видит это и плачет. Кричит, когда член врывается в неё неподготовленную. Он начинает судорожно двигаться в ней насухую, причиняет боль, скоблит нежные стенки.       Нингуан дёргается, пытается ублюдка спихнуть с себя, вырывает зажатые над головой руки, царапает длинными ногтями наотмашь где-то по лицу. Он шипит, хватается за лицо, но всё так же прижимает её к полу.       — Сучка! — рычит он, ладони сжимает в кулаки.       Нингуан чувствует тупую боль в черепе. Обмякает в его руках, обессиленно роняя голову на пол, закрывает глаза.       Он трахает её долго, жёстко, грубо и больно. Нестерпимо больно. Нингуан больше не чувствует ничего, кроме ритмичных толчков внутри и разрывающий боли.       Ещё один удар приходится в висок, будто он специально целился именно туда. Нингуан приходит в себя, очнувшись от короткой потери сознания.       — Сдохнуть вздумала? — он хватает её за шею, сжимает пальцами, давит на гортань, перекрывая доступ кислорода.       Нингуан мутит. Дышать нечем, из горла лезут только жалкие хрипы. Где-то на перифирии угасающего сознания она думает обо всём этом дерьме, что происходит в её жизни. Думает много, несвязно. О себе, о своей ебнутой во всех смыслах башке, о Бэйдоу.       Зачем? Зачем она пошла сюда? Почему не сиделось на месте в тёплой палате? Почему не сиделось на месте там, где спокойно? Где Бэйдоу и Елань? Почему? Захотелось отдохнуть, повеселиться, пока Бэйдоу опять решает все проблемы сама, а Елань даже не дышит?       Толчки внутри становятся ещё быстрее, грубее. Он утыкается колючей щетиной в её грудь, больно кусает кожу, наверняка оставляя следы зубов. Секунды тянутся невозможно долго. Внизу всё онемело, нет даже боли. Просто механическое трение.       Он замедляется и кончает с тихим стоном. Делает ещё несколько глубоких толчков, изливаясь в Нингуан, пачкая кожу своим семенем. Нингуан чувствует тёплую сперму внутри и то, как её ноги подрагивают, а внутри что-то пульсирует.       — Умница, — член входит в неё до упора, касается шейки матки, едва ли не раздвигая её, и выскальзывает с тихим хлюпаньем.       Он быстро натягивает штаны, подбирает сброшенную футболку и, насмешливо отсалютовав, выходит из комнаты.       Нингуан прячет глаза в сгибе локтя. Слезы текут по щекам, прокладывают солёные дорожки к груди, стягивают кожу. Внизу всё начинает ныть, из воспаленного влагалища вытекает сперма, капая на пол.       Она, задыхаясь рвущимися из груди всхлипами, собирает свои вещи, раскиданные по комнате, игнорируя острую боль во влагалище. Находит телефон рядом с джинсами, включает фонарик, проводит рукой по вспухшей промежности. На пальцах блестит кровь. Вот, почему ей было так больно, а член двигался так гладко.       Нингуан просто кричит. Кричит от боли, бессилия, беспомощности, злости на него, на себя. Сгибается пополам, давясь кашлем, держит руки внизу, сдергивает с кровати белые простыни, прикладывает к себе, пытаясь остановить кровотечение. Ткань быстро окрашивается в красный.       Нингуан разрушена.       Нингуан сломана.       Разобрана.       Растоптана.       Уничтожена.       Изуродована.       Нингуан дрожащими пальцами набирает номер Бэйдоу.       — Ты хоть понима...       И тут же сбрасывает. Бэйдоу зла. Зла на неё за то, что ушла, не предупредив. И Бэйдоу права. Нингуан бы тоже очень злилась. Ей страшно слышать тревожный голос, слышать острые нотки раздражения от её безответственности.       Она справится. Сломается, но справится со всем сама. Переживёт как-нибудь, забудется, утопит этот день в алкоголе, закурит крепкой сигаретой.       И еще покажет всем, что с ней так нельзя.