Безнадежные души

отпустить - это дать человеку уйти и жить своей жизнью, это не мучить себя и его. если у вас что то не складывается, порой стоит принять факт того, что любить и быть вместе иногда вещи несовместимые.

***

Кажется, ещё пара минут, и у Робин отвалятся к херам собачим все терпение, которое она долго и яростно хранила. Это уже третий светофор на её пути, и она, как порядочный гражданин своей страны, терпеливо ждала, но это слишком тяжело делать человеку, который с радостью бы что-то или кого-то, сломал. Не думая, она быстро сворачивает с дороги, не смотря на красный свет и сигналы в её сторону, и едет едва знакомыми ей улицами. Не помнит хорошо дорогу, но уверена, что так можно быстрее выехать, хотя бы на мосте. Пасмурно. Прямо, как в душе Робин. Мир ощущает состояние Робин, угнетённое настроение, и вместо того, чтобы как-то сломить пелену подавленности, наоборот, подпитывает.  Но будь погода хорошей, или даже отличной, вряд ли би Робин это спасло. Конечно, проще свалить всё на погоду, но, к сожалению, проблемы так не решаются. То, что она чувствует сейчас, не возможно передать словами. И, честно говоря, она никогда в жизни не думала, что способна ТАК чувствовать.  Она едет, крепко сжимая руль мотоцикла, но сердце в её груди не перестает колотиться с бешеной скоростью. Нет, не от адреналина. От страха. Стоя там, смотря на то, как всё, что у нее было, медленно уходит, было страшно. И взгляд…этот взгляд Нэнси, полный презрения, отвращения и главное — обиды.  Взгляд полный обиды. И она понимает, что виновата. Виновата во всём, начиная со знакомства и заканчивая общим сном в одной постели. Просто…должно ли это ощущаться так больно?  Мысли начинают забираться в её голову и она мотает в сторону, не позволяя. Добавляет скорости. Пусть ветер заглушит её мысли. Она направляется к месту, к которому не приходила очень давно. Оно никогда не было для неё родным, или близким, но каждый раз, когда она смотрела, напоминала себе о том, что она не слабая. Что не сдалась. Что боролась. Она заезжает под маленький мост, хотя это даже не мост, а больше ступеньки со старыми перилами. Глушит мотоцикл, и уже потом снимает шлем. Его она кладёт рядом, аккуратно, будто это что-то живое. Несколько секунд просто стоит, не двигаясь, давая ушам привыкнуть к тишине в этом месте. Потом поднимается по ступенькам. Перила уже облезлые, краска давно сошла слоями. Холодные. Это и не странно, за ними больше никто не смотрит. Робин останавливается на середине и смотрит вперёд. Она часто здесь бывала после первых своих заданий. И тогда ещё детский дом работал. Она не знала, не понимала, зачем каждый раз сюда идет.  Первое, что она чувствует — холод под кожей. Там всегда было холодно, и сейчас — ничего не изменилось.  Но сам дом изменился. После побега Робин он ещё немного проработал, но потом кто-то всё же взял дело в свои руки и там начались проверки. Было зафиксировано несколько жестоких обращений с детьми. Как бы потом не пытались выкрутиться — не получилось. Скандал бы громким, и им пришлось закрыться. О судьбах детей она не знает ничего, только то, что в другие детдомы их устраивали уже другие люди, видимо, те, которые и начали все это дело. Сейчас это место медленно распадается.  Крыша была уже провалена в нескольких местах. Стены потемнели от времени и сырости, штукатурка облупилась. Где-то из окна еще видно детские кровати.  Робин стоит на мосту и смотрит. Она смотрит на это здание не с ненавистью — с холодной ясностью. Как смотрят на старый шрам: он уже не болит, но забыть о нём невозможно. Потом медленно выдыхает, опуская голову вниз. Она перебирает воспоминания и не находит ни одного дня, который не разрушал бы её изнутри. Чувствует, как внутри всё сжимается в плотный, знакомый комок. Не боль — усталость. Та, что не уходит годами. Та, что уже прижилась.  —  Я знал, что ты будешь тут. Её тишину прерывает знакомый голос Стива, который останавливается прямо возле неё. — Ты просто ехал за мной, а не знал. — Или будем считать так, — не спорит. — Зачем? — спрашивает Робин. — Оставлять Нэнси одну с Майком это не лучшая идея. Стив немного молчит, а потом аккуратно начинает: — Нэнси со своим братом, — и сразу, пока Робин ничего не начала, добавляет: — каким бы он ни был, он её не обидит. Не сейчас, это точно. Тем более, у Нэнси явно есть вопросы, а Майк настолько за ней скучал, что готов говорить с ней всю ночь. Робин молчит. Что ей сказать? Ей больше не положено что-то решать в отношении Нэнси. Уже нет. — А вот тебя оставлять одну точно не лучшая идея, — добавил Стив. — Я в порядке. Фраза вызвала у Стива улыбку. — Конечно. Чем больше говоришь это, тем быстрее поверишь. Стив наблюдает за тем, как Робин молчит. Ничего не говорит колкого в ответ. Он переводит взгляд на здание, и признается: — Раньше ты часто сюда приезжала. Обычно ты ничего не делала, просто стояла, потом уходила. Я не знал, что ты из детского дома, пока не спросил об этом Майка. Он не говорил мне твоей истории, и, по правде, я до сих пор ничего не знаю, как ты оттуда сбежала, но я думал, что ты скучаешь за ним. А потом, в последний твой раз здесь, ты плакала. Это правда. Она плакала. — Да, — подтверждает Робин, — прошлое должно быть прошлым, и мои слабости должны остаться в прошлом. — Да, — понял Стив, — после того я никогда не видел твоих слёз. — Я больше не плачу. — Может, потому  тебе и так тяжело? Робин усмехается — коротко, без радости. Почти автоматически. — Я и с этим справлюсь. Стив не сразу отвечает. Он знает этот тон. Но он смотрит на неё внимательно.  — Ты сбежала тогда, — тихо спрашивает он, — потому что больше не могла? — Нет, — отвечает Робин, — сбежала, потому что могла. Я поняла: или сейчас, или никогда. Она замолчала, думая над чем-то, а потом начала: —  Я была там семь лет. Семь лет, Стив. И ни один день оттуда хороший я не вспомню. Но вспомню как в семь лет впервые увидела там труп, как меня каждый день заставляли есть кашу, у которой вышел срок годности. Как меня били за каждую ошибку. Я бежала так быстро, и даже не оглядываясь.  Она делает паузу. Слишком длинную, чтобы быть случайной. Редкий момент, когда Робин делится чем-то личным. — Сначала, я думала меня найдут, городок то маленький. Я жила первые недели в страхе — страхе быть пойманной. Думала, что найдут. Вернут обратно. А потом поняла — им плевать. Она сглатывает. — А потом? — медленно выдыхает Стив, боясь сбить настрой Робин. — До побега я обустроила комнату в заброшенном здании, и первое время я была там. Я выжила там, выжила и потом. В те дни я спала вполглаза, потому что иначе было нельзя. А потом были мотели. Одни не пускали, другие даже не спрашивали имя, лишь бы я заплатила.  — А потом случился Майк, — догадывается Стив. Она на секунду закрывает глаза. — Но знаешь, что я поняла? — без улыбки добавляет она. — Все это всё равно было лучше, чем там. Это был мой выбор и он был правильный. Стив кивает. — Поэтому ты возвращалась сюда, — говорит он. Это не вопрос. — Не из любви. — Да, — признаётся Робин. — Я не забываю, откуда я выбралась. Я должна помнить, что смогла тогда — смогу и сейчас. Даже если кажется, что сил больше нет. Она наконец-то поворачивается к нему. — Я не скучаю за этим местом, Стив. Я проверяю, готова ли я сдаться. Он молчит, больше из-за того, что старался подобрать слова. Не хочется как-то лишний раз зацепить то, что не нужно. — Но Робин, с чувствами порой труднее справиться. Робин усмехается — на этот раз чуть дольше, но всё так же без тепла.  — А ты? — спрашивает Робин. — Как ты меня разлюбил? Стиву будто в грудь ударили. Это давно закрытый, им же, вопрос. Он старался, чтобы Робин никогда не завела этот разговор, но, видимо, у него плохо получилось. Но ему нужно дать ответ, ведь Робин буквально уставилась в ожидании. — Не разлюбил. Моя любовь изменилась. Я научился жить с мыслью, что ты не моя, — тихо отвечает Стив.— Это были мои чувства, моя обязанность. Ведь, виноват всегда тот, кто чувствует. Может, я просто понимал, что с тобой мне точно не по пути, — звучит даже как-то грустно.  Он переводит взгляд на неё. Спрашивает: — Понимаешь, к чему это я? — Да, — отвечает, — но всё равно не честно. Насколько странная штука чувства, что ты не можешь требовать ничего, даже взаимности. — Особенно взаимности, — почему-то, именно это слово тяжелее остальных. Между ними повисает пауза. Робин что-то думает, смотрит. Говорит не сразу: — Знаешь, что меня бесит во всём этом? Я просто делала то, что умею. То, о чём меня просили. И даже это кто-то может принять за обещание. — Люди часто путают близость с правом, — Стив медленно кивает, — если больно, значит виноват тот, кто рядом. — Как-то совсем нечестно. Стив пожимает плечами. — Уж извини, — говорит, — как есть.  Они снова замолкают. Ветер проходит между ними, холодный, честный. Вообще, у Стива есть намного важнее тема для разговора, но он просто…не знает, насколько близко и правильно Робин это примет.  И поймет. Но он начинает. Ведь, здесь они стоять долго не будут, прийдется вернуться. А там, там уже надо решать все дела, не бежать. Не бояться. Робин за страх он не судит, но и ждать у них времени нет. — Я купил Нэнси телефон, — начинает Стив. Он не смог упустить то, как напряглись плечи Робин, когда он назвал имя девушки. — Установил туда геолокацию. Это не будет секретом, я скажу ей. Добавил в быстрый набор свой номер и номер Майка, — он замолчал. Насколько безопасно продолжать? По молчанию Робин тяжело определить. — Добавил ещё номера своих ребят — Оли и Грейсона. — Хорошо. — Твой не добавлял. — Я знаю. Что дальше? — Если она захочет уйти, ты должна… — Я знаю. Дальше. — …ты должна позволить ей, — Стив выдыхает это наконец.  Робин медленно кивает. Это обсуждалось внутри неё сотни раз. Каждую минуту. Она имеет право не принять правду сразу. Или вообще не принять. Любое решение со стороны Нэнси, Робин готова принять. Даже, если нужно сцепить зубы и молчать. — Ты прав. Нужно, чтобы ты показал ей всё. Всё, что у нас есть Стив. Не скрывая больше ничего. Пусть она знает, и будет готова ко всему. — Она будет, и мы тоже, — Стив как-то хмурится на молчание Робин. — Или ты уже всё? Да бред. Но Робин молчит. И это напрягает уже даже его. — Не знаю, что тебе сказать. Я и сдаваться не хочу, и бороться за неё тоже. Она заслужила покой, заслужила нормальных людей рядом. Тех, кто врать не будут. Тех, кто будет говорить искренне. — Не знаю, о чём вы там говорили, но кажется мне, что твои слова к ней все были искренними, или я ошибаюсь? — Сейчас, какой в этом смысл? Ты бы простил? — Да, — ответил. — Не сразу, но да. — Ну и она не сразу. Стив молчит. Что ему сказать? Свои мысли он уже все озвучил, дальше в его права не входит. — Как думаешь, они быстро на след выйдут? — Думаю, пока нет, — уверяет Робин. Тоже думала об этом, — точнее проскальзывало в её мыслях. — Неделю, может две. Думаю, убийство двух людей, которые должны были принести данные, — ну или Нэнси, — это немного остановит их. — Приостановит. — Ой бля, спасибо, что поправил, а то как бы ты понял, — закатывает глаза. — Ты почему там таким умным не был? — А я что, успел что-ли? Звездой ты была, слова мне вставить не дала, и просто пристрелила. Робин фыркает — коротко, почти устало. Это не смех, а привычка снимать напряжение. — Они меня бесили. — Да я понял, что радость не вызывали. — У них в клубе был свой человек, я это точно знаю. — Откуда? — Ну потому что словила её. Она один раз ко мне лезла, второй, а на третий я всё поняла. Стив приподнимает бровь, явно заинтересованный. — То есть… — тянет он, — к тебе можно лезть один раз. На второй — предупреждение. На третий — уже пиздец? — Не тупи, а. — Прошу прощения, — кивает Стив с самым серьёзным видом. — А дальше что? — Это было в тот день, когда нас преследовали. Я думаю, это не случайно. Либо планировали, что я брошусь на нее, как собака на палку, и они заберут Нэнси, или— — Среди дороги собьют и заберут Нэнси, — догадывается Стив. — Не получилось. — За клубом нужно хорошо следить. Стив кивает, уже без улыбки. Шутки закончились — работа началась. — К Нэнси я приставлю свою охрану. Брать людей Майка сейчас не лучшая идея.  — Она должна знать, — упрямо напоминает. — Она будет знать каждый шаг, за которым они будут следовать. И мы тоже. Я собираюсь сказать правду, всю, но и отпускать глупо я тоже не намерен. Я хочу, чтобы это дело мы закончили тоже успешно. — Ты же понимаешь, что это будет наше последнее дело? Понимает. Это и радостно, и грустно. Ведь, больше не будет с кем им бороться. Когда они полностью разрушат Nautiz — этих людей не будет. Ни одного. Они будут либо в тюрьме, либо мертвы. И Стив очень надеется на первый вариант. Такие твари не заслуживают такой легкий конец. Но да. Это, считай, последние их задание. — Я всегда буду где-то рядом. И ты сможешь обратиться ко мне с любыми вопросами. — Я не об этом, Стив. — А я об этом. Я пропустил много моментов, за которыми жалею, так что больше не молчу. Робин смотрит на него долго. Не оценивающе — будто сверяет, правда ли он стоит здесь, говорит это вслух и не собирается уйти, как обычно делал. — Ты ведь понимаешь, — медленно произносит она, — что «рядом» и «ану давай мы тоже влезим» — это разные вещи. Стив хмыкает. — Я умею отличать. Иногда даже с первого раза. — Врёшь. — Хорошо, со второго, — сдаётся он. — Но я научился, — Робин смотрит на него. — Учусь. Стараюсь.  — Так больше на правду похоже. Она отворачивается, снова глядя на здание. Ветер начинается холодный, кожа чувствует сильнее обычного. На секунду в лице появляется что-то почти уязвимое — и тут же исчезает. После, всё изменится. Не только для них. Не только для Робин и Стива. Будет пусто. Робин прийдется жить свою жизнь как человек. Как обычный человек. Она больше не будет носить с собой пистолет, но будет хранить для безопасности. Может, она наконец-то купит свой дом. Постарается сделать так, чтобы тишина не убивала её. Найдет совсем другую работу. Только вот — какую? Она кроме как держать в руках оружие и стрелять, больше ничего толком и не умеет. Она ловит себя на этой мысли и почти хмыкает — без юмора, скорее с удивлением. Какая работа подойдёт человеку, который всю жизнь учился выживать? Абсурд. — Нам бы не плохо было вернуться, — предлагает Стив. — Чем быстрее мы расскажем Нэнси, тем быстрее она уйдет. — Не терпится уже? — Нет, мне все равно, я просто знаю, что она уйдет. — И я это знаю. — Я её отвезу. — Хорошо. Так просто. И быстро. — Хорошо? — Хорошо. Это даже не согласие, это скорее точка, которую ставят, когда сил защищаться  больше н-е-т. Робин ещё пару секунд смотрит на здание, будто проверяет себя — ничего ли не дрогнет.  Нет. Значит, нужно уходить. Она сюда больше не придет. — Ты своим ходом, а я — своим. — Как жаль, а я собирался за мотоциклом бежать! — Да могу в принципе и устроить. — Не сомневаюсь, — фыркает Стив. Робин идёт к мотоциклу не спеша, хотя надо с точностью наоборот. Тело будто специально тянет время. Робин перекидывает ногу через сиденье, опирается, выравнивает корпус. Пальцами подхватывает шлем, и быстро натягивает. Интересно, достаточно ли времени дали им? Хватило ли узнать у Нэнси то, что её интересовало? Потом. Потом об этом. Медленно поворачивает ключ, и следом издается её любимый звук. Она чуть выворачивает руль, проверяя ход, и медленно выкатывается с места. Стива она пропускает вперед. Он аккуратно сворачивает, выезжая на центральную дорогу. Робин следом.  Ей бы впервые не ехать быстро. Она ловит эту мысль почти с раздражением. Когда такое было, чтобы она ехала позади Стива и даже не думала его обогнать? Моментами Стив проверяет, мигая фарами, не уснула ли.  Она едет медленно. Пожалуй, это впервые для неё так. Но даже с самой минимальной скоростью, к дома Стиву они приехали быстро. Даже очень быстро, как для Робин. Стив заехал через гараж, Робин же решила себя не утруждать.  Она просто знает, что Стив сразу пойдет к Майку, а Робин туда не явиться. Будет ждать, но не явится первой. На автомате, она заблокировала дверь и сразу же направилась в комнату. Воздух холодный. Робин быстро осматривает. Ничего не изменилось.  Нэнси не заходила сюда. Значит, она всё время была с Майком. Хорошо ли это? Да какая уже разница. Сейчас, ей стало невероятно тяжело. Отчего-то страшно. Непонятно.  Робин наконец-то двигается с места и идет в ванную. Останавливается возле зеркала и даже не смотрит. Не смотрит на себя, не желая видеть усталые глаза. Только быстро моет лицо ледяной водой, надеясь немного успокоиться.  Она опускает руки в раковину, ощущая холод воды, которая сильным потоком бьет ей по пальцам. Холод проникает в кости, обжигает, но Робин не прекращает. Она просто смотрит. Так, будто этот холод — единственное, что сейчас кажется реальным. Он словно вытесняет из неё ту давящую пустоту, оставляя хотя бы каплю ясности в голове. Робин знает, что так больше не может продолжаться. Что-то внутри неё надломилось, что-то не так. Взгляд всё равно избегает отражения в зеркале. Она не хочет смотреть себе в глаза — боится увидеть там нечто ужасающее. Она закрывает кран, отходит к стене и медленно опускается на пол, прижимаясь к холодной плитке. Всё её тело дрожит, не от холода, а от чего-то более глубокого — страха и беспомощности. Кажется, будто стены ванной комнаты становятся теснее, и с каждым вдохом ей всё труднее дышать. Думает. Раньше ей хоть было понятно, чего бояться, чего ждать. Сейчас — ничего не знает. Просто, она зайдет в ту комнату, где будет Майк и Нэнси, и не сможет сказать ничего. Подумать только, Робин и ничего не сказать. Её страх имел форму. Его можно было обойти, опередить, выстрелить первой. А сейчас форма исчезла. Она думает о Нэнси. Она не может не думать о ней. Это только вина Робин. Слишком легко было быть рядом, и слишком больно, когда все стало на свои места. В груди тянет так, будто там образовалась пустота, и она медленно расширяется, давит на рёбра, вытесняет воздух. Робин делает вдох — короткий, неглубокий. Потом ещё один. Они не приносят облегчения. Сжимает пальцы в кулак, так сильно, что ногти впиваются в кожу. Боль короткая. Грудь по-прежнему сжимает, но она заставляет себя дышать. Потому что если остановится — развалится окончательно. Она ненавидит себя за это. За вот эту дрожь в руках, совсем ей чужую. За то, что тело сдаёт раньше, чем разум успевает сдержать. Внутри неё всё рассыпается на осколки, когда она понимает сколько могла она изменить, сама же. Могла не позволять себе чувствовать. Могла не подпускать близко. Ни себя, ни её. Могла уйти раньше. В конце концов, она могла впервые в жизни выбрать не долг, не приказ — а тихое, но твердое «нет», отступить, забить хер на это задание, которое с самого начала пахло чужой болью. Робин прижимается затылком к стене, закрывает глаза. Веки жжёт, но слёз нет. Они не приходят, их больше никогда не было. Организм будто забыл, как это делается. Всё, что есть — это глухая, вязкая тяжесть под рёбрами. Самое страшное это вера, которую ты сама построила, и собственными руками сломала. — Дерьмо, а, — выдыхает Робин в пустоту.  Она бы предпочла пулю. Предпочла бы подраться где-то или напугать. Предпочла бы кровь на руках, а потом обмазала бы Стива. Предпочла почти бы всё, но не это чувство. Не это чувство, когда внутри что-то медленно умирает, и ты не можешь ни остановить, ни добить. Ни чувства, ни себя. Робин сидит так ещё какое-то время. Секунды тянутся, они будто липнут к коже, к мыслям. Она медленно считает вдохи — не потому что помогает, а потому что нужно вернуть себя в чувство. Робин упирается ладонями в пол и медленно поднимается. Колени подгибаются на мгновение, но она выпрямляется, будто назло собственному телу. Стирает следы с лица тыльной стороной руки, хотя там и нечего стирать. Включает воду на секунду — просто чтобы был звук. Потом выключает. Выпрямляет плечи. Наконец-то делает вдох — глубокий, не как раньше. Всё ещё больно, но терпимо. Она давно знает разницу. Дверь ванной открывается тихо. Она быстро скидает с себя кофту, от которой ей воняет кровью, и тянет первую, что найдет. Нужно заставить себя. Ещё один раз. Мир не рухнул, там больше нечего ломать.                                   

***

Стив влетел в комнату слишком неожиданно, или это просто был звук. Но Нэнси не оценила. Да и Майк тоже дернулся. Стив извиняющимся не выглядел. Он быстро осмотрел Майка, потом девушку, и прикинул, что вроде все терпимо. — Прошу прощения, я не так хотел зайти. Нэнси медленно повернула голову к двери. В груди неприятно кольнуло — не от страха, скорее от резкого возвращения в реальность. Разговор был слишком хрупким, чтобы в него вот так врываться. — Это заметно, — сухо сказала она. Слышно манеру Робин — первое, что пришло в мысли Стива. Его взгляд задержался на её лице чуть дольше обычного — внимательный, осторожный. Потом он перевёл глаза на Майка. — Мы вернулись, — сказал он. Не мог упустить того, какими ожидающимися стали глаза Нэнси. — И, есть вещи которые необходимо обсудить. Нэнси поймала себя на том, что оценивает и смотрит на Стива иначе, чем раньше. Теперь она знала слишком много, чтобы смотреть на Стива просто как на…обычного человека? Но в его голосе не было фальши — только напряжение и желание не сделать хуже. Майк кивнул. — Мне туда с наручниками идти? — Да сразу с батареей. Майк фыркнул, но без улыбки.  — Не смешно. — А я и не шутил, — только дурачился. Пальцами в кармане нащупал ключ, и направился в сторону Майка.  Майк перестал быть буйным, ведь в его организме наркотиков почти не осталось. Иногда он сам говорит: — Привяжи меня лучше. И это помогает избежать ущерба.  Ущерба себе, не Стиву. — Нэнси, прошу идти сразу за Майком, — сказал он спокойно. Нэнси удивляется тому, как такое возможно. Эти коридоры ей знакомы, но вот комната — нет. Нэнси задержалась на пороге дольше, чем нужно.  В комнате пусто. А она ждала. Ждала Робин. Комната большая. Холодная в своей функциональности. Похоже на Стива, если она может так сказать. Будь это кабинет Робин, тут бы кроме стола ничего не было. Сбоку стоит массивный стол с компьютером, монитор светится. Ждет, когда к нему введут пароль. В этом доме всё на паролях, кроме туалета, наверное. Вокруг так много кабелей, но все они аккуратно собраны, каждый отмечен отдельной лентой и отдельным цветом. Посередине — круглый стол со стульями, такой, будто они все вместе ужинать собираются. Стулья были расставлены так, словно здесь собирались говорить «на равных», хотя, возможно так оно и будет. Стив указывает рукой Нэнси на свободное место, говорит: — Садись. Как только Нэнси присела, дверь открылась. Как знала, что лучше сесть. — Робин, — с облегчением выговорил Майк.  Она остановилась на секунду, будто оценивая расстановку: её глаза сразу нашли Нэнси, самое первое, самое важное.  Она видит в этих глазах то же, что и у себя и не может держать контакт больше пары секунд. Майк смотрит на неё слишком пристально, как человек, который рад видеть и одновременно боится спросить «ты как?». Останавливается Робин в совсем другом конце комнаты, так будто ей физически нужно расстояние. Прислоняется спиной к холодной стене, чувствуя лопатками жёсткую поверхность. Складывает руки на груди, в привычной себе манере — крест-накрест, но не как защиту, так просто удобнее держать себя собранной, не рассыпаться на глазах у других. Со стороны может показаться, что ей всё равно, что она просто наблюдает.  Пора бы начинать. Стив останавливается у противоположного края стола, ровно напротив Майка и Нэнси. Не садится, намеренно остаётся стоять, опираясь ладонями о край стола.  В комнате становится тише, чем было секунду назад. Даже воздух будто замирает. — Итак, Нэнси, во-первых мне очень жаль, что с тобою случилось такое. Ты не заслужила такого, никто из тех детей на такое не заслуживал. Второе, думаю, ты уже это спросила, но я работаю с твоим братом, точнее на твоего брата, Робин — работала. В данный момент у нас есть одна общая цель — не дать тебе вернуться к вашим родителям в лапы, и, по возможности, уничтожить ту контору полностью. — Смотрите, — он обращает внимание на один из главных экранов в комнате, — здесь люди, которые так или иначе могу быть связаны с компанией Nautiz. Смотрите внимательно, все. Робин замечает среди людей ту самую девушку, Лу, и кажется ещё одну из её компании. Не подвело чувство. Но из много здесь. Похоже, Стив нарыл все архивы. К каждой фотографии есть описание, скорее всего, процедур, но с такого расстояния Робин просто не видно. Нэнси же смотрит внимательно. Уточняет: — Все, кто на этих фотографиях, не давали своего  согласия на участие?  — Верно, — отвечает Стив. Не удивительно. Вроде, минут десять тому Майк говорил то же самое, но блин. Стив достает телефон, ставит на стол и смотрит на Нэнси. Он подсунул его в её сторону: — Я понимаю, в связи с тем, что ты узнала, желания быть у тебя здесь нет. Никто не будет тебя держать, никто из нас. Я предлагаю так: в этом телефоне я сохранил свой номер, номер Майка и моих ребят — Оли и Грейсона, ты уже видела их, к ним можно, и нужно, обращаться в любое время, в любом случае. Кто-то странный, вызывает подозрение? Зразу. Это не про контроль, это про твою безопасность. — Носи его с собой всегда, здесь включена геолокация, если что-то случится, мы сможем оперативно приехать. Ребята будут все время рядом, возле твоего дома, работы. — Как за преступником? — уточняет Нэнси. Ну для неё это так. — Как за человеком, который в опасности, — поправляет Стив. — Это разные вещи. Каждый в этой комнате желает уничтожить контору ваших стариков к чертовой матери, и для этого нужны жертвы. От каждого свои. — Но,ты можешь остаться здесь, — предлагает и такой вариант. Знает, что откажется, но стоит. — Всё, что необходимо– — Нет. Сразу. Твердое. — Лучше я уеду. Стив кивает. Он и так знал. — В твоей квартире тоже не безопасно, ребята проверили на наличие камер, или прослушку, но ничего не нашли. Но это не значит, что нужно терять хватку. — Они были в моей квартире? — Они проверили её сразу, как забрали вас, это была необходимость. — Ведь сказать можно было? Или заходить просто так в чужую квартиру, это норма? — Вообще, это просила сделать Робин, и– — Робин там тоже чужая. Майк шумно втягивает воздух, но молчит. Робин медленно выдыхает и впервые за всё это время выдаёт хоть одну эмоцию — напряжение. Если до этого она старалась прятать его, то здесь не получилось. Не была готова к такому. Замирает внутри. Она всегда знала, что чужая. Но знать и слышать — вещи оказывается очень разные. Стив прерывает неловкое молчание между ними, хотя ему самому так же неудобно. — Нэнси, ты с самого начала цель, потом — твой брат. Чтобы сохранить тебе, и ему, жизнь, приходится делать что-то неправильное. Это «неправильное» иногда спасает жизнь. Нэнси переводит взгляд на стол. Потом — на экран. Потом снова на стол. Будто ищет точку опоры. Не находит.   Робин не вмешивается. Не защищается. Даже не оправдывается. Нэнси медленно выдыхает. Слишком медленно. Её взгляд наконец цепляется за Робин. Не обвиняющее. Не с ненавистью. Скорее с осторожностью. С тем самым расстоянием, которое появляется, когда что-то важное ломается, уничтожается. Теперь она видит Робин с её настоящей стороны. Робин чувствует это сразу. Они делают шаг назад — маленький, почти незаметный, но какой, мать его, оглушительный.  Робин ощущает, как внутри снова становится пусто. Привычно. Почти безопасно. Так, как она жила ранее. Она возвращается туда, где умеет жить. Только теперь эта пустота больше не кажется нормой. — Вы не мои спасители, — Нэнси поднимает глаза на Стива. Её голос слишком ровный — таким говорят, когда уже всё внутри решено, просто ещё не сказано вслух. — И я не ваше задание. — Никто так это и не называет, — спокойно отвечает он. — Называете. Просто используете для этого другие слова. Майк дёргается, будто хочет вмешаться, но Стив опережает его.  — Я понимаю тебя. Возможно, не полностью, но понимаю. Тебе нужно сделать одну, последнюю вещь — работать в одной команде. Обещаю, как только это закончится — тебя больше трогать никто не будет. Но она не отпустит Майка. Сейчас, когда её родной человек может вернуться, она не сделает это. Нет, нет и нет. Может, ей действительно нужно было поговорить с ним. Она не простила его, пока ещё нет, но знает, что просит. Что теперь будет иметь действительно родного человека. — Кроме Майка, — добавил Стив очевидное.  Нэнси откидывается на спинку стула, сцепляет руки. Смотрит в потолок, будто собирается с мыслями. — Я согласна на всё, кроме охраны возле дома. — Могу я узнать, в чем причина? — Я просто…я просто не хочу, пожалуйста? Остальное да, только не это. Стив смотрит на Робин. В его глазах сразу вопрос: почему? Знает ли она причину. — Ладно. Но в таком случае, могла ли ты, звонить один раз вечером, говорить что ты в порядке? — Могу писать. — Прости Нэнси, но я прошу звонить. Так я буду слышать твой голос, и знать, что это точно ты.  Это часть важное. Слышать голос. Сообщение может написать любой. — Хорошо. Стив кивает, принимает. — Спасибо. А, и ещё, — он разворачивается и подходит к своему столику. Выдвигает нижний ящик. Изнутри он достаёт плотную папку. Обычная папка, без надписей. Там много таких, но такая огромная — одна.  Стив возвращается к круглому столу и, не церемонясь, бросает папку в сторону Нэнси. Не со злости, но и не аккуратно — так, чтобы она долетела до неё сама и остановилась прямо под её руками. — Робин сказала, ты должна знать всё, даже незначительную деталь, — он делает короткую паузу, будто взвешивает слова. — Она сказала это мне ещё давно, и я понемногу прислушывался к этому совету. Я там собрал всё, что тебе будет интересно узнать. Некоторые поступки Майка получат логичное объяснение. Папка лежит молча, но от неё будто тянет холодом. Нэнси не сразу к ней тянется. Вот она — все, что девушка хотела знать. Бери, открывай, читай. Но не может. Просто смотрит. Смотрит, как на что-то живое, что лучше не трогать, если не готово сердце. Робин на другом конце комнаты едва заметно напрягается. Но не делает ни шага вперёд.  — Если у тебя возникнут вопросы, ты можешь обратиться ко мне, или Стиву, — говорит Майк. — Лучше к Майку, — как не как, родня лучше понимает мотивы. Он свою шуточку он при себе держит. В комнате снова воцаряется тишина.  Нэнси смотрит на папку, но не открывает её. Она притягивает её к себе, но не спешит открывать. Да тут и не подумает. Она знает, что каждая строчка будет слишком болезненная для нее, и она никому не позволит увидеть эту свою слабость.  — Это всё? — спрашивает наконец. Голос спокойный, но Робин слышит в нём усталость. Не физическая — та, что появляется, когда мир меняется слишком быстро.  Стив кивает сразу, без лишних слов. — Пока да, все новости ты будешь узнавать так же, как и мы, — смотрит на неё внимательно, но не давит. — Подвезти тебя? Нэнси поднимает взгляд. Взвешивает, но не долго. Вариантов больше других нет. — Если не сложно. Робин стоит у стены, всё так же, с руками на груди. Ни слова. Только челюсть сжимается сильнее, и это единственное, что выдаёт — ей не всё равно.  Но она не имеет права вмешиваться. И знает это. Стив берёт ключи, и за ним Майк поднимается со стула. Нэнси тоже встаёт, берёт папку, прижимает к себе — не как защиту, скорее как оружие. Не знает только пока, массового поражения, или только личного. Когда она уже у двери, за спиной раздаётся голос Майка. Тихий вопрос, который отбирает последний воздух: — И ты так просто её отпустишь? Замирает на долю секунды. Не оборачивается. Она и так знает, кому это сказано. Она хочет услышать ответ. Пожалуйста. Пожалуйста. Ответа она не слышит. Только сердце сильнее сжимается. Она выходит в коридор, направляется в комнату, где оставляла свои вещи. Она быстро закидывает рюкзак на плечо, проверяет карманы — всё на месте. Ей нечего здесь оставлять, а даже если и забудет — ничего не случится.  И уже на выходе замечает тумбочку. На ней — связка ключей. Чёрные, тяжёлые. И брелок — маленький металлический мотоцикл, потёртый, явно не новый. Такой, который носят не ради красоты. Нэнси задерживается. Всего на секунду. Потом тихо, почти виновато, снимает брелок с кольца и кладёт ключи обратно, как были. Мотоцикл исчезает в её ладони, а затем — в кармане куртки. Дверь тихо закрывается за её спиной. Нэнси идёт медленно, будто даёт себе время привыкнуть к тому, что теперь она снова одна. Конечно, стоит прийти в клуб, вся её пустота временно пройдёт, но к сожалению это не так работает.  Стив её уже ждёт.  Он стоит у машины, прислонившись к капоту, и, заметив её, выпрямляется. Ничего не говорит — и за это она ему благодарна. Да и не уверена, что хочет говорить с этим человеком. Машина трогается плавно. Город за окном медленно меняется: из тотальной тьмы наконец-то начинают прорисовываться перекрёстки, вывески, люди.  Пальцы сами находят в кармане холодный металл. Не знает, зачем взяла его с собой. Ей стыдливо признаться, признаться самой себе, что она хочет хотя бы частичку Робин иметь при себе. Хотя бы старый брелок. — Не нужно загружать себя, особенно сейчас. Я знаю, что тебе тяжело, и даже не могу представить что ты чувствуешь, но принимать любые решения в таком состоянии — не стоит. Возьми перерыв. Три дня, пять, неделю. Обдумай всё. Тебе это нужно. Если ты готова забыть, простить эту ситуацию, стоит тебе просто написать «привет», как Робин будет возле твоей двери. Но если нет, если ты хочешь каждый раз вспоминать и не двигаться с мертвой точки — лучше не надо. Лучше отпустить. Видимо, Нэнси поспешила с тем, что её оставят в покое и будут молчать. — И безопасность. Помни о ней. Забывай о гордости, помни о  безопасности. Любое действие, которое ты считаешь странным — сообщай. Мне, Майку, ребятам. Напишешь Робин, она за две минуты будет рядом. Не игнорируй это. — Это всегда просто представить, и никогда не пережить, — она сжимает брелок в ладони сильнее, чем нужно. — Будь я на месте Робин, ты бы говорил ей не прощать меня. Стив усмехается. Это тихий смех, но его слышно в салоне машины. — Не важно, что сказал бы я, Робин никогда не послушала бы меня. Она бы выбрала тебя, даже если бы ты всадила ей нож в спину. — Как благородно. — Она не умеет говорить, когда ей страшно, — добавляет он после паузы. — И уж тем более — когда ей не всё равно. — Мы можем просто молча доехать? — просит уже. — Конечно. Остаток дороги они действительно едут молча. Нэнси смотрит в окно, считает светофоры, ловит отражения людей в стекле.  Все куда-то идут, спешат, живут.  Мир не остановился — и это одновременно утешает и злит. Она тоже на это заслуживает. Машина замедляется у её дома. — Мы приехали, — говорит Стив тихо, почти осторожно. Нэнси кивает, будто он сообщил ей что-то очевидное. Она тянется к ручке двери, но на секунду замирает. — Спасибо. За всё. Он ведь тоже рисковал, конечно, не ради неё, но всё равно. Она выходит, закрывает дверь, и машина почти сразу трогается дальше. Она сразу вспоминает, как Робин ждала, пока в её квартире появится свет, и только потом уезжала. Нэнси остаётся одна.  Дом встречает её тем же равнодушием, что и всегда. Ничего не изменилось — кроме неё самой. В квартире тихо. Слишком. Видит, что половина её тумбочек неряшливо торчат, и понимает, что искали тут хорошо, даже слишком. Она бросает рюкзак у стены, снимает куртку. Вытягивает из кармана телефон, который ей дал Стив и ключи и брелок.  Направляется в ванну. В ванной горит свет — слишком яркий, как ей кажется. Он безжалостно показывает всё, что раньше упрямо прятал:  грязные, смятые полотенца, следы от воды на зеркале, немного треснутую плитку. Нэнси закрывает дверь и щёлкает замком. Она смотрит на себя в зеркало и не узнаёт. Лицо будто её, а взгляд — нет. Такой бывает у людей, которые держались слишком долго и вот-вот просто распадутся на кусочки. Нэнси опускает руки на раковину. Она так сильно сжимает их, что пальцы белеют. В груди что-то тянет — не болью ещё, а так, будто её сейчас просто разорвут.  Той самый момент. Момент, над которым у тебя нет власти. Она закрывает глаза. И наконец-то сдаётся. Грудина будто раскалывается, дыхание сбивается. Тепло поднимается изнутри, как пожар, который заставляет кровь гореть. Она делает шаг назад, затем другой и неожиданно, ноги её предают. Мир  внезапно оказывается слишком высоко, чтобы устоять. Колени ударяются о холодный кафель. Глухо. Больно. Нэнси не успевает испугаться боли, не боится избить коленки. Руки сами закрывают лицо, будто могут удержать то, что рвётся наружу. Первый звук вырывается неожиданно — хриплый, сорванный.  Она не узнаёт его. Не узнаёт себя. — Пожалуйста… — выдыхает она, но это слово больше не способно останавливать что-то. Слёзы потекли сразу. Они катятся по ладоням, горячие, капают на плитку. Её трясёт — неуправляемо, как будто тело пытается вытрясти из неё всё, что она впитывала. Горит в груди. По-настоящему. Будто кто-то поджёг воздух внутри неё, и он не находит выхода. Она хватает ртом, но воздуха всё равно мало. Она плачет уродливо. Не так, как показывают в фильмах. Её слёзы не тихие. Она плачет, как люди плачут, когда теряют последние силы, последнюю опору. Когда нет сил быть сильной. Когда прошлое, настоящее и страх будущего собираются в один ком, который давит на горло, перекрывая воздух. Она ударяет ладонью по полу — один раз, второй, будто пытается выбить из него ответ. Но в ответ ничего. Равнодушие. Весь мир, который продолжает жить, пока она здесь разваливается на части, так же равнодушен. — Я не могу, — шепчет она сквозь всхлипы. — Я правда не могу больше. Слёзы не останавливаются. Они текут и текут, пока внутри не становится пусто и больно одновременно. Пока голос не срывается окончательно и остаётся только тихое, надломленное дыхание. — Мне так больно, — шепчет она в пустоту ванной. — Так больно, что я не знаю, как это унять. В какой-то момент плач становится тише. Не потому что боль ушла — просто силы заканчиваются. Слёзы всё ещё катятся, но уже беззвучно. Она сидит на коленях, ссутулившись, маленькая и уставшая, как ребёнок, которого слишком рано заставили быть взрослым. Была ли это расплатой за всю правду? Она чувствует себя грязной. Не физически — глубже. Как будто все решения, все слова, все взгляды, которые она когда-либо принимала за правильные, за честные теперь размазали по ней, как пустой звук. Как ничто.  Нэнси медленно опускает голову, лбом упираясь в холодный кафель. Она думает о том, что, возможно, никто не был полностью прав. И никто — полностью виноват.  Но прими она это, легче ведь не станет. Она закрывает глаза. В груди всё ещё больно, но теперь эта боль не взрывается — она ноет. Постепенно стихает, но остается внутри. Как старая травма, которая напоминает о себе при смене погоды. Нэнси медленно вдыхает. Потом выдыхает. Ещё раз. Она не чувствует облегчения. И это нормально. Некоторые вещи не обещали проходить сразу. Она поднимается, умывается холодной водой. Слёзы больше не идут, но следы остались. Вытирая лицо, она замечает, как дрожат руки, и не останавливает их.  Она выходит из ванной, проходит в комнату, и садится на край кровати. Сил нет даже стянуть грязную кофту.  Нэнси ложится, сворачивается на боку, прижимая колени к груди. Впервые за вечер она не плачет. Просто лежит, смотрит в темноту и позволяет себе одну честную мысль: ей действительно больно.                                 

***

Спустя три дня, она нашла в себе силы прийти в клуб. Никто из ребят не знал, что она дома.  Она останавливается у входа, позволяя глазам привыкнуть к полумраку. Амелия за барной стойкой, склонив голову, привычно протирает стаканы. Лицо сосредоточенное, почти отрешённое. Вики сидит на высоком стуле у дальнего края бара, листает что-то в телефоне, закинув ногу на ногу. Амелия замечает её первой. Стакан замирает в руках. На долю секунды — чистое удивление. Потом — что-то похожее на облегчение, тут же сменяющееся тревогой. — Нэнси? Что ты здесь делаешь? — она запинается.  Вики наконец поднимает взгляд от телефона. Их глаза встречаются, и Вики замирает. — Ты странно выглядишь, — в её голосе больше беспокойства, чем обычно. — Вики, это не совсем культурно! — кричит сквозь музыку Амелия. — Мне и на работу нельзя приходить? — не понимает претензий. — Или что? Амелия странно на неё смотрит. Складывает в голове пазлы. Не просто так все. И Робин рядом нет. Первое, что она заметила — отсутствие Робин. И Амелия, почему уверена — это не желание Робин. Нэнси будто чувствует, о чём думает девушка, и перевод свой взгляд на неё. Будто говорит глазами: давай, спроси.  Нэнси опускает взгляд на барную стойку. На собственные руки. Они не дрожат — и это почти пугает. — Люди иногда приходят одни, — говорит она. — Это не преступление. — Я ничего не сказала, — оправдывается Амелия. — Да и не нужно. Амелия смотрит на неё… не так. Не так, как обычно. Раньше её взгляд всегда скользил между ними — Нэнси и Робин. Она была единственной, кто никогда не уменьшал значимости Робин. Вики ставит перед Нэнси стакан. — Я могу тебе налить что-то. Через пару минут вернется Барбара. — А где она? — Говорила, на почту надо было. — Ясно. Что-нибудь крепкое, — говорит она после короткой паузы. — Только не слишком. Вики кивает. Делает ей свой любимый напиток: jungle juice. Она знает, что Нэнси его не пробовала. Пусть она и умеет его делать, и делает как минимум штук пять за вечер, но сама — никогда. Сначала она кидает лёд. Потом идёт водка, а льётся её Вики для коллеги щедро, без измерений. За ней — ром, пахнущий карамелью и чем-то жжёным. Она добавляет ликёр, кислотно-зелёный, от чего напиток сразу становится приятнее на вид. Потом апельсиновый сок, а следом — немного ананасового, для запаха. По желанию, не Нэнси, конечно, она ещё добавляет пару штучек апельсинов. Вики быстро мешает длинной ложкой, лёд звенит, алкоголь смешивается, цвета сплетаются в один цвет. Она ставит стакан перед Нэнси и пододвигает ближе. — Не залпом, — говорит строго. Разговор постепенно возвращается в привычное русло. Кто-то жалуется на усталость. Кто-то — на клиентов. Вики язвит, Амелия закатывает глаза, музыка гремит, будто ничего не случилось. Нэнси даже пару раз улыбается — автоматически, на мышечной памяти. Никто не говорит о том вечере. Будто его не существовало. Она ловит себя на том, что ищет взглядом знакомые жесты. Высокую фигуру. Резкий наклон головы. Этого не происходит — и каждый раз внутри что-то тихо сжимается. Проходит минут пять. Может десять. Нэнси потянулась за своим телефоном, и Вики заметила слегка, точнее через чур долгие взгляд в сторону Нэнси. Лицо меняется — насмешка стирается слишком быстро, чтобы это было случайно. — Эй, — говорит она тише, наклоняясь ближе. — Только без паники, ладно? — Обычно после такого приятного мало. — Ну, когда как. Короче, — Вон тот столик, — Вики едва заметно кивает в сторону дальнего угла и Амелия, не подавая вида, медленно переводит взгляд в ту сторону. — Не могут оторвать от тебя взгляд. Не так, как обычно смотрят. Долго. Внимательно. Ты меня прости, может и просто понравилась, но после того… — Это кажется странным, — заканчивает Амелия. — И одеты в черный костюм.  Нэнси медленно делает глоток. Алкоголь обжигает горло — отвлекающее. — Может, показалось, — говорит она. Но в груди снова появляется знакомое, неприятное напряжение. Не паника — предупреждение. Рука сразу тянется к телефону. Кому звонить? Стиву или Майку? Экран загорается холодным светом. Она не открывает чат — просто нажимает имя. «в клубе странные мужчины, их двое». И ничего больше. Отправляет. Проходит меньше секунды — прочитано. Оперативно однако. — Эй, — говорит Вики, — это же те парни, с которыми приезжал тогда тот дружок Робин. Нэнси оборачивается. Действительно, в зал зашли ребята Стива, только вот их имен она не помнит. Видимо, Стив дал указания. Один сел за столик, в опасном расстоянии к мужчинам. Он не смотрел прямо. Взял меню, будто действительно пришёл выпить. Он внимательно старался вслушиваться в их разговор, но ничего не получилось. Перелистывал страницы лениво, почти демонстративно скучающе, как любой посетитель, которому всё равно, что происходит вокруг. Музыка грохотала, бас бил в грудную клетку. Казалось невозможным расслышать хоть что-то. Но мужчины в чёрном наклонились друг к другу слишком близко. Один из них, тот что говорил, прикрыл рот так, что у Грейсона была возможность разобраться по губам хотя бы что-то. Опыт делал своё: он привык читать по губам в шуме, где слух бесполезен. Он едва заметно изменил позу. Положил меню на стол, сделал глоток из стакана и медленно начал подниматься. Оли посмотрел на него в полном шоке, но тот только мотнул головой. Ложная тревога. Один из мужчин в чёрном вдруг поднялся и направился к бару. Шёл уверенно, без спешки, но немного нервно. — Ой, я щас наверно стаканами бросаться буду, — говорит Вики и Нэнси напряглась. Рядом остановился силуэт и её руки снова начали дрожать. — Можно? — спросил он, перекрикивая музыку, глядя прямо на Нэнси. Она встретила его взгляд. — Смотря что. Он замялся — едва заметно. — Пока — присесть и познакомиться. Вики едва слышно хмыкнула, а Амелия смерила её строгим взглядом. — Познакомиться? — Ну да, — как-то уже неуверенно звучит он. Его друг видит, как он теряет хватку и закатывает глаза. Провал полный. Он посмотрел на неё ещё секунду, ожидая ответа. — Спасибо, но я не знакомлюсь. — Ясно. Извини. И отошёл. Его друг явно встретил его недовольным взглядом, но он только пожал плечами. Стив вошёл быстро, взгляд сразу нашёл её. Быстро подошел: — Ребята сказали тревоги нет. — К Нэнси просто подкатить хотели, а мы уже придумали. Стив усмехнулся уголком губ — напряжение наконец-то отпустило плечи. — Ну, бывает, — бросил он, кивая в сторону удаляющихся мужчин. — Главное, что не хуже. Он облокотился о барную стойку, словно пришёл сюда по самым обычным причинам. — У вас дела нормально? Ну, после всего. — Насколько возможно, — отвечает Амелия. — Но уже лучше, спасибо, что спросил.  Он кивнул. — Как ваш шеф? Вики скривилась. — Она не какой-то шеф мафии, обычно — начальница. — Вики! — Не нужно ко мне стартовать, — предупредил Стив. — Я не Робин, милосердием не занимаюсь. Амелию будто осенило. — Кстати, а где Робин? Нэнси застыла. Руки, только что начавшие успокаиваться, снова налились холодом. Она смотрела в одну точку — на край стойки, на тёмное пятно от капли, — и не поднимала глаз. Стив ответил не сразу. Заметил, как изменилось настроение сбоку.  — На стоянке, — сказал он наконец. — Будем ехать назад. Раз тут всё нормально, то– Нэнси резко оттолкнулась от стойки, так, что Вики вздрогнула. — Иисус Христос! Ты чего? — окликнула она. Но та уже шла — нет, почти бежала. Она почему-то чувствовала: если она не сделает этого сейчас — она может не сделать этого никогда. Двери клуба распахнулись, и ночной воздух ударил в лицо — холодный, резкий. Стоянка встречает тишиной, непривычной после того погрома в  клубе. Музыка остаётся где-то за спиной. Здесь пахнет холодным асфальтом, бензином и тишиной. Робин стоит у капота машины, прислонившись бедром к металлу. Фары выключены, только тусклый свет фонаря сверху выхватывает очертания её фигуры. На ней чёрные штаны, плотно сидящие на бёдрах, и тёмная куртка, почти сливающаяся с темнотой. В руке она держит сигарету. Она курит медленно, затягиваясь глубоко, будто пытается выкурить из себя лишние мысли. Дым поднимается вверх, растворяется в воздухе. Она не сразу оборачивается. Сначала слышит шаги — слишком быстрые, сначала думает: это Стив.  А потом силуэт проявляется. Робин замирает на долю секунды.  Нэнси. Робин выпрямляется. На лице — ни удивления, ни облегчения. Только незаметная напряжённость, как у человека, которого застали в момент слабости. Она смотрит прямо на Нэнси, пару секунд — без выражения. Затем резко бросает сигарету на асфальт и придавливает её подошвой.  Челюсть сжимается. Зубы сцеплены так, что это видно даже в полумраке. — Серьезно? Думаешь это у тебя есть право избегать меня? Какого хрена? — Ну, я думаю ты начала это первой, я просто даю тебе пространство. — Но не так же! Робин хмыкает. — Прости, а как? Нэнси шумно выдыхает, будто всё это время держала воздух в лёгких. — Ты думаешь, мне легко? — говорит она резко, но голос предательски дрожит. — Мне нужно время. Иногда — много времени. Я не собиралась так просто отказываться. Да, мне больно, — признается Нэнси, — мне очень больно осознавать, что всё с самого начала было неправильно. Но я не могу, не могу изменить того, что чувствую. Я не…не могу… Она проводит ладонью по лицу, словно пытаясь стереть усталость, злость, всё сразу. — Я тоже человек, Робин, — продолжает она тише, только жёстче. — Я не умею сразу понимать, что правильно, а что нет. Иногда мне нужно остановиться. Подумать. Разобраться в себе. Она поднимает взгляд. — Но мне нужно было время не для того, чтобы ты исчезла. Не для того, чтобы ты решила, что я от тебя отказалась. Робин слушает молча. Только пальцы на рукавах куртки слегка сжимаются. — Я делаю точно так же, как и ты. Я обещала себе, что дам тебе пространство.Ты отстраняешься — я тоже. Ты молчишь, и я молчу. Ты делаешь шаг назад — я делаю два. — Это нечестно! — кричит Нэнси, а Робин  улыбается. — Да между нами ничего честного, если посмотреть. Она больше не выдерживает. Делает шаг вперёд, потом ещё один — расстояние между ними исчезает. Теперь они слишком близко. Настолько, что Нэнси чувствует тепло её тела, дыхание. Она смотрит Робин в глаза — долго, несколько секунд, которые тянутся мучительно медленно. Робин не отводит взгляд. И что-то в Нэнси ломается. Резкое движение — почти инстинктивное. Хлёсткий звук разрезает ночную тишину. Ляпас. Робин дёргается, голова чуть уходит в сторону, но она остаётся на месте. Медленно поворачивает лицо обратно. Щека начинает наливаться красным, дыхание становится тяжелее. Робин смотрит на неё непонимающе. Взгляд расфокусирован на долю секунды — она вроде и правда понимает, за что, но совершенно не ожидала. Она делает вдох, будто собирается что-то сказать, но не успевает. Нэнси хватает её за куртку — резко, грубо притягивая к себе. И прежде чем Робин успевает отреагировать, Нэнси целует её. Робин замирает.  Первая мысль — ошибка. Это нервный срыв. Она инстинктивно пытается отстраниться, ладонь ложится на плечо Нэнси, чтобы остановить. Но Нэнси не отступает — наоборот. Она обвивает руками её шею, притягивает ближе, будто боится, что если отпустит хоть на секунду, всё исчезнет. — Не нужно… — выдыхает Робин, но звук тонет между ними. И что-то внутри неё будто ломится, сдаётся. Робин отвечает на поцелуй — сначала осторожно, словно проверяя, не остановиться ли Нэнси, когда прийдет в себя. Но она так отчаянно хватается за неё, что Робин не выдерживает.  Она перехватывает инициативу, меняя их местами, и уже Нэнси чувствует, как  двери автомобиля упираются ей в спину. Робин вжимает её туда — настойчиво, будто ей нужно убедиться, что Нэнси здесь. Что она не исчезнет. Поцелуй становится глубже, тяжелее. Будто через него всё несут — желание, страх, обиду. От Робин пахнет карамельными сигаретами. Привычными. Безопасними. Сладко и горько одновременно. Этот запах смешивается с холодом улицы. Нэнси чувствует его на губах, в дыхании, и от этого по коже пробегает дрожь. Этот запах впитывается в неё, оседает где-то глубоко, и от этого становится одновременно спокойнее и больнее. Робин сжимает руки на её талии, не сильно, не желая причинить дискомфорт. Большой палец едва заметно двигается по боку Нэнси, будто успокаивающе. Пальцы находят ткань куртки, сминают её, притягивая Нэнси ближе, так, что между ними не остаётся ни кусочка пространства. Руки Нэнси скользят по плечам Робин, поднимаются выше. Пальцы путаются в волосах у затылка, держат, не позволяя отстраниться. Её дыхание сбивается, становится неровным. Робин на мгновение углубляет поцелуй — он становится резче, будто пытается запомнить. Потом её руки медленно соскальзывают с талии Нэнси, поднимаются выше. Ладони ложатся ей на лицо — полностью, бережно. Большие пальцы касаются скул, ощущая тепло кожи, дрожь под пальцами. Внезапно, Нэнси первой останавливается.  Лоб почти касается лба Робин. Пальцы в её волосах не разжимаются сразу. Она не отталкивает.  — Я не буду об этом жалеть, — говорит Нэнси тихо, уверенно. В её голосе нет сомнений. — Я уже дала шанс своему брату. Выслушала его, даже когда было больно.  Робин замирает. — Я хочу и тебе дать шанс. И тебя выслушать. Но только правду. Я постараюсь её принять, даже если будет  ещё больнее, но я хочу правду.  Я хочу быть с тобой, я хочу дать тебе шанс, пожалуйста, Робин. Будь со мной честной, дай мне немного честности. Её руки всё ещё на лице Нэнси, но пальцы едва заметно дрожат. Впервые за долгое время ей не хочется прятаться за дурными шуточками. — Прелесть… — Пожалуйста, Робин, я прошу тебя. — Ты даже не представляешь, о чём просишь, — тихо говорит она наконец хриплым голосом, без привычной иронии. — Представляю, — настойчиво говорит Нэнси. — Я представляю, и я хочу чтобы именно ты ввела меня в свой мир. В мир моего брата. — Нэнси, это не… — Я хочу тебя в своей жизни, — наконец говорит то, что боялась. — Хочу, чтобы ты была моей, со своим тупым характером, неуместными шутками и противными сигаретами, но я хочу тебя. Рядом. Не где-то. Но для этого тебе нужно рассказать мне правду. Только это. Обещаю, я выдержу. Боюсь, это Робин не выдержит.  В этом она не сомневается. — Я не сомневаюсь, ты сильнее всех, кого я знаю. — Неправда, тебя не сильнее. — Спорно. Робин закрывает глаза на секунду. — Ты должна понимать, что после этого проще не станет. — А за простым и не пришла. Робин медленно убирает руки с её лица. Отступает на полшага. — Хорошо, но не сегодня. Завтра я заеду к тебе. — Не нужно ко мне заезжать, — упрямо говорит Нэнси, — ты не исчезнешь. Это не вопрос. Робин смотрит на неё долго. Потом едва заметно качает головой. — Хорошо. Это начало, к которому они обе ещё не готовы — но от которого уже нельзя отвернуться.