Хрустальные свечи

Гарри ненавидел каникулы. На это было несколько причин, и среди них не было любви к учёбе. Канун Рождества проходил умопомрачительно скучно. Днём все занимались своими делами, а вечером, покончив с сытным ужином, расположились в гостиной, чтобы послушать, как Джеймс будет играть на лютне. Четырнадцатилетний, худой и кареглазый, с вечно взъерошенными, слегка вьющимися волосами и нагловатой улыбкой, он обещал в будущем стать красивым волшебником. Красивым — и могущественным. Джеймс интересовался учёбой даже меньше Гарри, но родился чертовски талантливым, и этого, как оказалось, хватало, чтобы возвышаться над многими сокурсниками. Сев на пол и скрестив ноги по-турецки, он взял в израненные пальцы лютню и, надев на один из них плектр, завёл негромкую и весёлую мелодию, такую же развязную, как и он сам. Отец слушал со скучающе-любопытствующим видом, мать, казалось, была вовсю увлечена нехитрой песней, и только Гарри, закинув ногу на ногу и опершись щекой на кулак, сидел молча и без всякого интереса в глазах. Он пытался сосредоточиться на чём-то другом, мысленно сбежать из этой комнаты, но ничего подходящего в голову не приходило. Это было невыносимо мучительно. Пусть отец и любил выступать о «честности» и «искренности», но, ненавидя друг друга, братья продолжали делать вид, словно это не так; а главное, их дешёвый спектакль не имел ни малейшего смысла — и отец, и мать, и вообще любой, кто достаточно хорошо знал их, прекрасно понимали, что это ложь, но зачем-то притворялись, как будто верят всему происходящему. Встретившись глазами с матерью, Гарри выдавил улыбку. «Заканчивай. И идём спать», — мысленно попросил он Джеймса, но тот, никогда не прислушивавшийся к его просьбам, даже мысленным, завёл новую песню, задумывавшуюся печальной, но у него выходившей злобно-предвкушающей. Улыбка застыла на лице Гарри неподвижной маской. У него уже начинала болеть челюсть, когда концерт, наконец, закончился, и Джеймс, поднявшись с пола, театрально раскланялся. — Это великолепно, — тепло похвалила мать. Гарри иногда задумывался, насколько она искренна. Воспитанная в старой и, по слухам, очень строгой чистокровной семье, она была с детства приучена скрывать любые чувства за добротой и ненавязчивой улыбкой, и Гарри ни разу в жизни не видел её расстроенной или разгневанной. Стены, которые она возвела вокруг себя, были толще тех, которые окружали их дом, и маска настолько въелась в это красивое лицо, что узнать, какие намерения прятались под ней, было невозможно. Она никогда не высказывала своего мнения, следуя за мужем в таком безупречном единении, что оно никак не могло быть естественным. Гарри отчасти восхищался этим, но в то же время жалел, что, даже будучи её сыном, не мог пробиться сквозь эту фальшь. Да что уж там; Джеймс не мог — хотя он, должно быть, даже не задумывался об этом. — Да, это хорошо, — отстранённо кивнул отец, наверняка снова поглощённый мыслями о предприятии и важных делах, ожидающих впереди. — Гарри, — мягко обратилась к Гарри мать, заставив его слегка вздрогнуть. Он надеялся, что сегодняшним вечером его никто не заметит. — Не хочешь и ты сыграть? Он покачал головой. Его, как и Джеймса, пытались научить играть, но Гарри это не давалось. У него не было ни слуха, ни голоса, ни достаточной ловкости пальцев, и он прекрасно понимал, что, если уступит и согласится, то ему ещё долго будут припоминать это как «позор». — Ну ты что, — усмехнулся Джеймс, подходя к его креслу и усаживаясь на подлокотник. Его рука легла на плечо Гарри, а на колени упала лютня. — Давай. Мы все очень хотим послушать. Правда, матушка? — Конечно, — нежно улыбнулась мать, изящно складывая руки на коленях. — Нет, — сказал Гарри, вручая лютню обратно младшему брату. Его улыбка стала слегка язвительной. — Ты у нас мастер в этом, а у меня другие таланты. — Например? — живо заинтересовался Джеймс, не торопясь убирать руку с его плеча и принимать лютню. — Интересно посмотреть. — Уже слишком поздно, — бросил Гарри, чувствуя, что ходит по очень тонкому льду. Конечно, были вещи, которые ему удавались замечательно — например, полёты на метле или боевая магия, — но говорить о «талантах» было бы слишком громко. Джеймс, разумеется, не мог этого не знать. — Да ладно тебе, — весело хохотнул Джеймс, притянув Гарри к себе и взъерошив его такие же непослушные волосы. Он едва заметно дёрнул уголком рта от отвращения. Ему были противны любые прикосновения брата или матери. Отец, к счастью, к нему не притрагивался. Гарри мягко отодвинулся, вжавшись в противоположный край кресла. Джеймс тут же скользнул с подлокотника вниз, оставляя перекинутой через него только одну ногу. Он упёрся острым подбородком Гарри в плечо, ухмыляясь. «Уйди, ради Мерлина», — подумал тот, стискивая зубы и пытаясь удержать себя от того, чтобы вскочить на ноги и выйти из комнаты. У него был на уме разговор, который и так слишком давно откладывался на потом, а поэтому нужно было стойко вытерпеть опротивевшую до дрожи фамильярность Джеймса. — У тебя правда получается лучше, — сладко улыбнулся Гарри, изо всех сил пытаясь отстраниться. — Я всё равно не смогу сделать так же. Джеймс никогда не покупался на лесть, особенно на такую неискреннюю, но он надеялся, что, по крайней мере, мать или отец решат прекратить этот фарс, согласившись с ним. Но отец, казалось, вовсе не замечал происходящего, вчитываясь в газету, а мать смотрела на них со знакомым выражением лица, подразумевавшим что-то вроде «ах, как трогательно общаются мои любимые сыновья». — А я вот в тебя верю, — продолжал давить Джеймс, поглаживая его по плечу. Гарри сжал кулаки так, что какой-то палец хрустнул. — Давай-давай, помнишь ту песенку про волшебного зайчика? Маленький зайчик... — Хватит! — одёрнул Гарри начавшего напевать Джеймса. Слишком резко. Мать охнула, посмотрев на него слегка укоризненно, и даже отец отвлёкся от своей газеты. Гарри медленно выдохнул, расслабляя пальцы и пытаясь придать лицу спокойное и доброжелательное выражение. Выходило плохо. Его ужасно раздражало это. Всё это. Его раздражала отстранённость отца, неестественная мягкость матери, а больше всего — непрекращающиеся издёвки и подначки младшего брата, который, казалось, поставил цель довести его до срыва, который окончательно перечеркнёт отношения Гарри с семьёй. Впрочем, зная брата, он сомневался в таких коварных планах. Скорее, тот просто любил выводить людей из себя и развлекаться, осознанно или нет играя на чужих слабостях. — Отец, — прежде чем Джеймс успел ещё что-то сказать, обратился Гарри, пытаясь игнорировать присутствие назойливого брата. — Я хочу кое-о-чём с тобой поговорить. Это важно. — О чём? — отстранённо спросил отец, никогда особенно не интересовавшийся его вопросами и мнением. — И лучше... — Гарри скинул руку Джеймса, всё ещё лежавшую на его плече, но та тотчас оказалась на том же месте. — Наедине. — Зачем? Посторонних здесь нет, — пожала плечами мать, и отец согласно кивнул. Гарри не оборачивался, чтобы взглянуть на Джеймса, но мог бы поклясться, что в его карих глазах уже блестел азартный интерес. — Я хочу, чтобы меня перевели в Дурмстранг, — выдохнул он слова, которые не решался сказать с самого начала шестого курса. Он ожидал чего-то вроде театральной паузы, во время которой все будут молчаливо изумляться прозвучавшему, но вместо этого над ухом зазвучал колкий смех Джеймса, мать ахнула, а отец бесстрастно спросил: — Зачем? Причин было много. Затерянный где-то среди северных снегов мрачный Институт находился достаточно далеко, чтобы можно было не возвращаться домой; достаточно далеко, чтобы почта могла случайно потеряться и оказаться не отвеченной; а главное — достаточно далеко от брата и его компании. Можно было бы, конечно, выбрать какую-нибудь другую школу, но Гарри, кроме родного английского, знал только немецкий, да и то не слишком хорошо. Разговаривать на французском или русском он не смог бы, а в какую-нибудь Америку отец ни за что его не пустит. Оставался только один вариант. Жуткие слухи, которые распускали о Дурмстранге, тоже, как он думал, могли бы оказаться полезны — имея пугающую и зловещую репутацию, гораздо легче вызвать страх, а чужой страх обеспечивает какую-никакую защиту. К тому же, он не верил и сотой доли того, что говорили об Институте, поэтому сам почти не беспокоился. Но, конечно, он не мог сказать об этом. Не мог сказать, как тяготится такими семейными праздниками; не мог сказать, как его донимают навязчивые издёвки и подшучивания брата и его друзей; и не мог сказать, что всего лишь хочет сбежать. — Потому что мне больше нравится школьная программа там, — просто ответил Гарри, пожимая плечами. — Как я говорил, я хочу стать аврором... — На этом моменте Джеймс прыснул, заставив его на миг прерваться. — А для этого мне нужны знания, которых Хогвартс не даёт. — Гарри, там изучаются тёмные искусства, — сказал отец, и мать согласно кивнула, приложив руку к груди. — Чтобы противодействовать врагу, нужно понять его, — заявил Гарри с излишним пафосом, заставив Джеймса снова издать смешок. — Пожалуйста, отец. — Ты хочешь перейти вот так, посреди учебного года? — Да. Пожалуйста, — почти умоляюще повторил Гарри. — Нет, и это не обсуждается, — отрезал отец. Гарри почувствовал себя так, словно его окатили ведром ледяной воды. Он предполагал отказ, и всё же, это оказалось кошмаром. Отец не был склонен менять своё мнение, однажды установившееся, и всегда стоял на своём до конца. «Как и я», — подумал Гарри, лихорадочно перебирая в голове аргументы, заготовленные заранее, но сейчас почему-то кажущиеся глупыми. — Отец, я прошу тебя, хотя бы подумай. Так правда будет лучше. Там больше возможностей учиться, и я смогу найти новые знакомства, встретить очень талантливых магов, от которых смогу получить бесценный... Он не успел произнести слово «опыт», когда отец отрезал: — Таких, как Игорь Каркаров или Геллерт Гриндельвальд? Уволь. Ты будешь учиться в Хогвартсе, как все нормальные английские волшебники. Хочешь сказать, что среди его выпускников одни слабаки? Пока Гарри пытался придумать ответ, влез Джеймс: — Ты просто не понимаешь, мой брат хочет примкнуть к Пожирателям Смерти, — полушутливо проговорил он, — а туда без знания тёмных искусств не берут, да, Гарри? — Джеймс! — ахнула мать, глядя на него с едва заметным укором. — Что? Посмотрите, ходит мрачный, постоянно... — Джеймс, — строго одёрнул его уже отец и нахмурился, вновь посмотрев на Гарри. — Разговор окончен. Идите спать. — Нет, он не окончен. — Гарри встал, сбрасывая наконец с себя руку брата. — Я хочу, чтобы ты перевёл меня в Дурмстранг. Я не буду учиться здесь. — Ты будешь учиться, и будешь учиться только здесь, — твёрдо сказал отец, тоже поднимаясь и предлагая руку жене. — Нет. — Он мотнул головой. — О, какой бунтарь, — ехидно заметил Джеймс, закидывая ногу на ногу и развалившись в кресле. — Если хочешь быть, как Сириус, так и скажи. И выбери правильную сторону, в которую бунтовать. Гарри изо всех сил не обращал на него внимания. — Спокойной ночи, — сказал отец, под руку с матерью порываясь выйти из комнаты. — Пожалуйста, отец, — продолжал Гарри, преграждая ему проход. — Я сбегу. Сегодня, завтра, неважно. Но я не буду учиться в Хогвартсе. — Чем тебе так не нравится Хогвартс? — мягко осведомилась мать, пропустив его угрозу мимо ушей. — Это замечательная школа. — Это ужасная школа. Я хочу действительно учиться, а не бегать по лесам в качестве отработок. — Ложь слетала с его губ спокойно и легко, и Гарри даже почти не чувствовал угрызений совести. У него была цель, и её нужно добиться всеми возможными путями. — Если ты не будешь нарушать правила, то не придётся «бегать по лесам», — спокойно заявил отец. — Гарри, пойми. — Мать потянулась к нему, взяв его руку в свои ладони, тёплые и нежные. — Мы хотим тебе же добра. Хогвартс — прекрасная школа. Самая лучшая. Ты ошибаешься, думая, что это не так. — Нет, вы не хотите мне добра. — Гарри выдернул руку, впервые вступая в такую откровенную конфронтацию. Внутри зашевелилось беспокойство. Он не хотел портить отношения с семьёй окончательно. — Если бы вы хотели, то перевели бы меня в Дурмстранг. Мне не нравится Хогвартс, и я не хочу там учиться. Почему вы вообще так против? — Мы сможем видеть тебя гораздо реже, — немного печально улыбнулась мать. — И там изучаются тёмные искусства. Ты не осознаёшь, насколько опасными и насколько привлекательными они могут быть, — мрачно закончил отец. — Ну что же вы, — улыбнулся Джеймс, поднимаясь и тоже подходя к дверному проёму. Он положил руку на плечо матери, которую уже перерос, и прислонился щекой к её макушке, но смотрел только на Гарри. — Брат не видит в этом ничего плохого. Он будет только рад не видеться с нами, и — о, тёмные искусства ему тоже наверняка видятся благом. — С тобой я точно не хочу видеться! — в сердцах бросил Гарри одновременно с тем, как отец вновь сурово произнёс «Джеймс». Он прикусил язык, осознавая, какую огромную ошибку сейчас совершил, и сделал шаг назад, в коридор. — Отец, пожалуйста... — Ты так говоришь с родным братом и ещё о чём-то просишь меня? Иди в спальню и спи. А заодно подумай над тем, чтобы извиниться. Немедленно. Отец говорил сдержанно, и его лицо сохраняло невозмутимое выражение, но в глазах полыхнули гнев и отблеск магии. Гарри сделал ещё шаг назад, мгновение поколебался, а потом почти бегом кинулся к лестнице, рассудив, что лучше продолжить этот разговор потом, чем делать ещё хуже сейчас. Позже, сидя в комнате на кровати и рассматривая стену, он осознал, что продолжить разговор не выйдет. Отец явно не собирался отступать, мать, как обычно, принимала его позицию, а Джеймсу точно не понравилось бы быть разделённым с таким прекрасным источником шуток. «И правда сбежать? — подумал он, вздохнув. — Нет, точно нет. Мне некуда бежать, разве что побираться на Ноктёрн-Элли». У него не было настоящих друзей, только приятели — такие, с которыми приятно иногда поговорить, но которые никогда не примут к себе домой. В груди клокотала невыносимая досада. Хотелось то ли умереть, то ли убивать, то ли плакать, но Гарри только неподвижно сидел на одном месте и смотрел на стену. Он понимал, что должен что-то придумать; нечто, из-за чего отец согласился бы, что заставило бы его передумать. Если найти это — то всё пойдёт гладко: мать тоже резко передумает, а мнение Джеймса потеряет всякое значение. Единственной загвоздкой было то, что это «чего-то» не было. Он перебрал всё; в голове даже как-то мелькнули мысли угрожать отцу убийством или, напротив, шантажировать тем, что он может покончить с собой, но всё это не сработало бы. Он знал, что никогда не сможет решиться ни на что подобное. «Впрочем, полтора года, и я выпущусь... Я терпел так долго, значит, всё пройдёт хорошо», — уговаривал Гарри сам себя, и всё же, отказаться от такой заманчивой идеи было болезненно. Он мог увидеть новые места и новых людей, на целых полтора года избавиться от родителей и брата — но этому, судя по всему, оказалось не суждено сбыться. Когда он уже собирался лечь спать, утомив себя бесконечными переживаниями и мыслями, в дверь раздался стук. «Странно», — мелькнуло в голове, пока он плёлся открывать. На пороге возник улыбающийся Джеймс, зловещий в желтоватом сиянии свечи, которую держал в руках. Заговорщически приложив к губам указательный палец, он скользнул вовнутрь. Гарри не отрывал от него удивлённого взгляда, пока запирал дверь. «Надеюсь, ты пришёл не разыгрывать обиженного младшего брата», — подумал он, выжидающе глядя на Джеймса. — Хочешь знать, как заставить отца согласиться? — шёпотом спросил тот. — Что?.. — Издеваешься? Заставить его согласиться на твою затею. — Назови мне одну хорошую причину, по которой ты хочешь мне помочь, и возможно, я послушаю, — свистящим шёпотом ответил Гарри, жалея, что оставил палочку на прикроватной тумбочке — слишком далеко, чтобы её можно было взять незаметно. Он был уверен, что это какой-то розыгрыш. — Ну, может, я просто так сильно тебя люблю, брат, что не мог не предложить свою помощь? — Джеймс приложил руки к груди, но, не получив в ответ никакой реакции, вздохнул. Его улыбка погасла. — Хорошо. Есть кое-что, что я хотел бы получить. Одно... Зелье. В Хогвартсе рецепта нет, я знаю, мы... Я искал. Но в Дурмстранге, как ты сам говорил, другая учебная программа, да и библиотека больше... — Врёшь, — хмыкнул Гарри. — Ты не стал бы мне помогать из-за какого-то там зелья. — Не вру! — возмутился Джеймс. — Врёшь. — Можешь напоить меня Веритасерумом, — ядовито сказал он. — Хватит разыгрывать спектакль, — начиная раздражаться, зашипел Гарри. — Говори правду или иди к Мордреду отсюда. — Слушай, тебе недостаточно просто того, что я хочу тебе помочь? Это разовая акция, между прочим. — Я уже всё сказал. Дверь найдёшь сам. — Ладно, ладно, ладно. — Джеймс примирительно поднял руки в одном из тех театральных жестов, которые так любил. — В общем... — Он явно замялся. — Есть несколько причин. Одна и правда касается почти что зелья — я хочу стать анимагом, в Хогвартсе про это ничего нет, а больше нигде я сейчас найти не смогу. Вторая — я не хочу больше видеть твою постную рожу каждый день. А третья тебе понравится. Я хочу, чтобы ты исчез. Вообще. Мы тебя не видим, ты нас не видишь, мы все дружно делаем вид, что никакого «Гарри Поттера», кроме нашего деда Генри, не существовало. — И зачем это тебе? — Потому что я ненавижу тебя, — лишившись привычной весёлости, серьёзно сказал Джеймс. — Но я люблю отца и матушку. И я не хочу, чтобы ты портил кому-либо из нас жизнь. Ты ведь не любишь никого из нас. Что хорошего ты принесёшь, м? — Он пожал плечами. — Так вот, анимагия и исчезновение, а я помогу уговорить отца. — Я тебе не верю, — покачал головой Гарри. Он явственно чувствовал какой-то подвох. — Почему ты тогда не заступился за меня перед отцом, а устроил весь этот цирк? — Как будто отец послушал бы меня и вдруг изменил бы своё решение, — фыркнул Джеймс. — Я сказал правду. Но не хочешь — не надо, как хочешь. Я всё равно найду способ и стать анимагом, и избавиться от тебя, брат. — Почему ты так меня ненавидишь? — скривился Гарри, неожиданно для самого себя произнося вслух то, о чём много раз задумывался раньше. — А почему ты так меня ненавидишь? — хохотнул Джеймс, глядя на него снисходительно. — Мы просто не сошлись характерами, так бывает. На самом деле, ты вообще ни с кем не сходишься характерами, но да ладно, предположим, что где-то там существуют сумасшедшие, которые захотят стать твоими друзьями. Гарри только пожал плечами, чувствуя себя совершенно обессиленным и мечтая, чтобы Джеймс поскорее убрался, а он сам смог лечь спать. — Так «да» или «нет»? — уточнил Джеймс, широко зевая. Гарри задумался, прикидывая риски и выгоду. С одной стороны, Джеймс мог и правда знать, как уговорить отца — они с ним были гораздо более близки, — но с другой, мог легко обмануть. С одной стороны, он ощущал, что что-то не чисто, а с другой, слова Джеймса звучали довольно логично. Наконец, он махнул рукой, садясь на кровать и борясь с резкой головной болью. — Допустим, что «да». Так что за идея? Джеймс расплылся в коварной усмешке, садясь с ним рядом, и принялся объяснять. План оказался изумительно изящен в своей простоте, но, дослушав брата, Гарри недоверчиво спросил: — Ты уверен, что это сработает? — Ты же знаешь, никогда нельзя сказать точно... — Расплывчато начал Джеймс, явно чтобы позлить, но потом кивнул. — Должно. — Хорошо. — Подумав, он добавил, — Спасибо. — Угомонись, — отмахнулся Джеймс с раздражением. — Надеюсь, что это всё не слишком расстроит матушку. И лучше не начинай завтра. Не порть всем праздник. И отец успеет остынуть. — Послезавтра. Джеймс ничего не ответил, поднимаясь и забирая с письменного стола свою свечу. Видимо, считая разговор оконченным, он, не обернувшись и даже не пожелав спокойной ночи, вышел. Гарри криво усмехнулся, запирая за ним. Всё-таки это был самый нормальный их разговор за последние несколько лет, и он даже чувствовал себя приободрённым. Наконец засыпая, он почти что верил в успех этой затеи.