Сокрытый в тишине

      Холод и нежное одиночество — так для себя описал мальчишка дом своего Господина. Что-то манящее и чарующе печальное было в этом холоде. Царящий в доме покой так разительно отличался от портового городка, что, привыкая к тишине, Ливий испуганно вздрагивал от любого звука и вжимал голову в плечи. Однако ни криков, ни упреков, за которыми прежде следовали жгучие удары плетью, не было. Здесь царили иные правила.       С каждым днём Ливий уяснял для себя особенности нового дома. Порой давящая тишина пугала, но нарушать её запрещалось. Все в замке беспрекословно выполняли установленные когда-то давно законы. Оттого даже спустя месяцы дом для Ливия оставался загадочным лабиринтом. И всё же вопреки липкому ощущению одиночества, побыть одному ему удавалось редко. Никто из прислуги не тревожил дитя без повода, предоставляя полную свободу. Однако же он слышал их присутствие, различал по шороху платьев, и их перешёптывания пробуждали детское любопытство. Из них Ливий и узнал, что все в замке опасаются Господина. Его холодность, резкость и порой жестокость слов и действий пугала каждого, и мало кто желал бы попасться ему на глаза.       Но вместе с тем этот холод, исходящий от хозяина дома, нёс с собой покой размеренной жизни. Время вокруг него замедлялось, скованное спокойствием речей. Он всегда оказывался рядом, так снисходительно придерживая мальчишку за руку. И в некоторые слухи Ливию верилось с трудом. Пусть и молчаливый, но чуткий господин вызывал лишь доверие. И мальчишка неосознанно жался к нему, прячась за подолом плаща от резких звуков.       Но Элазару не всегда удавалось выделить время. Он часто исчезал, никогда не рассказывая, чем был занят. Мальчишка был предоставлен сам себе. Обеспокоить его могло лишь внезапное появление господина, даже несмотря на то, что все мысли и без того были заняты лишь им одним. Так много догадок и беспокойств роилось в голове ребёнка, но рассеять недосказанность не мог никто. Часто многие вопросы барон и обитатели дома оставляли без ответов. Элазар даже ни разу не напомнил ни про небо, ни про работу за прошедшее время. Детская обида и злость горьким осадком оставались в сознании мальчишки, накладываясь на страх неизвестности       Но эти чувства быстро уходили на второй план, стоило лишь услышать голос, так ласково зовущий его. Только один человек в этом доме, помимо Господина, вызывал в мальчишке неподдельный трепет и доверие. Тёплый, словно камин в гостиной, придворный лекарь стал для Ливия спасительным островком в окружавшем его холоде. — Ливий, — мягкий оклик из коридора прозвучал прежде, чем открылась дверь. — Хоил, — мальчишка выпрямился, сидя на кровати, и потянулся руками на звук.       Мужчина тепло улыбнулся, закрывая за собой дверь. И через мгновение нежно приобнял Ливия одной рукой. Тот тут же прижался к его груди, будто упав на мягкие перины. Парнишке не удавалось обхватить лекаря обеими руками и на половину. Едва уловимый запах лекарств, по которому всегда можно было узнать этого нежного и доброго человека, перебивался ароматом свежей выпечки. — Вы снова принесли мне что-то? — паренёк первым слегка отстранился, но придерживался за его плечи, стоя на кровати. — Догадливый, — по голосу слышно, как нежно улыбался мужчина. Если бы мальчишка знал, каково это — расти в любящей семье, он мог бы по праву сравнить Хоила с заботливым отцом. Он часто приносил сладости и игрушки, балуя мальчишку, иногда в тайне от господина. — Я принес для тебя десерт, — во второй руке мужчина держал тарелочку с кусочком пирога политым мёдом, — нежный сладкий запах заинтересовал Ливия и он опустился на кровать в ожидании. — Ты быстро осваиваешься, — Хоил с осторожностью кормил десертом ребёнка. Только в такие моменты Ливий мог позволить себе расслабиться и полностью доверить себя без сомнений другому человеку. — Господин водит меня по замку, — с довольной улыбкой облизывая губы он, как новорождённый котенок, потянулся вперёд за новой порцией десерта. — И о чем ведёте вы беседы? Должно быть заняты обучением? — Нет, — парнишка резко мотнул головой, — Господин не говорил больше ничего об обучении с того дня, как впервые я попал в этот дом. Он лишь водит меня по замку. Я даже был в зимнем саду! Представляете? Как хрупки и нежны лепестки растущих там цветов, — вдохновленно защебетал Ливий, будто вновь очутившись среди чудесных растений. — Никогда прежде не доводилось мне слышать столь приятный аромат! — И часто гуляете вы по замку? — поинтересовался лекарь, продолжая кормить ребёнка. Ложка дрогнула в его руках, а мягкая улыбка тут же сползла с лица. Пришлось приложить усилия, чтобы охватившая его на мгновение тревога не отразилась в голосе. — Да, но он всё ещё похож для меня на огромный лабиринт. И мне ещё боязно выходить из комнаты в одиночку. Гулкие коридоры порой такие пустые, что мне кажется, если господин захочет, он услышит стук моего сердца, даже стой мы в разных концах. А я не способен услышать даже его шагов, — Ливий не удержал тихого вздоха, сорвавшегося с губ. — Вот прислуга всегда едва слышно шоркает своей обувью, иногда будто специально громче обычного, если оказываются рядом со мной. Но я и без того их слышу. Ваши шаги намного увереннее. А дворецкий часто тороплив и вечно звенит ключами. Но эти звуки всегда едва уловимы для других, лишь мне для меня они звучат иначе. Однако ничто не звучит громче ключа в замке. Даже звуков снаружи не слышно сквозь окна. И это порой пугает меня. Хоил, почему Господин так трепетно относится к тишине? — У нашего Господина была весьма долгая и сложная жизнь, — мужчина немного замялся, стараясь подобрать правильные слова. — Он много путешествует. И дом для него — место, где можно отдохнуть. Потому он так волнуется, когда нарушается его покой.       Ливий, дожёвывая последний кусочек пирога, задумчиво опустил плечи. С каждым новым ответом вопросов у него становилось всё больше. Господин всё так же, как и прежде, оставался самой большой загадкой, до которой невозможно даже дотянуться. Однако за то время, что они провели вместе, страха практически не осталось, и юноша с трепетом ждал каждой новой встречи.       Лекарь ещё недолго, сидя рядом, рассматривал его печальным взглядом. В глубине светлых глаз темнело беспокойство и жалость к обречённому ребенку. То ли пытаясь успокоиться, то ли чтобы приободрить Ливия, большая и нежная рука опустилась на макушку парнишки. И Хоил не удержал нежной улыбки, поглаживая чёрные мягкие волосы. — Знаешь, — произнес, наконец, мужчина, — у меня есть ещё один подарок для тебя. Хоть наш Господин не любит лишний шум, но он не будет против красивых мелодий, — лекарь, задумавшись ещё на секунду, всё же достал из кармана небольшую игрушку и вложил в руки Ливия. — Что это? — мальчика с интересом вертел в руках шершавую фигурку, так похожую на застывшую птичку, сложившую крылья. На пальцах оставался приятный запах свежего дерева. — Приложи вот так к губам, — лекарь осторожно взял ладони ребенка в свои, направляя, — и подуй.       Внутри деревянная птичка была полой, а вытянутый вверх хвостик, в виде трубочки, имел несколько отверстий. И выдыхаемый воздух складывался в переливистую мелодию, подобную песням живых птиц. Мальчика удивленно отстранил игрушку от лица, когда получилось извлечь пару звуков. — Это волшебно, — заулыбался Ливий, обнимая лекаря. — Но её звук кажется таким громким. Точно ли не будет против Господин? — Не будет. Он и сам порой исполняет чудесные мелодии. А иногда даже поёт, — в конце Хоил перешёл на шёпот. — Только тссс… Это секрет. — Господин любит музыку? — эта новость заставила встрепенуться, всё тело напряглось и вытянулось по струнке от нахлынувшего любопытства. — Но отчего же никогда я не слышал этого? — Сейчас у Господина много забот. Но однажды ты и сам услышишь насколько прекрасна его игра. А пока потренируйся, мне придётся на время покинуть тебя. Я обязательно навещу тебя завтра, — на прощание лекарь вновь заключил Ливия в свои объятья. Лишь за закрывшейся дверью с его губ сорвался тихий вздох. А в комнате ещё долго не стихали прерывистые и сбивчивые птичьи трели, вызывая робкое любопытство у проходящих мимо слуг.       Тихое постукивание трости в такт неторопливых шагов отвлекло мальчишку от развлечения. Ливий напрягся, поджав колени в мягком кресле, и сжал маленькую птичку в руке, вслушиваясь в незнакомый, методичный звук. За своим новым занятием он расслышал этот звук не сразу, а когда стук трости, эхом звуча в холодном коридоре, был практически за дверью. И стих он, только поравнявшись с его комнатой. — Добрый вечер, Ливий, — следом за шорохом открывшейся двери прозвучал приятный, бархатистый голос. — Мой Господин, — напряжение камнем свалилось с плеч, и мальчишка наощупь потянулся на голос, вскакивая с кресла и роняя деревянную фигурку. Элазар едва ли успел подхватить его, удерживая хрупкое тельце от падения. — Я говорил, что можешь звать меня по имени. И воздержись от столь бурного проявления эмоций. — поставив парнишку ногами на кресло, господин немного отстранился, легким движением поправляя свои одежды. — Как провёл ты этот день? — Хорошо, — кивнул мальчишка, но произнести имя своего господина не решился. — Сегодня Хоил был моим гостем! — радостно поделился Ливий, опираясь ладошками на крепкое предплечье. — И о чём же говорили вы? — по интонации даже ребёнку не составило труда догадаться и представить, как мужчина недовольно хмурит брови. — Он принёс мне кое-что. И я ждал Вас, показать чему я сумел научиться, — недовольство Элазара ничуть не смутило Ливия, резко опустившегося обратно в кресло. Мужчина с равнодушием следил за попытками парнишки что-то отыскать. Наконец Ливий вновь выпрямился, поднимаясь на ноги, и протягивая своему господину незамысловатую игрушку. Небольшая аккуратно вырезанная из дерева птичка, такая же крохотная, как и сам мальчишка. — Я чувствую, как весна расцветает в моих покоях! — радостно поделился он, — Когда я слышу эти птичьи трели. Или словно я вновь очутился в Вашем чудесном саду. — Прелестно, — отозвался Элазар, не сильно стремясь скрыть своё равнодушие, — Оставь на время это и следуй за мной. — Куда Вы поведёте меня в этот раз, Господин? — юноша покорно спустился на пол, неловко цепляясь за одежды барона. Деревянная птичка осталась в опустевшем кресле. — Хочу показать тебе комнату, которая отныне по праву принадлежит тебе.       Ливий уже привык не задавать лишних вопросов и поспешно следовать за Элазаром, придерживаясь за край его плаща. Ходить по бесконечно длинным коридорам мальчишка не любил даже с господином. Но с каждой новой их прогулкой неизвестность впереди постепенно рассеивалась. Тихое постукивание трости манило за собой, и предугадывать дальнейший путь в этот раз Ливию удавалось лучше. Терпеливо помогая ориентироваться в продрогших коридорах, барон поначалу вёл его по знакомым местам, соединяя в сознании ребенка старое и новое. Мальчик увереннее, пусть и всё ещё ненадолго, отпускал плащ господина, проводя руками по холодным стенам. И радостно узнавал привычные ориентиры. У его собственных покоев неизменно висела рама с неизвестной ему картиной. Вход в столовую не запирался, лишь плотные шторы отделяли её от коридора. Деревянные перила многих лестниц испещрены царапинами, хоть и покрыты новым гладким слоем краски. А у дверей в кабинет лекаря ручки тоньше и больше изогнуты.       Ливий не знал, куда деться от постоянно возникающих в голове вопросов, ведь задать их было слишком страшно. Да и крепло убеждение, что господин вновь не даст чёткого ответа или запутает лишь сильнее. А потому оставалось лишь молча следовать за мужчиной, изучая дом, казавшийся лабиринтом. Вслед за холодными коридорами последовали бесконечно тянущиеся вверх ступени. Перила лестницы, ведущей в мастерскую, были покрыты мелкими резными узорами, напоминавшими изгиб морских волн. Простукивая каждую ступеньку, Элазар вёл мальчишку на вершину одной из башен своего замка. И когда сил и дыхания подниматься не осталось, и просьба остановиться едва не слетела с губ, ступени неожиданно закончились. — Вот это будет твоим рабочим местом, — в комнате, куда господин привел юношу, резко пахло маслами и красками. Отдышаться после тысячи ступеней в таком помещении не представлялось возможным. Гулкие удары сердца эхом отдавало в уши. — Так это… Но как же мне научиться рисовать, Господин? — растерянно поинтересовался мальчишка, наконец, откашлявшись. — Всему своё время, — ответ донесся вместе с нежным касанием ветра. Он нёс собой освежающий запах, такой знакомый, но будто совсем иной. — Пока просто привыкни к месту. — Господин, — несколько робких шагов по пустоте в направлении голоса. Любопытство не давало Ливию покоя, подкидывая дров в разгорающийся огонь в груди. — Элазар, — мягко подсказал мужчина, в очередной раз поправляя юношу. И в два шага оказался рядом, подавая руку. — Господин Элазар, — он тут же поправил себя, боясь совершить ошибку снова. — Откуда дует ветер? — С моря, — мужчина подвёл мальчишку к распахнутому настежь окну, тоскливым взглядом пробегая по кромке воды. Казалось, его взор пуст и он так же, как ребёнок, не видел ничего перед собой. Здесь столетиями всё оставалось неизменным и от того густой мрак, в котором утонула душа печального господина, застилал и его глаза. Заметив неудачные попытки мальчишки тощими руками дотянуться до каменного подоконника, он лишь устало вздохнул. И, оставив трость у стены, подхватил Ливия на руки. — Море? Но как же? — мальчишка не договорил, но и без того было понятно сколько смятения в его голове появлялось с каждым новым ответом.       Прожив свою, пусть и небольшую, жизнь у самого моря в грязи, нужде и боли, он никак не мог связать его с приятным мягким запахом, солоноватым привкусом, остававшимся на губах. Он не вызывал отвращения. Манил за собой, окрыляя. И Ливий подался вперёд, будто за его спиной раскрылись невесомые крылья. Но крепкая рука невидимого спасителя удерживала от падения. Барон, в доме которого по воле судьбы оказался Ливий, всё ещё оставался дымом, не имеющим формы. Но теперь его неизменно окружал запах крепкого табака и древесного массива, будто только завезли древесину для постройки нового корабля. — Мир гораздо больше, чем ты можешь себе представить, — Элазар никогда не тащил за собой, лишь мягко направлял мальчика, позволяя ему самому изучать пространство вокруг себя. Кисти разных размеров приятно щекотали пальцы. Множество стеклянных баночек оказались даже холоднее едва ощутимых прикосновений Барона. И благодаря его терпению комната приобретала чёткие границы. Стало легче различить букет запахов, наполняющих пространство. А страх и вовсе исчез в трещинах половиц. – Господин Элазар, зачем мы здесь, – Ливий уже смелее подал голос. – Не торопи события, – мальчишка не увидел, как мужчина покачал головой, но догадался и замолчал, ниже склонив голову. Лишь бешеный стук взволнованного сердца выдавал его.       Окутанный дымкой тайны, пронизанный копьями холода дом господина опутывал невидимыми нитями. Выбраться не было возможности. А хозяин тихими речами подталкивал в зияющую темноту неизвестности, будто готовящийся к трапезе паук. И всё же, несмотря на царящее вокруг спокойствие Ливий больше не мог выкинуть из своей головы одну мысль. Господин обещал показать небо. Спустя томительное ожидание в полной неизвестности, он вновь заговорил об их договоре. Неужели ему позволили привыкнуть к новому дому, заботливо не обременяя ничем? В глубине души он догадывался, вернее, надеялся, что господин привел его в это место ради исполнения обещания. И боялся вздохнуть полной грудью, задыхаясь от волнения. Теперь, когда Элазар медленно погружает в новые обязательства, унять нарастающий трепет в груди Ливию давалось с трудом. Но он молчал, дожидаясь слов господина. Легкий морозный ветер бесстыдно трепал тёмные пряди неровно отросших волос, дергал за края одежды. Ещё чувствовалось пробирающее до костей дыхание уходящей зимы, и Ливий поёжился, потирая замерзающие руки. – Ты ведь хотел увидеть небо, – наконец Элазар нарушил тишину. Едва слышно на миг вспыхнул огонь, и повеяло крепким табаком. На плечи юноши опустился тёплый плащ. Поток вопросов едва удавалось удержать внутри. За сегодняшний день Ливий уяснит для себя надолго, что сказанное господином подвергать сомнению нельзя. Даже если слова казались настолько абсурдными, что сбивали с толку. Оставалось лишь молча подчиниться и ждать, гадая, на что же способен этот загадочный человек, приютивший бедного калеку. И не сопротивлялся, когда он усадил его на холодный подоконник. Стеклянные глазницы устремлены куда-то на линию горизонта, постепенно сливающуюся с чернеющей водой бескрайнего моря.       Из раздумий мальчишку вырвала тяжелая рука, опустившаяся на голову. Сердце вновь сжалось в ту же секунду, грозя вот-вот разорваться из-за охватившего страха. И даже замерзающее в объятьях ветра тело перестало дрожать. Ливий замер в напряжении, боясь сделать вдох. Он ожидал чего угодно. Даже резкую боль, которая вернула бы его сознание на несколько месяцев назад в наполненный смрадом и шумом ад. Но удара не последовало. Мужчина лишь мягко погладил растрепанные волосы. Только Ливий собрал остатки храбрости, чтобы повернуться к своему господину и задать волнующий вопрос, как в его сознании извечный мрак озарился светом тысячи огней. Все слова рассыпались пеплом, теперь они не имели веса. Да и вообще ничего не имело значения, кроме бесконечно завораживающего небесного полотна. Даже усиливающийся ветер, напоминающий, что пора спускаться, не ощущался вовсе. Мужчина же молча смотрел на звёздное небо, которое его глазами впервые увидел слепой ребенок, не разделяя его чувств. С губ срывался горький дым. Осточертевшее за несколько столетий бескрайнее пустое полотно, уже не вызывало в душе ничего, кроме брезгливого равнодушия. Барон знал, что там, за облаками, куда не добирается человеческий взор, давно всё опустело и поросло ковылём.       Но об этом знать сейчас юноше не было нужды. Сейчас это небо подобно чуду, и разбивать мечты приравнивалось к убийству. Мёртвые глаза мальчишки наполнились влагой. Крупицы слёз соскальзывали по щекам так же, как редкие звёзды бесшумно спускались вниз, к подкашивающимся ногам, и разбивались о холодный пол. «Так вот оно какое — небо… — робкая мысль зародилась поверх видения. — Оно и правда красивое».

***

      Уснуть в эту ночь Ливий так и не смог. Он открывал и закрывал глаза, без движений замерев на спине. Соленые дорожки слёз высохли на щеках. В голове ослепляющей вспышкой всё ещё стояло видение звёздного неба. А на плечах чудилась тяжесть плаща с чужого плеча. Он боялся вздохнуть, чтобы не спугнуть случайно этот образ. Но то и дело звёзды тускнели, затмеваемые настойчивым вопросом: кто такой Элазар?       Ливий возвращался к воспоминаниям первого дня в этом доме. Тогда господин сразу назвал своё условие, заключая с мальчишкой некий договор, выгоду которого знал только он. Но в сознании никак не укладывалось, как он сможет перенести свои мысли на холст. Даже если господин и может позволить ему видеть. Но что это — лишь его воспоминания, образы или он обладает настолько могущественными силами, чтобы поспорить с самим Создателем, меняя его творения? А если и обладает, то почему позволил видеть лишь на мгновение?       Удушливой волной подкрадывался страх. На глазах снова выступили слёзы. А что сделает хозяин, если он не сумеет справиться с поставленной задачей и разочарует его? Худощавое тело затрясло. Но мальчишка никак не мог разобрать — то ли от страха, то ли от холода, который с ещё большим остервенением принялся кусать тело, то ли всё сразу.       Беззвучный крик в подушку — провальная попытка выместить накопившийся стресс. Но неизвестность пугала сильнее любого из наказаний. А Элазар был концентрацией неизвестности, и даже пространство вокруг него меркло и замерзало. Но от чего-то наравне с желанием убежать и никогда не попадаться на глаза ему, крепло и желание получить больше.       За этими мыслями незаметно в окна постучался рассвет. Едва ощутимое тепло тонкими пальцами боязливо прикоснулось к нежным щекам юноши, укрывая легкой дремотой. Отныне этой юной душе никогда не разорвать паутины, которую вот уже много лет плетёт старый печальный господин.