Солнце в плену тёмных туч

9:15, за день до

Чонин жмурится и недовольно мычит, чувствуя, как надоедливые солнечные лучи пытаются забраться под веки и вырвать его из объятий сна. Он ёрзает, потираясь щекой обо что-то твёрдое и тёплое, и, прежде чем открыть глаза, он вдруг вспоминает события прошлого вечера. Значит, Джисон видел его сильнейшую паническую атаку, Джисон успокаивал его, обнимал, потом вытирал и одевал в чистую одежду. Замечательно. Потом Чонин самым что ни на есть прямым текстом сказал Джисону, что тот ему нравится, хотя сам толком не уверен в том, что чувствует, взял его за руку, рассказал о том, что тревожит, а затем… — Вот же хрень, — беззвучно бубнит он, всё ещё не открыв глаза. — Ну, хоть без мата и драки, — слышит он ответ прямо над ухом и резко размыкает слипшиеся веки. Его голова лежит у Джисона на груди. Ну, это не так страшно. Его руки и ноги обвивают его тело, не давая тому пошевелиться. Вот это уже страшно. Чонин выпутывается, освобождая тело Джисона из своих оков, и старается не паниковать. Но когда поднимает голову и встречается с ним взглядом, понимает, что это вряд ли возможно. — Доброе утро, — легко улыбается Джисон и принимает сидячее положение. Его тёмные волосы сильно растрёпанны, на щеке яркий след от складки на подушке, глаза и губы чуть опухшие. Чонин старается не думать, что последние опухли совсем не ото сна. Ладно, ото сна, но это не отменяет того, чем они занимались перед этим самым сном. — Доброе, — бездумно отвечает он, оглядываясь по сторонам. Он всё ещё в одежде старшего, всё ещё в его номере и всё ещё в его кровати. — Сколько сейчас времени? — Начало десятого, — отвечает Джисон, потирая глаза и зевая. — Понятно. Ты давно проснулся? — тоже садится Чонин и зачёсывает растрёпанные после сна волосы назад. — Минут десять как, — говорит Хан и опускает ноги на пол, ища тапочки и засовывая в них ступни. — И я очень хочу есть. Чонин чувствует, как скручивается его желудок при мыслях о еде. Последний раз он ел вчера утром вместе с Джисоном, не удивительно, что он так голоден. — Хочешь сначала в душ или закажешь еды? — задаёт вопрос Джисон, шаркая в сторону двери в ванную, видимо, чтобы отлить. — А? Что? — переспрашивает Чонин, всё ещё находясь далеко от реальности. Мысли о вчерашнем никак не отпускали его. — Иди в душ, а я пока позвоню в ресторан, — просто говорит Джисон и скрывается за дверью на долгие две минуты. Джисон не говорит о том, что случилось. С одной стороны, это хорошо, но с другой, это не значит, что он не захочет поговорить об этом позже. Чонин не знает, что из этого хуже. Он вспоминает тепло губ Джисона на своих собственных, то, как он обнимал его мягко, совсем не напористо. Чувственно. Вот как это было. Всё, что делал Джисон можно было назвать этим словом. Из-за этого Чонину становится не по себе и он тихо стонет, потирая лицо ладонями. Джисон этого не заслужил. Он знает, что Чонин влюблён в другого парня, но от этого не легче. Знать и понимать масштабы всего этого — не одно и то же. Чонин не может так поступить с ним. Он влюблён в Хёнджина последние десять лет и… даже если он чувствует что-то тёплое к Джисону, даже если он понимает это и признаёт, он не сможет так быстро избавиться от чувства, которое грызло его изнутри так долго. Это невозможно. Он слишком глубоко погряз в этом и не может утащить с собой ещё и Джисона. Это было бы крайне эгоистично. Но с Джисоном так хорошо, нет возможности думать о плохом, хочется просто застрять в том прекрасном моменте, что они делили на двоих вчера вечером в свете сумерек, забыть о том, что происходит в жизни Чонина за пределами этого номера, и просто остаться с Джисоном. Но и это невозможно. И из-за этого он чувствует себя ещё хуже. Нет, даже не так, он чувствует себя просто отвратительно. — Что хочешь на завтрак? — выплывая из ванной на лёгких ногах, интересуется Джисон и подходит к столу, на котором стоит телефон и нежится в солнечных лучах меню ресторана. — То же, что и ты, — отмахивается Чонин, всё ещё слишком поглощённый своими мыслями. Джисон не отвечает ему, просто смотрит пристально, зажав телефонную трубку в одной руке и меню в другой. Чонин даже не замечает этого взгляда. — Эй, — окликает старший, заставляя посмотреть на себя. — Всё в порядке? Чонин уже готов сказать привычное «в порядке», но что-то останавливает его, и он выдаёт тихое: — Не знаю. То, что было вчера… — Если хочешь… — Джисон запинается на мгновение, и Чонин готов поклясться, что видит сомнение в его глазах, — если хочешь, можем забыть об этом. — Нет, я не об этом, — громко вздыхает Чонин. — Просто я не хочу, чтобы ты строил какие-то ожидания, Джисон. — Ему трудно заставить себя договорить до конца, но он продолжает. — Я всё ещё влюблён в него. — Я знаю, — просто кивает Джисон. — Да, знаешь, — заставляет себя улыбнуться. — Я слишком глубоко погряз в этом и не хочу, чтобы ты ждал чего-то, что я не смогу тебе дать. — Я и не жду, окей? — слишком легко говорит Хан, усмехаясь. Чонин понимает, что в глубине души надеялся на совсем другой ответ. — Мне просто хочется помочь тебе. Если можно, конечно. — Ага, — безвольно выдыхает младший, слегка оттягивая волосы на затылке до ощутимого покалывания на коже. — Да, спасибо. Я очень ценю это, правда. — Рад слышать, — улыбается Джисон, и что-то в его улыбке не кажется обычным. Но Чонин просто заставляет себя отвести от него взгляд. — Итак, я собираюсь заказать омлет, булочки с красной фасолью и малиновый чай. Что скажешь? — Звучит отлично, — выдавливает Чонин и почти физически ощущает, как оставшееся между ними напряжение сдавливает его горло.

10:34, за день до

Они по очереди принимают душ, после чего завтракают под новости, которые Джисон включает на своём ноутбуке. Единственным, о чём они говорят, является привычка старшего каждое утро смотреть новостные каналы и ленту твиттера. Чонин на это смеётся, говоря о том, что его утренней привычкой является просыпание всех будильников. Они хихикают, звуча напряжённо, и больше не говорят до того момента, пока телефон Джисона не начинает трезвонить в неизвестном месте. — Чёрт, где он? — бурчит он и пытается прислушаться, пока стоит в самом центре номера, забавно уперев руки в бока. — Ах! Он резко подрывается и залезает на кровать, засовывая руку между её спинкой и матрасом, после чего вытаскивает уже с телефоном. Покрутив его в руках, он наконец смотрит на экран, и его глаза расширяются от удивления. — Это Сынмин, — говорит Джисон, поднимая взгляд на Чонина. — Какого чёрта мне звонит Сынмин? — Ответь, вдруг что-то случилось. — Алло? — неуверенно спрашивает Джисон, прикладывая телефон к уху и медленно возвращаясь к Чонину за стол. — Нет, я уже проснулся. Джисон слушает, что говорит ему Сынмин с другого конца, и крутит в свободной руке свою чашку с чаем. Не проходит и нескольких секунд, как он резко выпрямляется, чуть отодвигая телефон от уха и жмурясь. — Эм… он здесь, — говорит он, и Чонин только сейчас понимает, что не видел своего телефона с того момента, как вернулся в номер после вчерашней прогулки с Чанбином. — Да, скажи Чанбину не волноваться и не кричать больше в трубку. Пожалуйста. — Блять, — беззвучно стонет Чонин, закрывая глаза ладонью. Он боится даже представить, что там напридумывал себе Чанбин, ведь младший не появился на вчерашнем обеде. И не отвечал на звонки. И его не было в номере. Да, это определённо очень хреново. — Да, я понял. Я напомню ему, — в последний раз отвечает Джисон и вешает трубку, протяжно выдыхая. — Да уж. Что я понял, так это то, что Чанбин очень хочет тебя убить и что нам нужно будет заехать в ювелирный и забрать кольца. — Боже… мне конец. Мне конец. — Эй, всё нормально. Он же не убьёт тебя по-настоящему, — пытается посмеяться Джисон, но быстро отбрасывает эту идею, когда видит абсолютно кислую мину Чонина. — Не убьёт же? — Чанбин на многое способен, — подтверждает Ян, скатываясь вниз по спинке своего стула. — Не убить, конечно, но… его двухчасовые нравоучения ещё хуже, поверь. — Просто будем держаться от него подальше как можно дольше, ладно? — предлагает старший, доедая свою вторую булочку. — Лучшего варианта нет, он всё равно доберётся до меня. Это только вопрос времени. — Всё будет нормально, — бормочет Джисон, касаясь ладонью плеча Чонина и начиная легко массировать его. — Чанбин кажется хорошим парнем. — Он и есть хороший, — отвечает младший, косясь взглядом на пальцы на своём плече. Его взгляд поднимается на Джисона, который сидит, уставившись в стену пустым взглядом, пока его рука продолжает мять плечо младшего. — Джисон? Голова Джисона дёргается, когда его вынуждают вынырнуть из своих мыслей, и он резко убирает руку, замечая пристальный взгляд на ней. — Прости, задумался, — поспешно оправдывается он и поднимается со стула. — Во сколько мы должны забрать кольца? — Около обеда, — отвечает Чонин, вытирая внезапно вспотевшие ладони о штаны Хана, в которые он всё ещё был одет. — Тебе не обязательно идти со мной, я и сам могу их забрать. — Нет, всё в порядке, — кивает Джисон, и его телефон, лежащий на столе экраном вниз, снова вибрирует. Он хватает его и читает пришедшее сообщение. — Если ты не против, я хочу сходить с тобой. — Ладно, — сдаётся Чонин, следя за тем, как хмурятся брови старшего в процессе того, как он читает. — Мы могли бы зайти куда-нибудь пообедать после. — Отлично, это… было бы здорово, — натянуто улыбается Джисон, убирая телефон и поднимая взгляд на Яна. — Да, здорово, — вторит его словам Чонин и вздыхает, поднимаясь на ноги. — Спасибо за завтрак, тут вкусные булочки. — М-м-м, — недоверчиво тянет Джисон, его лицо забавно морщится. — В пекарне на первом этаже дома, где я живу, самые вкусные булочки на планете. Эти даже рядом не стоят. — Самые вкусные булочки у моей мамы, — говорит младший. Джисон какое-то время просто пялится на него с широко раскрытыми глазами, а затем начинает резко хохотать. — Боже! Не говори так! Это чертовски отвратительно! — ёжится и смеётся одновременно Джисон. — Мерзость! — Что?… — не понимает Чонин, а затем его брови взлетают вверх от осознания. — Это ты мерзкий, господи! Как ты мог… извращенец! В Джисона летит подушка, схваченная младшим с его кровати, пока он сгибается от смеха, рвущегося из его груди. Чонин пыхтит, не веря, что Джисон действительно может быть настолько отвратительным. Серьёзно, что с ним не так? — Она моя мать, придурок! — снова замахивается Чонин, но Хан ловко уворачивается, отскакивая к стене и всё ещё заливисто хохоча. Его голос всё ещё немного хриплый, но достаточно звонкий, чтобы злить Яна и дальше. — Не могу поверить- — Я просто шучу, — выставляет перед собой ладони Джисон, защищаясь. — Это просто шутка Чонинни, расслабься. — Дерьмовая шутка. — Не делай вид, что обижен, — мурлычет Джисон, растягивая губы в сладкой улыбке. — Я возмущён! — настаивает Чонин, громко дыша и щурясь. — И не зови меня так, чудовище. — Чудовище? — высоко пищит Джисон, пока его спина прижимается к стене позади него.— А ты тогда красавица. Что выходит? Мы с тобой красавица и чудовище. — Боже… — стонет младший, запрокидывая голову к потолку и притворно хныча. — Я ухожу. — Но ты ещё не превратил меня обратно в принца! — Быть тебе всю жизнь лохматым и страшным! — разворачиваясь и направляясь к двери, фыркает Чонин. Он уже не злится, но показывать это не намерен. — Ищи себе другую красавицу. — Меня ещё никогда так не оскорбляли, — дует губы Джисон, обиженно складывая руки на груди. — Будешь меньше про булочки шутить, — язвительно улыбается Чонин. — Признайся, это было смешно, — довольно воркует Хан за его спиной. — Картина перед моими глазами совсем не смешная, — качает головой Чонин, открывая дверь и переступая порог комнаты. — Фу! Ну и кто тут ещё извращенец? — успевает крикнуть старший перед тем, как Чонин хватает ключ от своего номера с комода слева от него и закрывает за собой дверь. В свою комнату он возвращается с ощущением того, что напряжение, преследующее их с момента пробуждения, немного спало. Он улыбается, чувствуя, как запах одеколона Джисона от его толстовки щекочет ему нос, и звёздочкой валится на кровать, надеясь пережить этот день без приступа.

12:45, за день до

— Привет, — мягко улыбается Чонин, когда его мама наконец берёт трубку, пока он спускается по лестнице, чтобы встретиться с Джисоном в холле через пятнадцать минут. — Привет, милый, — взволновано приветствует она. — У тебя всё в порядке? Я не могла дозвониться до тебя весь вчерашний вечер. Да, она не могла. Телефон Чонина всё это время оставался в его номере, накапливая на экране больше двадцати уведомлений о пропущенных звонках от мамы, Чанбина, Сынмина и Хёнджина. Сообщения считать вообще было гиблым делом. Если бы он сказал, что не чувствовал вину за то, что заставил друзей и маму переживать, то солгал бы. Чонин сожалел, что его душевные терзания влияли не только на него одного. Но вместе с этим, он ничего не мог с этим поделать. — Я в норме, мам, — заверяет он её, ступая на пол и двигаясь в сторону ресепшена по коридорам. — Вчера был довольно выматывающий день, и я рано лёг спать. Прости. — Ох, Джинни приготовил много всего для гостей, я права? — хихикает она. — Жаль, что мы не можем быть там вместе с вами. — Все эти мероприятия выматывают, — врёт Чонин. — Но, думаю, он счастлив устроить этот мини-отпуск для всех. — Он старается не показывать, что всё идёт совсем не так гладко, как она думает. — И вы с отцом не виноваты, что не смогли взять отгул, чтобы быть здесь. Хёнджин всё понимает. — Конечно, — понимающе вздыхает она. — Мы позвоним ему завтра, чтобы поздравить, но и ты передай наши поздравления, хорошо? — Передам, — бухтит Чонин, приваливаясь плечом к стене возле входа. — Ты хорошо себя чувствуешь? Он сразу понимает, что она спрашивает о его нелюбви находиться слишком далеко от дома. Так мило, что она заботится об этом каждый раз. — Да, мам, всё нормально, я уже привык к этому месту. — Я рада, — отвечает она. Её голос сквозит искренностью и теплотой. — Там много симпатичных девушек? М? — Ма-а-ам! Нет, боже, — стонет он, ощущая, как его шея и кончики ушей вспыхивают. Она всегда это делает. — С чего ты взяла? — Потому что это свадьба, милый, и вы молоды, а значит, там не так уж много стариков, — невозмутимо тянет его мать, очевидно, довольная собой. — Хочешь, чтобы я сказал, что сестра Сынмина симпатичная? — язвит он, хотя Мунбёль действительно была очень красива. — Это отлично! Если она выйдет за тебя- — Ты издеваешься надо мной? — краснеет с головы до пят Чонин. — Тебе почти двадцать восемь, Нини! — Вот именно, так что перестань звать меня Нини! — Я переживаю за твою личную жизнь, потому что я твоя мама, ты не можешь судить меня за это, — ровным голосом сообщает она. — Ты давишь на меня, — обвинительно кидает ей Чонин. — Не хватало ещё, чтобы ты про семью и детей начала мне лекции читать. — Не делай из меня врага народа! — возмущается она, шутливо ударяя по чему-то рукой. Чонину становится жалко то, что вероятнее всего было столом. — Я просто люблю тебя, милый, и волнуюсь. — Не надо, — уже спокойнее выдает он. — Я в порядке и не нуждаюсь в знакомствах на свадьбе своего лучшего друга. — Ладно, Нини, повеселись ради меня, хорошо? — говорит она, смягчая тон своего голоса до тёплой нежности. — Не зови меня Нини! — стонет он, и вдруг слышит из-за спины: — Нини? Чонин чуть не подскакивает на месте от того, как неожиданно Джисон вырастает позади него, и оборачивается. — М-м, мне нравится, — будто пробуя имя на вкус, тянет Джисон и обходит его, оказываясь лицом к лицу с Чонином. — Нини. — Кто это там с тобой, Чонин? — спрашивает мама, явно взволнованная появлением нового человека. — Я не узнаю голос. — Да вы точно издеваетесь, — обречённо вздыхает Чонин, потирая подбородок пальцами. — Не зовите меня так, вы оба, мне почти двадцать восемь лет, что б меня. — Не дождёшься, — хитро щурится Джисон, складывая руки за спиной и покачиваясь взад-вперёд. — Пока, мам, я перезвоню. — Не скажешь, кто там с тобой? — Нет. Люблю тебя. Пока. Он сбрасывает звонок раньше, чем она успевает продолжить допрашивать его, чувствуя при этом некое облегчение. Ему совсем не хотелось обсуждать со своей мамой парня, с которым он познакомился несколько дней назад, и знакомить их через телефон. Значит ли это, что он хотел бы познакомить их лично? Хрена с два. Его родители думают, что он гетеросексуал, до сих пор не нашедший себе девушку. А ещё Джисон ему никто, и Чонин всё ещё влюблён в своего лучшего друга. Так что нахрен всё это. Джисон одет легко, подстать летней жаре. Но совсем не легко для сердца Чонина, которое сжимается, заставляя каждый мускул в его теле напрячься, когда он оглядывает его с ног до головы. На старшем длинные спортивные шорты чёрного цвета, открывающие вид на стройные длинные ноги, и обычные кеды на высокой подошве, делающие Джисона чуть выше, чем он есть на самом деле. Но самым ужасным и губительным для внутреннего спокойствия Чонина является его майка. Чертовски сексуально обтягивающая торс Джисона серая спортивная майка с высоким горлом, открывающая вид на его накаченные руки и позволяющая проследить под собой чёткие линии его груди и пресса. Он будто без неё вовсе, но всё равно в ней. У Чонина во рту всё пересыхает к чертям собачьим от этого вида. Он не может точно сказать, насколько его волнует собственная реакция, но шумно сглатывает и спешит отвести взгляд в сторону. Сам же он одет далеко не так горячо: обычная красная футболка и вчерашние голубые джинсы, потому что из тех вещей, что он взял с собой в поездку, едва ли можно было составить несколько приличных нарядов. Стоп, он думает, что Джисон выглядит горячо? Его щёки нагреваются при этой мысли, а сердце начинает стучать быстрее в груди. Вот же срань. Его чёртова майка, — думает он, разглядывая кожаные коричневые диванчики у левой стены. — Его блядская серая майка. — Значит, твоя мама зовёт тебя Нини? — издевательски тянет Джисон, выпячивая грудь вперёд, когда сильнее отводит руки назад. — Мило. — Заткнись, — шикает Чонин. — Кажется, мы собирались забрать кольца. — Кажется, да, Нини, мы собирались сделать это, — поддакивает Хан, убирая руки из-за спины и посмеиваясь со своих поддразниваний. — Боже, хватит! Я понял, что это смешно, но неужели нельзя просто заткнуться нафиг? — резко поворачивая голову обратно к Джисону, довольно грубо рявкает он. Он чувствует, что раздражается из-за того, что не может держать своё глупое сердце под контролем. Его злит это, а значит, злит и всё остальное. — Сам схожу. Он хмурится сильнее, совершенно не думая о том, как странно, должно быть, выглядит его резкая смена настроения со стороны, и обходит Джисона. Ноги несут его к выходу из здания, и он чувствует, как его кожа начинает постепенно остужаться, когда оказывается снаружи. На улице жарко и влажно, но это лучше, чем душное помещение. Дышать становится немного легче, но он всё равно чувствует себя слишком возбуждённым и уязвимым под натиском всех этих эмоций. Не успевает он сделать и двадцати шагов в сторону дороги, как Джисон оказывается рядом с ним, резко вздыхая. Он смотрит. Пристально смотрит прямо на Чонина, который краем глаза замечает замешательство в его взгляде. Чонин хочет остаться один, но боится, что открыв рот, снова выдаст что-то агрессивное и слишком резкое для ничего не понимающего Джисона. — Эй, ты в норме? — спрашивает старший, шагая рядом в том же темпе. — Выглядишь напряжённым. Конечно, блять, выгляжу! — думает Чонин, но умудряется удержать мысли при себе. — Мы целовались вчера, а сейчас ты идёшь рядом в этом… — Чонин, ты обиделся из-за того, что я назвал тебя так? — снова задаёт вопрос Джисон. — Прости, я не знал, что это так злит тебя. — Нет. Просто… я хочу побыть один, — кидает он, засовывая вспотевшие ладони в карманы джинсов. — Можешь идти обратно. — Э-э, — рассеяно тянет Джисон, хмурясь. — Не думаю, что это хорошая идея. Конечно, это плохая идея. Чертовски плохая идея. Но так же как Чонин не может остаться один, он не может остаться наедине с Джисоном. С просто охренительно горячим Джисоном. Его уши начинают пылать с новой силой. — Всё может закончиться плохо, ты помнишь? — напоминает старший, но Чонин не отвечает, уперто смотря на дорогу перед собой. — Я не хочу этого для тебя. — Джисон, просто… — Он вздыхает, стараясь собрать мысли в кучу. Какого чёрта это происходит с ним? — Давай просто помолчим. — Помолчим? — фыркает Хан. — Ты смеёшься? Это то же самое, что ты будешь один. Всё равно погружён в свои мысли и слишком сосредоточен на них. Чонин чувствует, что тот тоже раздражается, говоря это. Он так же понимает, что это правда. Но чёрт! Чего тогда Джисон хочет? Говорить? Чонин не сможет этого сделать. Он слишком напуган своими чувствами и эмоциями в данный момент, чтобы действительно заставить себя сделать это. Его взгляд буквально прожигает дорогу под ногами потому, что он боится снова посмотреть на Джисона. Молчать тоже не вариант, потому что, опять-таки, Джисон прав, и это может сделать только хуже. Тогда что? Попытаться отвлечься? Что ж, значит, попытаться отвлечься. — У тебя была собака в детстве? — спрашивает он, слишком резко меняя тему их разговора. Джисон какое-то время молчит, очевидно, не ожидая чего-то подобного сразу после этой сцены в холле отеля. — Нет, — всё же отвечает он, в его тоне легко уловить скептицизм. — Но у меня сейчас есть собака. Это мальчик, и его зовут Ппама. Злость постепенно начинает утихать, уступая место заинтересованности и любопытству. — Понятно, — отвечает он, не зная, что ещё сказать. — Сколько ему лет? — Пять лет, — уже спокойнее отвечает Джисон, крутя кольцо на указательном пальце левой руки. — Он милый, но порой такой игривый и шумный, что иногда я злюсь на него за это. Думаю, он бы тебе понравился. — Да, наверное. Я люблю собак. Отвлечься было хорошей идеей. В любом случае, Чонин чувствует, как постепенно остывает, его дыхание и сердцебиение медленно, но верно начинают возвращаться к отметке нормы. — А у тебя? Была или есть? — спрашивает Хан, звуча ровно, но не особо заинтересованно. — Нет, — качает головой Ян, всё ещё не смотря на Джисона. — Когда мне было тринадцать, мы с Хёнджином нашли дворняжку и подкармливали её месяц или два. Мы приходили после школы и отдавали ей остатки наших обедов. Она была доброй, никогда не лаяла и всегда позволяла нам гладить её. Но в один день её сбила машина. Я видел, как это случилось. — О чёрт, — вздыхает Джисон, ошеломлённый историей. — Должно быть, это было ужасно. Нет, — он машет рукой, — это точно было ужасно. Чонин просто согласно хмыкает. — В тот день я впервые осознал, что смерть действительно существует, и она ближе, чем мы думаем, — говорит он, пока в голове мелькают воспоминания о том, как в тот день он закрылся в комнате, просидел там все выходные, плача без остановки, а потом не ходил в школу около недели, притворившись больным. — Я осознал это, когда моя бабушка умерла. — Джисон звучит спокойно, но грустно. — Мне было двадцать, но блять… я был просто- — В ступоре? — Да, — подтверждает Джисон. — Я был в ступоре. И я не мог ничего написать на протяжении полугода. Вообще ничего. Ни одной строчки. — Дерьмово. И я тебя понимаю, — совершенно позабыв, из-за чего был так раздражён, говорит Чонин и поднимает взгляд на Хана. — Жизнь вообще вещь такая дерьмовая. — Звучит пессимистично, — усмехается Джисон. Он выглядит задумчивым. — Это звучит реалистично. — До тех пор, пока ты так думаешь, да, — в ответ смотрит он. В его глазах нет ничего, кроме спокойствия и умиротворения. — Жизнь конечна, но я не считаю её чем-то дерьмовым. Я нахожу её довольно весёлой. Потому что я так хочу, — небрежно жмёт плечами Джисон. — Понимаешь, что бы мы ни делали, мы всё равно умрём. Можно лежать на диване всю жизнь и страдать, но это скучно. Скучно просто ждать смерти, когда можно веселиться, делая, что хочется. — Это не совсем так, — тяжело вздыхает Чонин и останавливает Джисона, вытянув руку перед его грудью, когда тот уже собирается перейти дорогу на красный. Машина проносится перед их носами на бешеной скорости. Старший ойкает и отступает немного назад. — Спасибо, — неловко кидает он в благодарность. — Так, что я говорил? А! Вот что я скажу, если мне хочется пойти в стриптиз-клуб, то я просто иду туда и веселюсь. Если мне хочется накуриться травы до тошноты и невыносимой боли в голове, я просто делаю это. Я веселюсь. — Как ты ещё не помер, живя по такому принципу? — усмехается Чонин, переходя дорогу, когда загорается зеленый. Хан следует за ним. — Ну, я не совсем отбитый. — Верится с трудом, — щурится Чонин, чувствуя себя намного лучше и свободнее от дурных мыслей. — Я думаю, что ты не прав. Нельзя постоянно веселиться. — Конечно, нельзя веселиться постоянно. Это действует только в тех ситуациях, когда ты сам волен решать, что делать или как относиться к чему-то, — соглашается Джисон, поспешно кивая. — Главная проблема в обществе. В других людях и только в них. Всё остальное зависит исключительно от нас. Чонин задумывается. Слова Джисона в какой-то степени имеют смысл. Люди постоянно творят всякую хрень, которая вредит другим людям, намеренно или нет, это не столь важно. Но ведь не только это нельзя контролировать. Чонин не может контролировать свои чувства, он не может заставить себя не любить Хёнджина, но ведь тот совсем в этом не виноват. Никто не заставлял Чонина влюбляться в него. И тем не менее, он почему-то совсем не веселится. — Люди — уроды, — продолжает Джисон, пиная камушек, который со звоном ударяется о мусорный бак, пугая кошек, вальяжно расхаживающих вокруг. — Жадные, злые, завистливые уроды. — Мы тоже люди, — напоминает Чонин. — Верно. Это есть и в нас тоже, — невозмутимо соглашается Джисон, причмокивая губами. — Мы не ангелы, но я не думаю, что натворил больше херни, чем те, кто отсиживается в тюрьме за какое-нибудь убийство или изнасилование на налоги, которые мы платим. Чонин фыркает от смеха на последнее уточнение, кидая мимолётный взгляд на Джисона, задумчиво дующего губы. Ему кажется, что он выглядит милым. — Твой мозг такой странный, — высказывает свои мысли младший. — Сколько ещё в нём странных мыслей? — До жопы, — гордо улыбается Джисон. — Я также часто веселюсь, размышляя обо многих вещах. — Это похоже на правду. — Это и есть правда. — Значит, ты думаешь, что я страдаю потому, что сам этого хочу? — решает задать интересующий его вопрос Ян, облизывая пересохшие губы. — Это ты мне скажи, — жмёт плечами старший. — Не думаю, что ты на самом деле этого хочешь. Позволь предположить? — Он вопросительно смотрит на Чонина, удивлённо поднявшего брови на его вопрос. — Валяй, — подбадривает он. Ему действительно интересно, что мозг Хана выдаст на этот счёт. — Тебе было шестнадцать, когда ты это почувствовал? — Снова смотрит в глаза. — Вроде того, я не помню точно. — Ладно, — отмахивается Джисон, вытирая ладони о штанины. — Итак, ты подросток, который видит, как все вокруг переживают влюблённость, встречаются, целуются, спят друг с другом. Ты живёшь мечтами, потому что это нормально для психики подростков, — начинает вываливать свои мысли он. — И ты влюбляешься в него, потому что тебе хочется, потому что он твой друг, который всегда рядом. Тебе это нравится, потому что влюблённость кажется чем-то нормальным, но при этом довольно волнующим и также чем-то новым. Поправь, если я что-то сказал не так. — Для начала я хочу дослушать, — уворачивается от ответа Чонин, потому что пока не может сказать наверняка, что это правда, но и опровергнуть его слова тоже не может. — Твоя воля, — соглашается Джисон и продолжает. — Через это проходят многие люди. Я имею в виду безответную влюблённость. Но не о них речь. Короче, тебе это нравилось, но ты не хотел признаваться по своим причинам. Потом ты понял, что это не проходит. Уверен, ты пытался избавиться от этого, потому что становилось уже совсем не прикольно и не весело. — Он трёт нос, будто хочет предотвратить чих. — Но ты всё ещё был влюблён. Ты не мог с этим справиться, поэтому начал просто подавлять чувства. Давил их и давил, пока не привык к этому. — Что ж, — вздыхает Чонин, чувствуя неприятный узел в животе. Всё это кажется точным описанием последних десяти лет его жизни. — Хреново слышать это. — А я и не пытаюсь тебе настроение поднять, — уверенно заявляет Хан, но всё равно морщит нос. — Я уже говорил это, но скажу ещё раз. Ты привык, теперь это твоя рутина. Обыденность. Держу пари, ты и не помнишь, какого было жить без этого. — Ты думаешь, я сам держу себя в клетке, — с пониманием вздыхает Чонин. Его желудок всё ещё скручен и неприятно давит. — Ох, это именно то, о чём я думаю, — слегка пихает его в плечо Джисон. — Ты довольно поэтичен, — хихикает он, разглаживая почти незаметную складочку между бровей. — Если в сравнении, — продолжает он. — Животное, живущее в клетке всю сознательную жизнь, не может просто выйти на волю и начать жить, как ему полагается по его природе. Оно будет напугано. Оно не будет знать, что делать. — Улыбка Джисона, которой он одаривает Чонина, грустная, но понимающая. Джисон понимает его. — Некоторые умирают, а некоторые из них возвращаются, даже когда оказываются свободны. Ты когда-нибудь возвращался? — Всегда, — тихо бормочет Чонин, когда его внезапно охватывает паника, что он никогда так и не сможет выбраться из всего этого. — Каждый раз я возвращался. Это было именно тем, что он делал. Он ходил на свидания с другими, но все казались ему не такими, они не были Хёнджином, к которому он так привык. Ему нравились люди, разговоры с ними, их улыбки, их сияющие глаза, их шутки, их тела, в конце концов. Но как только он задумывался о том, что они совсем не были похожи на его лучшего друга, он сбегал. Каждый раз. Поджимал хвост и решал не менять ничего, потому что его пугала мысль о том, чтобы быть с кем-то другим, восхищаться кем-то другим, любить кого-то другого. Ему было так страшно. После этого он перестал обращать на людей внимание, потому что так было проще. Чонин решил сосредоточиться только на их оболочке, не заглядывая в душу. Он трахался с ними. Много трахался. Это помогало снять напряжение. Но он всё равно продолжал возвращаться к Хёнджину. Это казалось привычным. Он занимался сексом с людьми, получая физическую разрядку, когда это было необходимо, а потом продолжал наслаждаться привычными разговорами и временем с Хёнджином, который был единственным человеком, чья душа, чья личность казались ему идеальными. Джисон был прав, Чонин был животным, привыкшим к клетке и боявшимся покинуть её ради свободы. Он всё ещё боялся. — Это значит, я слабый? — спрашивает он, поворачиваясь и выискивающе смотря на Джисона. — Ни в коем случае, — качает головой старший, заторможено моргая. — В тебе говорит инстинкт самосохранения. Люди тоже животные, у нас есть инстинкты, и мы подвержены тому, чтобы возвращаться в безопасное для нас место, чтобы чувствовать себя спокойнее. Другой вопрос в том, что твоё безопасное место приносит тебе страдания. Парадокс. Шок, окутывающий Чонина всего с головы до ног, кажется просто неумолимым. Он поражён тем, как ясно Джисон понимает то, о чём говорит, и как точно он определяет ситуацию, в которой находится Чонин. Вот так просто. Его проницательность поражает настолько, что Чонин не может не восхищаться им. Джисон также не осуждает его. Он считает это нормальным. Он считает Чонина нормальным. Всё, о чём он говорит, кажется таким простым и очевидным, но за десять лет ни сам Чонин, никто другой так и не смог прочитать его и объяснить всё так просто и быстро. От осознания этого перехватывает дыхание. Чонин полностью восхищён и очарован Хан Джисоном. — Вау, — тупо выдыхает младший, не способный выдать что-то более развёрнутое и ёмкое. — Это было… вау. — Ты должен позволить себе выбраться, — говорит Джисон, выдыхая дым в знойный летний воздух. Чонин даже не заметил, когда тот закурил. — Просто сделай это, потому что ты действительно заслуживаешь выбраться из этого дерьма. Младший ощущает резкое желание поцеловать Джисона. Он хочет поцеловать Джисона, а не его оболочку. То же самое случилось и вчера вечером, как Чонин теперь думал. — Ты… блять, это было так чертовски хорошо, — говорит Чонин. Восхищение плещется в его взгляде, когда он следит за плотно обхватившими фильтр губами старшего. — Спасибо, — чуть приподнимает уголки рта в благодарности Хан и протягивает сигарету, предлагая. Чонин без возражений принимает и затягивается. — Ты сразу понял это? Когда я рассказал тебе позавчера? — Совсем нет, — усмехается Джисон, когда они наконец подходят к ювелирному магазину и остановливаются, чтобы докурить. — Всё, что ты рассказал мне за эти дни просто вдруг сложилось в один пазл. И я оказался прав, подумав, что это то, с чем ты живёшь. Просто случайность. — Твою мать, — не сдерживает ругательства Чонин, нервно посмеиваясь и закашливаясь от вишнёвого дыма. — Твой мозг просто удивителен. — Иногда это раздражает, — признаётся Джисон, скучающе ковыряя носком кеда асфальт. — Я рад, что всё наконец прояснилось для тебя, но и ненавижу это, потому что… пиздец. — Ага. Между ними воцаряется молчание, пока они оба размышляют над тем, о чём говорили всю дорогу до ювелирного. Чонин испытывает слишком много разных по своей природе эмоций, чтобы так легко справиться с ними. Но он чувствует облегчение после того, как кто-то сказал вслух о том, что он так ненавидел. Узла в желудке больше нет, а верёвка на шее значительно ослабла. Это не значит, что огромная дыра в его груди затянулась так же быстро, как тлеет сигарета меж его пальцев, однако… Теперь он точно не чувствует себя таким беспомощным, как всё это время, потому что понимает, с чем имеет дело. — Кстати, — вдруг начинает Джисон, поднимая свои поблёскивающие на солнце чёрные глаза. — Из-за чего ты разозлился, если не из-за имени? Ах, да. Чонин разозлился на него. Из-за чего? Его взгляд падает на обтянутую плотной тканью майки грудь Джисона, потому что теперь они стоят лицом к лицу, и он щурится. Это всё ещё выглядит чертовски горячо. Мышцы его груди и явного пресса твёрдые, чётко очерченные и очень красивые. Чонину никогда не нравились слишком мускулистые мужчины, но он любил ощущать приятную твёрдость мышц под своими пальцами. Тело Джисона кажется ему таким. Сейчас, когда он одет в эту спортивную, но сексуальную одежду, его тело выглядит более привлекательно, чем когда Чонин видел его практически обнажённым тогда в аквапарке. Чонин хмыкает себе под нос и говорит: — Из-за твоей майки. Глаза Джисона округляются до размера чайных блюдец, и он давится собственным возмущением. Его рот приоткрывается, когда он опускает собственный взгляд на свою грудь и оценивающе смотрит на себя поверх майки. — Ты, блять, издеваешься?! — возмущённо восклицает он, но тень усмешки на его лице не может скрыться от глаз младшего. — Из-за майки? — Я так и сказал. — Он звучит уверенно, и даже чувствует себя таковым, когда жар окрашивает уши и пухлые щёки Джисона в насыщенный ягодный цвет. — Я думал, что обидел тебя, грёбаный ты засранец! — восклицает он, пихая Чонина в грудь и звонко смеясь. Чонин улыбается, наслаждаясь музыкой его смеха и чувствуя прилив собственного смущения к лицу. И, чёрт, ему это нравится. Нравится, что Джисон может быть серьёзным, глупым, весёлым, смущённым, обиженным, расстроенным, игривым рядом с ним. Любой Джисон ему нравится. И, о боже, Чонин так сильно хочет поцеловать его в этот момент. — Я хочу поцеловать тебя, — говорит он и совсем не жалеет, что смущающее признание срывается с его губ. — Ты сказал мне не строить ожиданий, — напоминает Джисон, пока тушит сигарету и бросает её в мусорный бак рядом со входом. Чонин не уверен, что не пожалеет о том, что собирается сказать, но он хочет этого. Впервые он хочет сказать что-то человеку, который ему нравится, а не сбежать обратно к своим страданиям по Хёнджину. Он даже не думает о своём лучшем друге в ту секунду, когда произносит: — Это было до того, как ты рассказал мне о том, что я потратил десять лет своей жизни на собственноручное уничтожение себя, и даже не осудил, что б меня. — Чонин медленно моргает несколько раз, после чего добавляет: — И я не говорю тебе строить ожидания теперь, я просто хочу твои губы на своих. Если и ты тоже. Джисон краснеет, как помидор, но взгляд не отводит. Смотрит пристально прямо в глаза. Искорки бегают в его зрачках, окружённых веером из густых тёмных ресниц, и Чонин улыбается, прикусывая щёку изнутри. — Нам нужно забрать кольца, Нини, — отвечает Хан, разворачиваясь на пятках, чтобы открыть дверь. — Как скажешь, Сони, — хихикает Чонин, наслаждаясь уничтожающим взглядом старшего, которым тот одаривает его, когда они оба заходят внутрь, чтобы забрать обручальные кольца для Сынмина и Хёнджина.

15:42, за день до

Их губы сталкиваются друг с другом ещё до того, как они скрываются за дверью одного из их номеров. Чонин слепо пытается приложить ключ-карту к панели возле нужной двери за спиной Джисона, пока старший жадно ласкает своими горячими и влажными губами его. Зубы Джисона цепляются за нежную израненную кожу, что делает их поцелуй совсем не похожим на тот, что они делили на двоих прошлым вечером. Целовать Джисона очень приятно. Дорога от ювелирного до отеля была чуть ли не самым сложным испытанием в жизни Чонина, пока Джисон невозмутимо шагал рядом, скача с темы на тему, потому что теперь они могли позволить себе поговорить о чём угодно. После своего небольшого признания, Ян больше не отказывал себе в удовольствии изредка поглядывать на обтянутый торс старшего, получая слабые удары по руке, когда тот замечал, что его взгляд опускался ниже глаз. Это забавляло. Но также заставляло ощущать неминуемый прилив возбуждения. Чонин был взволнован, думая о том, смог бы он действительно прикоснуться к этому прекрасному телу или нет? Он не знал точно, потому что Джисон не ответил ему, когда он сказал, что хочет поцеловать его. Однако именно Хан оказался тем, кто нетерпеливо вцепился в Чонина прямо посреди пустого коридора второго этажа. — Подожди, — оторвавшись, шипит Чонин. Ему не хочется этого делать, но он уже минуту не может нащупать панель, слишком сбитый с толку происходящим. — Дай мне… Джисон виснет на его шее, уткнувшись носом в горячую кожу и втянув её запах. У Чонина дрожат колени от ощущения его прерывистого дыхания на своей коже в таком чувствительном месте. Его немного мутит, но это чувство оказывается приятным, поэтому он слабо улыбается, когда замок пищит, и дверь приоткрывается, чтобы впустить их внутрь. Это так волнующе, что всё в животе переворачивается вверх дном, когда Джисон оставляет отнюдь не целомудренный поцелуй под его челюстью. Чонин пинает дверь ногой, когда беспорядочное месиво из них двоих вваливается в номер младшего, заставляя её снова захлопнуться и теперь точно оставить их двоих наедине. Они задыхаются, оба явно находясь в предвкушении от того, чем они занимаются. — Блять, — выдыхает Джисон, когда оказывается прижат к стене высоким стройным телом младшего. Они снова целуются. Чонину хочется плакать от того, насколько мягкие и влажные губы Джисона, хватающегося за его шею. Он никогда особо не любил целоваться и часто избегал этого, предпочитая просто секс, без нежностей вроде поцелуев в губы, но Джисона хотелось целовать. Всего, с головы до ног. Казалось, это желание невозможно было контролировать. То, как его тело отзывалось на каждое движение губ и рук, сжимающих под собой его талию, не было сравнимо ни с чем, что когда-либо переживал младший. — Можно мне… — пытается спросить Чонин, когда Хан снова затыкает его, начиная вылизывать его рот своим языком. Температура воздуха резко подскакивает, когда Джисон всасывает его нижнюю губу, слегка оттягивая, а затем проводит по ней своим горячим шершавым языком. Он убирает руки Чонина со своей спины и перемещает их себе на грудь, слегка надавливая на нетерпеливые узловатые пальцы, разрешая Чонину прикоснуться к тому, что сводило его с ума последние несколько часов. Младший не может сдержать тихого стона, когда его ладони касаются твёрдых мышц, так приятно давящих на его ладони, пока два тела нетерпеливо прижимаются друг к другу. Джисон тихо скулит ему в губы, когда Чонин проводит подушечками больших пальцев по его уже возбуждённым соскам поверх ткани, его пальцы зарываются в волосы Яна, взлохмачивая и слегка оттягивая их до покалывания на коже. Звуки влажных, горячих поцелуев заполняют всё пространство комнаты, когда Чонин начинает углублять каждый из них, сильнее наклоняя голову и позволяя им быть ещё ближе друг к другу. Язык Джисона шершавый и влажный от количества слюны, Чонин не может удержать себя от того, чтобы немного пососать его, царапнув зубами и вырвав из горла старшего тихое хныканье. Его густые ресницы трепещут, губы поддаются ласкам и дарят их в ответ. Когда воздуха в лёгких больше не остаётся, Джисон отрывается. Он выглядит так мило по мнению загнанного сердца Чонина. Его щёки выглядят красными, губы опухли от интенсивности поцелуев и покрылись густой блестящей слюной, делающей их ещё более соблазнительными. То, как подрагивают его веки, то, как его брови приподнимаются, образуя складочку в пространстве между собой, то, как его тёмные волосы торчат в разные стороны, заставляет Чонина таять прямо в сильных руках Хана. Он готов поспорить, что выглядит не лучше в этот момент. Он ощущает слабость в коленях все те секунды, что они просто смотрят друг на друга, переводя дыхание. Джисон такой красивый. — Ты в порядке? — спрашивает он, проводя руками от живота старшего до его напряжённых плеч. Джисон прикрывает глаза и сильнее сжимает в пальцах осветлённые волосы. Его голова откидывается назад, несильно ударяясь о стену. — Блять, да, я в порядке, — выдыхает он. Нежная ленивая улыбка растягивается на его губах. — Это просто… — Ага, я знаю, — тихо посмеивается Чонин, пытаясь перевести дыхание. Он наклоняется, чтобы мазнуть губами по открывшейся ему шее Джисона. Кожа мягкая, бархатистая, слегка солоноватая и липкая от пота, и Чонину трудно игнорировать желание оставить на ней несколько темнеющих отметин. Должно быть, они выглядели бы просто восхитительно на этом золотисто-медовом полотне. У Чонина завязывается тугой узел в животе от этой мысли, но он просто аккуратно целует шею, медленно подбираясь обратно к губам Джисона, который вздрагивает от каждого прикосновения, сжимая руки на шее младшего. Такой хорошенький. Чонин снова целует, но менее напористо, тягуче, обвивая руками крепкую спину старшего и заставляя прижаться ещё ближе к себе. Крепкие груди прижимаются друг к другу, исключая любое свободное пространство. Джисон тихо мычит через нос, скользит пальцами к его лицу, небрежно убирая волосы со лба и оглаживая выступающие скулы кончиками больших пальцев. Чонину хочется просто прижаться щеками к его ладоням, ластиться, как кот, чтобы это никогда не прекращалось. Чтобы Джисон не прекращался. Стук в дверь звучит громче будильника по утрам, заставляя Джисона разочарованно простонать и оторваться с тихим причмокиванием от сладких опухших губ. Слишком много слюны. — Не открывай, — притворно хнычет он, крепче обнимая Чонина, не отпуская от себя. — Вдруг это важно? — спрашивает Чонин, забавляясь с его реакции и игриво склоняя голову. Он чувствует себя так хорошо, как никогда раньше. И ведь они просто целовались. — Нет. — Джисон. — Это сто процентов Сынмин за кольцами припёрся, — вздыхает Хан, звуча раздражённо, его пальцы продолжают исследовать лоб и скулы младшего. — Тогда мы должны отдать их, — жмёт плечами Чонин. — Я просто проверю, ладно? Джисон дует губы совсем как обиженный ребёнок, но убирает руки. Не способный сдержаться при виде раскрасневшегося Джисона, Чонин подаётся вперёд в последний раз и коротко целует его, после чего отпускает и подходит к двери, делая всего два шага влево. Он прикладывает карточку, дожидаясь писка, а затем открывает дверь, за которой встречается взглядом с Чанбином. — Я убью тебя, — монотонно говорит старший и делает шаг вперёд, чтобы войти. Чонин останавливает его, преграждая дорогу. Чанбин снова отступает, поджимая губы и прищуриваясь. Его заинтересованный взгляд осматривает лицо Чонина, который в своём нынешнем состоянии мог бы сойти за атлета на раз-два. Учащённое дыхание, красные лицо и шея, растрёпанные во все стороны волосы, мятая футболка. Не лучший видок, это уж точно. — Ты чего тут делаешь? Решил позаниматься? — недоумённо выгибает правую бровь Чанбин, и его взгляд задерживается на губах Чонина: красных, опухших, мокрых и подрагивающих от напряжения. — Вроде того, — выдыхает Ян, сжимая пальцы на дверном косяке и боковым зрением наблюдая за Джисоном. — Блять, дай мне войти и отчитать тебя, — ругается Чанбин, слабо пихая Чонина в грудь, из-за чего он всё-таки теряет возможность удержать гостя вне комнаты. — Просто наглость! Не могу поверить, что ты вчера признался, что у тебя сильнейшие панические атаки, а потом просто пропал. Ни на обеде его нет, ни в номере, ни на звонки не отвечает! Что мне было думать?! — вскипает Со, самовольно проходя в номер, но так и продолжая смотреть в сторону окна. Джисон с Чонином стоят позади него так, что он не может их видеть. — Мы с Хёнджином там все извелись, что б меня, а что в итоге? Звоним этому грёбаному Джисону, а ты, оказывается, у него. Отдыхаешь, — язвительно тянет Чанбин. Чонин смотрит на Хана, думая, стоит ли попытаться намекнуть ему на то, чтобы он тихо скрылся в ванной. Тот стоит, замерев на месте с распахнутыми глазами и не дышит. Но как раз в тот момент, когда Чонин собирается шикнуть на Джисона и велеть ему спрятаться, Чанбин кричит: — Чего молчишь? Сказать нечего? Идиота ты ку- Он резко оборачивается и замолкает, застывая на месте точно так же, как застыли Джисон и Чонин. Чанбин медленно моргает, переводя взгляд с одного на другого. Все трое кидают напряжённые и недоумевающие взгляды друг на друга на протяжении долгой и тихой минуты, пока Чанбин не вздыхает, открывая рот и поднимая указательный палец правой руки вверх. Слова из его рта вылетают с опозданием. — Джисон, — просто говорит он, и его рот снова закрывается, пока брови ползут вверх. Он мотает головой, будто пытается сосредоточиться. Чонин смотрит на резко побледневшего Джисона, который совершенно не похож на человека, которого Чонин несколько минут назад оставил стоять у стены. Тишина кажется слишком плотной, давящей, когда Чонин думает, сможет ли Чанбин сложить два и два в своей голове достаточно быстро, чтобы младшему не пришлось оправдываться. Это было бы лучшим вариантом. — Вы что, тут, нахрен, трахаетесь? — громким шёпотом произносит Чанбин. Слишком серьёзное предположение, учитывая, что и Чонин, и Джисон полностью одеты. — Нет. Боже… — вздыхает Чонин, запуская руку во взлохмаченные волосы и слегка приглаживая их. — Мы, блин, в одежде, Чанбин, умоляю тебя! Со щурится, с подозрениям осматривая сначала одного, затем второго. Его накаченные руки, обтянутые чёрной футболкой складываются на груди. Чонин готов поспорить, что тот чувствует себя властным в этой ситуации. Пожалуй, это было вполне себе похоже на правду. Джисон же выглядит как напуганный котёнок, которого поймали на том, что он украл кусок мяса со стола. — Вы сосались, — делает вывод Чанбин, сначала самодовольно ухмыляясь, а затем в отвращении морща нос. — Мы целовались, — каким-то образом выдавливает из себя Джисон, и Чонин не может на него злиться в этот момент. — Ладно. — Вздох звучит смиренно и тяжело, но он не хмурится. — Я переживу это. — Ой, заткнись, — кидает Чонин, потирая собственные плечи, чтобы чем-то занять руки. — Мне жаль, что ты волновался за меня. — Это дерьмовый ответ, — решает Чанбин, отрывая ноги от пола и направляясь к незаправленной кровати, чтобы тут же плюхнуться на неё своей задницей. — Да, дерьмовый, но… — он вздыхает, — давай отправим Джисона проветриться к себе в номер и поговорим наедине? Идёт? — Жду с нетерпением, — притворно сладко улыбается Чанбин, облокачиваясь на свои руки позади себя. — Кстати, мы, вроде как, ещё не пересекались лично, — обращается он к Джисону, который, к счастью, уже не выглядит таким напряжённым и бледным. — Приятно познакомиться, Джисон. Я Чанбин. — А, — резко выпрямляется Хан, нервно дёргая плечом. — Да, Чанбин, взаимно. Я Джисон, но ты уже и так знаешь. — Сони, — зовёт Джисона Чонин, неосознанно употребляя эту форму имени. Тот переводит на него свои широко распахнутые, сияющие невинностью глаза, его ресницы трепещут. — Ты не против? — О, да, конечно, — вскидывая руки вверх, соглашается он. — Я, эм… — он медленно движется к двери вдоль стены, — буду у себя, если что, — Джисон замирает, оказываясь вплотную к Чонину, затем наклоняется и неожиданно чмокает его в губы, после чего мгновенно исчезает, оставляя опешившего Чонина чувствовать слабое покалывание на губах, а Чанбина удивлённо пялиться на него. — Сони? — через какое-то время насмешливо спрашивает Чанбин. Чонин стонет, пряча пылающие щёки в своих ладонях. Это было так смущающе! — Лучше просто обматери меня, как и хотел, — умоляюще просит он, присаживаясь на корточки и утыкаясь лицом в собственные колени. — О! Это ещё успеется, будь уверен, — смеётся Чанбин, шлёпая себя по бедру. — Сначала я хочу знать, что ещё за Сони.

16:30, за день до

— Ты не сможешь молчать вечно, — говорит Чанбин, сидя напротив Чонина за столом и подперев щёку кулаком. Они до сих пор в номере младшего, куда он заказал себе лапшу с ломтиками говядины не только потому, что был голоден, но и потому, что это откладывало разговор с явно заинтересованным Чанбином. К величайшему сожалению, старший слишком быстро раскусил его, и отступать уж точно не собирался. Чонин не знал, когда он в последний раз так смущался в присутствии друга. Но он и не делился никогда с Чанбином чем-то подобным, поэтому этого следовало ожидать. Отставив в сторону пустую чашку из-под супа, Чонин вытирает уголки губ салфеткой и смотрит на Чанбина. Тот выглядит на удивление спокойным, даже немного сонным, но странный блеск в глазах выдаёт его интерес и жажду обсудить то, что он увидел, а точнее додумал ранее. Чонин вздыхает. Не то чтобы ему не хотелось это обсуждать, просто… тот факт, что он целовался с Джисоном два грёбаных раза, да ещё и спал в его кровати прошлой ночью, однозначно очень смущает. — Ну, что ты хочешь, чтобы я сказал? — жмёт он плечами, откидывая голову назад. — Вчера у меня снова была, эм… паническая атака, — начинает Чонин, не уверенный в том, что Чанбин это воспримет так же спокойно, как он сам. — Я не спустился на обед, так что Джисон поднялся в мой номер, чтобы проверить, и нашёл меня в душе лежащим на полу голым под ледяной водой. — Срань господня, — хмурится Чанбин. Поза его слишком резко превращается из расслабленной в напряжённую. — Ты в порядке? — Нихрена. Нет, — закрывает глаза рукой Чонин. — В моей голове нет никакого порядка. — Очевидно, — соглашается Со, придвигаясь ближе и кладя Чонину руку на плечо в ободряющем жесте. — Почему ты не позвонил мне? — Это… чаще всего, когда это происходит, у меня будто верёвку на шее затягивают, — морщится от воспоминаний Чонин и сжимает пальцами свои собственные колени. — Я не могу думать ни о чём другом, кроме того, чтобы вздохнуть нормально. Чего уж говорить о телефоне и том, чтобы звонить кому-то. — Тебе нужно к врачу, чувак, — уверенно заявляет Чанбин. — Если всё настолько серьёзно, эта хрень запросто может тебя убить. — И что он мне скажет? — поднимает на него усталый взгляд младший. — Таблетки выпишет? — Он нервно смеётся, чувствуя ужасную сухость во рту. — Не смеши меня. — Хотя бы это, Чонин, — спокойно кивает Со, слегка расслабляясь. — Нельзя игнорировать настолько серьёзные проблемы. Тебе нужно сходить если не к врачу, то хотя бы к психологу. — Со мной всё нормально, я всё ещё жив. — Ага, жив. Пока. А что, если рядом никого не будет, чтобы вытащить тебя из ледяного душа в следующий раз? Помрёшь от заработанного воспаления лёгких или захлебнёшься прям на месте? — О, серьёзно, — вздыхает Чонин, — этого нихрена не будет. — А что, если будет? — восклицает Чанбин, устало смотря в прикрытые глаза напротив. — Послушай, я волнуюсь за тебя, мне не всё равно. И мне, блять, очень жаль, что я понял всё так поздно, правда. Я так сильно виноват перед тобой, что… просто позволь мне помочь, пожалуйста. Чонин слегка расслабляется, опуская плечи. Конечно, Чанбин ни в чём не виноват, и Чонин прекрасно понимает, что тот прав насчёт врача и насчёт того, что ему нужна помощь, но… Серьёзно, это не так просто. Он не мог заставить себя сделать это раньше и не думает, что сможет теперь. Пока что можно просто заверить Чанбина в том, что он сходит, когда вернётся в Сеул. — Ты не виноват, — говорит он. — И я знаю, что ты прав. Но это так сложно. — Я знаю, — соглашается Чанбин. — Не понимаю точно, что ты чувствуешь, но могу представить, насколько это тяжело. И я не собираюсь давить или вроде того, ладно? Просто говори со мной, не держи всё в себе, и когда будешь готов, я схожу к врачу вместе с тобой. — Хорошо, — шмыгает носом младший, чувствуя подкатывающие слёзы от проявления такой заботы по отношению к себе со стороны Чанбина. Может, следовало рассказать ему ещё давно, и тогда бы это не зашло так далеко? Вполне возможно, но думать об этом уже бессмысленно. — Спасибо. — Дурак, — беззлобно обзывается Чанбин и обнимает, укладывая подбородок на его макушку. Слёзы так и остаются непролитыми, потому что объятия Чанбина успокаивают, греют. Чонин понимает, что ему намного легче, когда кто-то наконец знает правду и поддерживает его. Ради этого хочется попробовать выкарабкаться из этой клетки. Чанбин терпеливо поглаживает его по спине, давая время и возможность успокоиться и расслабиться в больших тёплых руках. И это так комфортно для них обоих, что не хочется прекращать. Но старший всё же решает сделать это совсем скоро, причём не самым приятным образом. — Почему ты лизался с Джисоном? Чонин вздыхает, начинает ворочаться, пытаясь выбраться из объятий и избежать этого, но его держат крепко, так, чтобы он не может даже пошевелиться. — Отпусти меня. — Для этого мне нужно получить ответ, — насмехается Чанбин, сдавливая тело Чонина своими руками, отчего тот высоко вскрикивает. — Мне что, спрашивать у тебя, с кем можно целоваться, а с кем нет? — стонет он, ударяя старшего по голени пяткой. — Пусти! — Он тебе нравится? Как же раздражает! — И что? — Значит, да? — удивлённо тянет Чанбин, слегка ослабляя хватку. — Нет! Грудь у него классная! — брыкается Ян и щипает Чанбина за бок. — Айщ! Чонин вырывается, сразу отскакивая и принимая оборонительную позу, что заставляет Чанбина рассмеяться. — Ты собираешься просто переспать с ним или- — Ничего я не собираюсь, хён, — прерывает его младший, хмурясь и очень желая выпроводить друга обратно за дверь, чтобы не докапывался. — Ладно, господи, — всё ещё смеётся старший, явно забавляясь с такой реакции. — Уже и спросить нельзя. — Нельзя. — Его грудь не лучше моей. — Чанбин резко выпрямляется и демонстративно выпячивает грудь вперёд. — Фу, блять! Избавь меня от этого! — Чонин закрывает ладонью глаза, как ребёнок, который увидел, как целуются родители, и издаёт притворный звук отвращения. — Твои сиськи меня не интересуют. — Сиськи? — возмущённо вопит Со. — Только женскую грудь можно называть сиськами. — Ты что, сексист? Мужская грудь, так же как и женская может зваться сиськами! — Чего?! Сам сексист! — Чанбин хватает подушку с кровати и кидает её прямо младшему в лицо. — И хватит уже говорить это слово. — Его грудь мне нравится больше!— настаивает Чонин, поднимая с пола подушку и запуская её обратно в Чанбина, которому легко удаётся увернуться. — Ой, да больно надо, — показывает язык Чанбин. — У меня уже есть прекрасная девушка, которой очень нравится моя грудь. — Фу. Фу! Сгинь! — почти пищит Чонин, подпрыгивая и жмурясь. — Я больше не хочу говорить про твою грудь! — Тогда перестань отрицать, что тебе нравится Джисон! — парирует старший, самодовольно ухмыляясь. Чонин пыхтит от негодования, сжимая руки в кулаки, и выпаливает: — Мне просто нравится проводить с ним время, ясно? Чанбин пристально смотрит, ждёт. — И он хорошо целуется, — добавляет Чонин, краснея. — Но я не собираюсь с ним спать. — Ладно, — сдаётся Чанбин. — Не собираешься. — Его голос пропитан насмешкой, которая только сильнее раздражает. — Да, не собираюсь. — Я понял, — согласно кивает Чанбин. Минуту они молчат, просто стоя в нескольких метрах друг от друга и не отводя глаз. Чанбин молчит. Чонин молчит вместе с ним. Вокруг тишина, которую в итоге прерывает лишь короткое: — Блять, — вздыхает Чонин и садится на кровать. — Блять. — Собираешься, — довольно тянет Чанбин, за что получает подушкой по голове. — Эй, я прав! За что ты меня избиваешь? — Свали, Чанбин. — Расскажешь потом, я хочу хотя бы раз послушать о твоём сексе в подробностях, — тычет в его сторону Со, подходя к двери и хватаясь за ручку. — Во-первых, это мерзко, — морщится младший, — а во-вторых, ты последний, с кем я стану это обсуждать. — Ты мне расскажешь. Чонин улыбается так широко и ядовито, что его глаза превращаются в две милейшие щёлочки. — Некому будет рассказывать, если ты сдохнешь от моей руки прямо сейчас, — говорит он, поднимая правую руку с двумя выставленными вперёд пальцами, имитирующими пистолет. — Я могу раздавить твой череп одними руками, — хвастается Чанбин, демонстрируя мышцы. — Так что не угрожай мне. Чонин стонет. — Проваливай уже. Бесишь. — Я буду ждать, — салютует ему Чанбин, ни на секунду не переставая лыбиться. Ну что за идиот, честное слово. — Ага. Жди своей скорой смерти, — стреляет в него гневным взглядом Чонин и валится звёздочкой на кровать. — Ты такой ужасный. Это разбивает мне сердце. Летящая в сторону противно хихикающего Чанбина вторая подушка врезается в дверь, которая очень вовремя захлопывается за спиной старшего. Чонин лежит на пустой кровати, на которой ни подушек, ни одеяла, и думает лишь о том, что ни черта не понимает в своих собственных чувствах и что в ближайшее время ему нужно отдать кольца, прожигающие его карман. Вторую проблему решить куда проще и быстрее, поэтому он довольно скоро поднимается с мягкого матраца и выходит из своего номера. Отдаст кольца, и уже потом будет думать о своих дурацких и совсем непонятных чувствах. И о Джисоне. Хотя не думать о Хан Джисоне хотя бы несколько минут невозможно. Да и не сказать, что Чонин сильно против.