Солнце в плену тёмных туч

18:00, за день до

Чонин стучит костяшками по дереву и слегка отступает назад, ожидая, пока дверь откроется. Это происходит достаточно быстро, и перед ним предстаёт уставшая мордашка Хёнджина, одетого только в шорты и тапочки. Старший выглядит уставшим и измотанным, и по нему совсем никак нельзя сказать, что завтра будет один из самых важных дней в его жизни, которого он так ждал. Его лицо вытягивается в удивлении, губы чуть приоткрываются, пока он смотрит перед собой, тупо моргая, после чего вздыхает и делает шаг вперёд, чтобы утянуть Чонина в свои объятия. — Я так волновался, — говорит он, прижимая опешившего от такого поведения Чонина к себе. — Ты в порядке, Йени? — Ага, — кивает Чонин, слегка похлопывая Хёнджина по голой спине. Он думает о том, что должен был бы отбросить коньки от такого, но… Чонин не чувствует ничего, кроме удивления от того, что Хёнджин действительно волновался за него. Это приводит его в откровенное замешательство, которое так и не успевает захватить его мысли полностью, так как Хёнджин отстраняется, держа свои ладони на плечах младшего. — Точно? Ты говорил, что в последние дни тебе нездоровилось, но я не придал этому значения, — виновато говорит Хван, кусая щёку. — Если всё- — Всё хорошо, — перебивает Чонин. — Правда. Думаю, это из-за моей нелюбви находиться в неизвестных мне местах. Это часто происходит, когда я в командировках или типа того. — Да? — уточняюще спрашивает старший, на что получает утвердительный кивок. — Ладно. Хорошо, я рад, что ты в порядке. — Эм, да, я тоже, — ободряюще улыбается младший. — О, кстати, я хотел извиниться. — За что? — не понимает Ян, хмуря брови. — То, что я сказал о Джисоне… я не знал, что он тебе нравится, — говорит Хёнджин, звуча действительно удивлённо. — Я даже… если честно, я даже не знал, что тебе могут нравиться парни. — Нравится? С чего ты это взял? — ошарашено смотрит на него Чонин. — Разве нет? — Хёнджин кажется действительно удивлённым, когда отходит в сторону, чтобы Чонин мог войти в номер. — Ты завтракал с ним и ночевал у него. — Да, но… мне просто нравится с ним общаться. И целоваться, — думает он и надеется на то, что краснеет только внутри, а не снаружи. — Он хороший, — говорит он, присаживаясь в кресло, на которое кивает Хёнджин. — А вчера… мне нужно было предупредить тебя, что мне нездоровилось. Прости. — Всё в порядке, — качает головой Хван и мягко улыбается. — Главное, что с тобой всё хорошо. — Ага. Всего на мгновение, но между ними повисает неловкая тишина, которую Чонин бы и рад нарушить, да только вот, как это сделать, совсем не знает. Хёнджин, забравшийся на двуспальную кровать и усевшийся по-турецки, оказывается не так безнадёжен в этом вопросе, поэтому спрашивает: — Значит, тебе не нравятся парни? Да он издевается. — Иногда, — неловко поджав губы, отвечает Чонин. Бархатная коробочка, лежащая в кармане его джинсов, обжигает кожу даже через ткань, напоминая ему о том, что совсем не иногда. — Оу. Я не знал, — тихо говорит Хёнджин, потирая заднюю сторону шеи и глядя куда угодно, только не в глаза младшему. — Мне жаль. — Жаль, что я не только по девочкам, как ты думал? — не сдерживает смешка Чонин. — Нет, — тяжело сглатывает старший. — Мне жаль, что мы дружим уже пятнадцать лет, а я даже не знал об этом. Я ужасный друг. — Но я ведь сам никогда не рассказывал, — просто жмёт плечами Ян, откидываясь на спинку кресла и слегка расслабляясь. — Так что это только мой косяк. Хёнджин поднимает взгляд и только устало улыбается, ясно давая понять, что он так не думает. От этого совсем не легче. Он и так весь на нервах, а Чонин тут вдруг приходит и говорит, что бисексуал, хотя и сам в этом не уверен. Спать с девушками ему и нравилось, и не нравилось, как и с парнями. Потому что он никогда ничего к ним не испытывал, кроме желания заняться с кем-то сексом. Можно сказать, что он до сих пор сам не знал, кто ему нравится. Как он и говорил Джисону днём ранее. Грузить Хёнджина не хочется, поэтому младший решает соскочить с темы, которую они могут и потом обсудить, и достаёт из кармана бархатную коробочку. Он поднимает её перед собой, чтобы привлечь внимание Хвана, и это ему удаётся. Трудно сказать, что ощущает Чонин, когда видит, как загораются глаза его лучшего друга, когда он смотрит на кольца. Кольца, которые уже завтра станут символом их с Сынмином любви и которые будут красоваться на их безымянных пальцах до тех пор, пока… до каких именно, будет известно уже позже. Хёнджин тепло улыбается, сияет весь так, словно не выглядел как мертвец секундой ранее, и ждёт, когда Чонин протянет ему руку. — Я пришёл, чтобы отдать их. — Спасибо, — кивает Хёнджин, забирая коробочку и открывая её, чтобы несколько секунд полюбоваться на два аккуратных широких кольца из белого золота с гравировкой на внутренней стороне каждого. — Не верится, что это случится уже завтра. — Волнуешься? — спрашивает Чонин, наклоняясь вперёд, чтобы быть ближе. Вопрос глупый до безумия, потому что только самый безэмоциональный камень не будет волноваться перед собственной свадьбой. Чонин, чего уж греха таить, и сам вдруг почувствовал странное волнение, когда подумал о том, что завтра увидит Хёнджина с Сынмином под руку у алтаря. Однако паники за этими мыслями не последовало, что было ещё более странно. — Конечно, — нервно усмехается Хёнджин, закрывая коробочку и отставляя её на тумбочку. — Завтра я выхожу замуж и это… всё ещё кажется чем-то не совсем реальным. И мне всё ещё немного страшно, и волнительно, и я очень боюсь всё испортить. Или что кто-то другой что-то испортит. А мне хочется, чтобы всё прошло идеально для всех и для Сынминни, и для родителей… — Эй, — зовёт Чонин, чувствуя внезапную необходимость сказать что-то ободряющее, и Хёнджин, резко останавливаясь, поднимает на него горящий предвкушением и волнением одновременно взгляд. Чонин берёт его подрагивающие ладони в свои и слегка сжимает. — Ты волнуешься, и это нормально, учитывая, что завтра ваши отношения станут законными, у вас будет своя собственная семья, своя жизнь. Мне самому не верится, так что даже представить не могу, что ощущаешь ты, но… Ты любишь его, и он тебя тоже любит, я уверен, так что всё уже хорошо. Это самое главное, Хенджин, поверь. И даже если завтра во время чьей-то речи перестанет работать микрофон, официанты вынесут горячее позже на несколько минут или кто-нибудь устроит драку, ваша любовь не исчезнет. Вы всё ещё будете друг у друга, ваши близкие будут рядом, чтобы помочь, и я тоже буду. Всё ведь уже так замечательно, я прав? Сказать это оказывается на удивление легко, и Чонин ощущает, что его губы растянуты в улыбке, хотя в глазах и застывают непролитые слёзы. Он чувствует себя хорошо, говоря это своему лучшему другу, в которого был влюблён столько мучительно долгих лет. И от этого хоть немного, но легче. Со стороны Хёнджина неожиданно слышится тихий всхлип, и Чонин с ужасом замечает, что тот плачет, а его лицо искривлено в гримасе. — П-прости, я не думал, что всё- — Ты самый лучший, Йени, — срываясь на рыдания, перебивает его Хван и притягивает к себе на кровать, чтобы тут же заключить в крепкие объятия. — Д-даже не представляешь, насколько с-сильно ты мне дорог. Слёзы тонут в футболке Чонина в области плеча, куда Хёнджин утыкается носом, когда они оказываются достаточно близко для этого. Он плачет, сжимая ткань в своих длинных пальцах, и Чонин может только мягко улыбнуться и обнять в ответ, позволив эмоциям старшего выйти наружу. Внутри тепло, а ладони легко гладят горячую кожу на голой спине Хёнджина, успокаивая. — Всё в порядке, ты мне тоже очень дорог, Джинни. Требуется какое-то время на то, чтобы Хёнджин успокоился. Хотя «успокоился» — понятие относительное, потому что слёзы всё ещё текут по его лицу, заставляя его блестеть, а губы растянуты в широкой улыбке, когда он отстраняется. Чонин абсолютно уверен, что почти счастлив, потому что Хёнджин счастлив тоже. Почти. Потому что последние десять лет не стёрлись из памяти, но явно спрятались в дальнем углу. Хотя бы на какое-то время. — Детка, ты здесь? — слышится за их спинами мелодичный голос Сынмина, и они оба оборачиваются. Он выглядит… забавно. Хотя бы потому, что в руках у него огромная, обклеенная какими-то марками и листами бумаги с подписями белая коробка, которая полностью закрывает ему обзор на комнату. Попытки закрыть дверь ногой оказываются ещё более смешными, и Хёнджин прыскает от смеха. — Я здесь, Сынминни. Сынмин мычит что-то себе под нос и еле-еле опускает коробку на пол прямо рядом со столом, тут же тяжело вздыхая и упирая руки в боки. Он всё ещё не видит младшего, потому что стоит к ним спиной. Чонин улыбается, когда Хёнджин снова находит его ладони и слегка сжимает в своих, проходясь большими пальцами по сбитым об стену в душе костяшкам. — Что это? — спрашивает Хёнджин. — Моя тётка прислала подарок на свадьбу, — качает головой Ким. — И как мы его домой повезём, нас в самолёт с ним ни за что не пустят! — восклицает он и оборачивается, тут же открывая рот, чтобы заговорить снова, но застывает, замечая гостя в их номере. — Привет, — кивает Чонин, не находя, что ещё можно сказать. — О, — тихо выдыхает Сынмин и тут же отмирает. — Объявился. Ты в порядке? — В полном, — отвечает Чонин, зевая. Время только близится к ужину, а он уже так сильно измотан. — Рад слышать, — натянуто улыбается Сынмин, но скорее не потому что ему нет до этого дела, а просто потому что устал. Он наконец смотрит на Хёнджина, и его лицо сразу смягчается, несмотря на то, что имеет отчётливые признаки волнения. Чонин не отпускает руки друга даже тогда, когда Сынмин подходит к ним и нежно целует Хвана в макушку, поглаживая по волосам. — Что случилось, малыш? — спрашивает он самым мягким голосом на свете. — Тебя что-то расстроило? Чонин абсолютно точно никогда не сможет ненавидеть жениха своего лучшего друга. Никогда. — Нет, — хихикает Хёнджин, самовольно отпуская руки младшего и обвивая свои вокруг талии Сынмина, стоящего впритык к нему. — Йени наговорил мне всяких милостей, чтобы я меньше переживал, и я… на самом деле чувствую себя чуть-чуть лучше после этого. — О, Джинни, — дует губы Сынмин, продолжая поглаживать старшего по голове. Он никогда не делает этого на людях, поэтому глаза Чонина слегка расширяются от подобной сцены, впервые представшей перед его глазами. — Ты такой милый и трогательный. — Вы мерзкие, — кривится Чонин, морща нос, и отползает подальше, что вызывает смех у двух других. — Влюблённые и мерзкие. — Ты заставил Джинни плакать, так что я бы на твоём месте не кидался подобными фразочками. — Ладно, тогда пойду кинусь из окна, — вскакивая с кровати и направляясь к двери, отшучивается Ян. — Мы на втором этаже, умник, — вздыхает Сынмин. — В таком случае океан — неплохой вариант, чтобы утопиться, — жмёт плечами Чонин. — Но, к сожалению, мне ещё нужно закончить речь, так что оставляю вас плакать вдвоём. — Ты милый! — громко произносит Хёнджин, заглушаемый футболкой Кима, в которую всё ещё тычется носом. — Я люблю тебя. Приехали. Он сказал это. Хёнджин, блять, сказал это! Он обнимает человека, который уже завтра на законных основаниях будет считаться его мужем, и говорит это Чонину. Блять! Младший едва сдерживает дрожь в руках, после брошенной без каких-либо намерений задеть ещё глубже фразу. Но задевает. Намного сильнее, чем хотелось бы. Дверная ручка начинает дрожать вместе с обхватившими её длинными пальцами. — При живом-то муже! Как не стыдно? — напоминает тот самый муж, легонько шлёпая Хвана по плечу. — Меня тошнит от вас обоих, — наспех кидает Чонин и сбегает из номера прежде, чем успевает расплакаться и схватить новую паническую атаку прямо здесь. Впрочем, от этого есть только одно известное лекарство, и уже через минуту глубоких вздохов и попыток не поддаться эмоциям в почти пустом коридоре, он направляется на поиски своего единственного спасения.

19:58, за день до

Они целовались. Много и долго. Что ж, Джисон может пережить это. Хотя то, что их поймали с поличным, пережить сложнее. Он и не думал никогда, что будет смущаться чего-то подобного. Обычно его нельзя было заставить краснеть даже тогда, когда кто-то посторонний видел чей-то член в его заднице прямо во время секса. Такое несколько раз случалось в клубах, или когда он оставался у своего любовника на ночь, а у того был сосед, родившийся в лифте и не знающий о понятии личного пространства. Ему нравилась своя задница, а значит, другим тоже должна была. Вот и весь закон. И совершенно не понятно, какого хрена даже не сам поцелуй, а простой факт его наличия, когда Чанбин озвучил его вслух, заставил каждую клеточку в теле Джисона парализованно застыть, а кровь отлить ото всех частей тела, в том числе и от лица. Удивительно и всё ещё не совсем понятно. А то, что он ещё и чмокнул младшего перед уходом, пока Чанбин смотрел на это, окончательно добивало. Нет, серьёзно, что это вообще было?! Джисон много думал об этом. Вероятно, всё то время, что он находился в своей комнате, затем в душе, а затем и здесь, в одной из беседок находящегося за отелем сада. Его мысли были буквально поглощены этим последние несколько часов. Он не помнил, чтобы с ним случалось что-то подобное даже тогда, когда он впервые с кем-то поцеловался. Ну, это уже не так важно. Куда важнее то, к чему он пришёл в итоге. К чему? К тому, что губы у Чонина просто охуительно мягкие и приятные. Их прикосновения на губах и шее самого Джисона чувствовались до сих пор. Это было приятно. И странно. Но больше всё же приятно. Ему хотелось ощутить их на себе снова. Хотелось снова оказаться рядом с Чонином, но не потому что ему нужно было что-то такое снова, а потому что нужно было с Чонином. Даже просто поговорить было бы круто. Джисон действительно хотел этого. Сегодня, завтра, через месяц — всегда. Но сейчас особенно сильно. Однако Джисон не ожидает, что Чонин сам объявится так скоро и найдёт его в саду, ленивым шагом направляясь к нему в дальнюю беседку. Тут почти нет людей, в отличие от заднего двора, где некоторые гости занимаются всякими разными вещами, которые предлагает им отель. Здесь тихо, солнце всё ещё греет, но не так сильно, как днём, а глупые мошки и комары уже начинают вылезать из своих укрытий и присасываться к слишком аппетитной для них коже Джисона на открытых плечах и коленках. Кожа на этих местах уже красная от хлопков и слегка зудит, когда Чонин молча подходит и падает на скамейку рядом с Джисоном. Старший захлопывает ноутбук, не давая увидеть, чем он в нём занимался, и поворачивает голову на Чонина. — Порно смотришь? — насмехается над ним Чонин, но его голос звучит устало и как-то напряжённо. — Ха-ха, — едва не закатывает глаза Джисон, но всё равно слегка улыбается. — Я рад, что Чанбин не убил тебя. — Да, но сейчас я думаю, что предпочёл бы смерть расспросам, — шутит он, смотря куда-то в сторону и нервно перебирая собственные пальцы. — Он действительно допрашивал меня. Джисон дураком хоть и казался, но никогда на деле не был, поэтому понять, о чём именно допрашивали младшего, было совсем не трудно. — Наверное, мне не стоило… делать это при нём. Да? Прости. — Нет. — Чонин поворачивает на него голову, встречаясь с ним слегка потерянным взглядом. — Это было мило. Я не против. — Ладно, — просто кивает Хан, опуская взгляд на свои руки, лежащие на коленях. Он не знал, о чём им стоило поговорить, поэтому выбрал наиболее подходящий по его мнению вариант — не говорить совсем. К счастью или нет, Чонин его решения не разделял. — Что делаешь? — спрашивает Чонин, кивая на ноутбук. Джисон трёт затылок, ероша свои тёмные волосы, и устало вздыхает. — Работаю, — говорит он. — Или типа того. — Ты пишешь? — удивляется младший и не успевает подавить зевок, за которым прячет всё ещё подрагивающую нижнюю губу. — Ну, можно и так сказать, — жмёт плечами Хан. Ему всё ещё неловко обсуждать свою работу с кем-то, кто не является Крисом — его менеджером. Чонин понятливо кивает и… кладёт голову ему на плечо. Окей, теперь Джисон ощущает себя полностью потерянным. Они сидят так какое-то время, не издавая ни звука и слушая только стрекотание цикад, доносящееся из кустов, и отдалённые крики чаек. Джисон всеми силами пытается справиться с ускорившимся сердцебиением, но выходит крайне ужасно, поэтому приходится начать ковырять дырку на своих джинсах, чтобы отвлечься хоть на что-то. Это действительно странно. Что между ними двумя вообще происходит? Они определённо считают друг друга привлекательными, им комфортно находиться в компании друг друга, но что это? Джисон не знает. И он прекрасно помнит, что Чонин не давал ему никаких надежд и обещаний, сказал не строить собственных ожиданий, потому что не сможет их оправдать. И это абсолютно нормально и адекватно, учитывая ситуацию, в которой он находится. Но что, если… если всё не так безнадёжно? Если Чонину всё же удастся сбежать из этой клетки, освободиться, научиться доверять и любить кого-то другого? Глупо. Джисон знает это. Но голова Чонина лежит на его плече, и никто из них двоих, кажется, не спешит разрывать этот контакт. — Расскажи что-нибудь о себе, — внезапно разрезает тишину между ними голос Яна, который уже и глаза прикрыть успевает. Его дыхание глубокое и почти спокойное. — Что именно? — уточняет Джисон, позволяя своей щеке прижаться к макушке Чонина, на что тот никак не реагирует. Это хорошо. — Что-нибудь. Я не знаю о тебе ничего, кроме имени, возраста, того, что ты писатель и жил с Сынмином, когда вы учились в университете, — медлительно перечисляет Чонин в ответ, звуча сонно и устало. Джисон слегка улыбается. — Ещё ты знаешь, что я гей и у меня есть собака. — Разумеется, — вздыхает младший, издавая смешок, из-за чего плечо Хана слегка вибрирует. — Но этого мало. — Ладно. Как насчёт того, что европейская кухня нравится мне больше корейской, и того, что я люблю оперу? — начинает Джисон, расслабляясь в окружающем их необъяснимом спокойствии. — Ты? Любишь оперу? — хихикает Чонин, заставляя и Хана улыбнуться. — Очень люблю, — кивает Джисон. — Мой старший брат — оперный певец, но он до сих пор живёт в Малайзии. Мы с моей семьёй переехали туда, когда я был ещё маленьким, — продолжает он. — Я… скучаю по нему, поэтому люблю иногда наведаться в оперный театр. Хотя мы и созваниваемся время от времени. — Вся твоя семья живёт там? Чонин звучит слишком мило и беззаботно, когда говорит так тихо и медленно, но Джисон не может обратить на это должного внимания, потому что улавливает суть вопроса. Семья. Она у него есть. Мать, отец и два старших брата. Хотя, он уже давно думает, что семья у него когда-то была. Теперь это понятие ограничивалось лишь одним человеком. — Наверное, — в итоге отвечает он. — Я не знаю. — Вы не общаетесь? — слегка ёрзает на месте Чонин, удобнее устраивая голову на чужом плече. Его голос слегка напряжён. — Они не общаются со мной, — поправляет Джисон. — Что случилось? — Это очень банальная и скучная история, поверь, — отвечает он, не зная, стоит ли рассказывать дальше, но затем решает, что стоит. Его жизнь не является великой тайной, а с Чонином хочется говорить. Тем более родители Джисона настоящие мудаки. Пусть теперь и младший знает об этом. — Знаешь, мне нравится всё банальное и скучное, — подстёгивает Чонин, ну а кто Хан такой, чтобы и дальше тянуть резину? — Я переехал сюда, чтобы поступить в университет, потому что… просто хотел, вот и всё. До этого момента всё было нормально. Они всю жизнь любили меня, помогали мне, интересовались моими успехами в учёбе, водили меня и моих друзей в парки аттракционов и пить молочные коктейли — делали всё, что обычно делают родители и братья. А потом я поступил и тогда же осознал, что гей. Сначала мне пришлось пройти через принятие этого в себе самому, но я не чувствовал, что… знаешь, что это нормально и… по-настоящему, реально. Что это действительно значимая часть меня и моей жизни. Поэтому я решил рассказать им и познакомить со своим парнем. Говорить об этом вслух было тяжело. Он никогда не обсуждал это ни с кем, кроме брата — Джинёна — и Криса с Феликсом, которые уже много лет оставались его близкими друзьями. Но он чувствовал, что мог рассказать Чонину. Он хотел этого. Почему? Вопрос не по адресу, потому что Джисон едва ли смог бы объяснить каждое своё желание, касающееся этого светловолосого парня. Чонин слушал молча, может быть, даже дремал, но Хан всё равно продолжал свой рассказ. — Я позвонил им по видеосвязи, рассказал обо всём, а потом познакомил со своим парнем, с которым встречался тогда, и… Это было ужасно. Кажется, я никогда в жизни не слышал в свой адрес столько оскорблений и унижений, как в тот день. От людей, которых я считал своей семьёй. — Он слышит, как его собственный голос дрожит, а затем чувствует, как ладонь Чонина приятной тяжестью ложится на его колено, но ничего больше. Значит, Ян всё же слушал, а не спал. — Мне жаль, — шёпотом говорит Чонин, и Джисон сразу чувствует себя лучше от его слов. — Они конченные мудаки, раз поступили так с тобой. — Намного лучше. — Они вычеркнули меня из своей жизни. Я пытался звонить, пытался поговорить с ними, потому что всё ещё любил их, но… ничего. Я будто никогда и не был их сыном. Оба моих брата тоже отнеслись к этому с презрением, оборвали со мной все связи, как и мать с отцом, — всё продолжает Джисон, уже не в силах остановиться. — Пару лет назад Джинён — самый старший — приезжал в Сеул на гастроли, и попросил меня о встрече. Я согласился. Даже не знаю, почему. Но мы встретились, поговорили, и я простил его. Он выглядел и говорил так, будто действительно жалел о том, что сделал. Мы общаемся до сих пор, но, насколько я знаю, остальные не в курсе. — Ублюдки, — вырывается у Чонина. — Прости, если это звучит грубо, но их поступку нет никакого оправдания. — Может и есть, — просто говорит Джисон, хотя сам едва ли верит в это. — В любом случае, прошло уже много времени. Сейчас я о них даже не вспоминаю. — Это всё равно ужасно, — поднимая голову с плеча Джисона, из-за чего тот еле-еле сдерживает разочарованный вздох, говорит младший и зевает в кулак. — Ты не заслужил этого. — На сегодня с меня хватит откровений, — мягко улыбается Джисон, пристально смотря на ладонь Яна, всё ещё лежащую на его оголённом из-за дырки на джинсе колене. — Да и ты выглядишь так, будто сейчас вырубишься. Может, пойдём обратно? — О, — широко распахивает глаза Чонин. — Вообще-то я… ты не против помочь мне кое с чем? Уверен, ты в этом спец, — говорит он и лезет за чем-то в карман. — Думаешь? Я мало в чём могу считаться специалистом. Разве что в скакании на чужих членах, — не в силах сдержать поддразнивание, кивает Джисон. — А ты только начал мне нравиться, — с притворным недовольством шипит младший, пихая его в плечо. — Вот как? То есть, хочешь сказать, ты не хотел бы проверить? — говорит Хан прежде, чем успевает осознать свои же слова. Глаза Чонина, резко находящие его собственные, распахиваются настолько широко, насколько это вообще возможно с невероятно очаровательным разрезом его глаз. Джисон мгновенно перестаёт лыбиться, когда понимает, что сморозил. В таких ситуациях у крови в его организме только две конечные точки — щёки и уши. Хан тупо моргает несколько раз, после чего прижимает ладони к ушам и опускает голову в попытке спрятаться. Снова он смущается из-за таких обычных для него вещей! Кто этот Ян Чонин такой, и почему он каждый раз так действует на Джисона?! И как же это, чёрт возьми, неловко. Неловко, неловко, неловко. — Э-эм, — нервно потирая мочку уха свободной рукой, запинается Ян. — Я имел в виду речь. Мне… как шаферу мне полагается произнести речь, но я в этом не совсем хорош, так что… — О! — удивлённо вскидывает брови Джисон и ловит себя на мысли о том, что был бы не прочь вырвать самому себе язык. Да, было бы славно избавиться от этого засранца, который вечно воспроизводил всю чепуху, что прокручивалась в голове. — К-конечно. Да. Я помогу. — Ладно, — кивает Чонин, кладя на стол рядом с ноутбуком свёрнутый листок бумаги и ручку, а сам взгляд уводит в другую сторону. — Ладно, — тупо повторяет за ним Джисон, чувствуя себя глупым подростком, который вечно несёт всевозможный несуразный бред и хочет прыгать от этого дурацкого, но приятного волнения внутри каждый раз, когда младший находится рядом. Это слишком… по-детски. Совсем не так, будто им обоим скоро должно стукнуть по тридцатке. Но Джисон едва может сдержать улыбку от осознания того, как сильно ему нравится Чонин. Он не знает, но Чонин опускает голову вниз, прячась за отросшими светлыми прядями, по той же самой причине.

22:40, за день до

— Ого, — выдыхает Чонин, глядя на лежащий перед ним листок с готовой речью, на которую они убили последние полтора часа. — Вау, мы реально… написали её так быстро. Джисон тихо смеётся, облокачиваясь локтями на стол. — Вроде того, — говорит он, наблюдая за тем, как младший пялится на несчастный, весь исписанный листок бумаги. — Спасибо, — еле слышно шепчет Чонин, сворачивая листок и убирая его обратно в карман. — Не знаю, сколько бы я сидел над ней без тебя. — Без проблем. Тем более, я почти ничего не сделал, — жмёт плечами Хан, покачиваясь взад-вперёд. — Так, чуть подредактировал. Сказать нечего, им обоим всё еще неловко из-за того, что ранее ляпнул Джисон, но молчание не успевает затянуться, потому что телефон младшего пищит несколько раз подряд, отвлекая их. Он достаёт его и проверяет сообщения, забавно хмурясь и сужая глаза при прочтении. — Всё нормально? — интересуется Джисон, сонно зевая и укладывая голову на стол. — Ага, — кивает тот, не поворачивая головы. — Чанбин зовёт прогуляться по пляжу с ним и его девушкой. — О, думаю там сейчас хорошо, — прикрывая глаза и блаженно улыбаясь, тянет Джисон. — Океан, прохладный ветер… — Тебя тоже. — Чего? — неверяще распахивает глаза Джисон. — Он хочет, чтобы ты тоже пошёл, — наконец отрывая глаза от экрана и растерянно смотря на Хана, уточняет Чонин. — Э-э-э, — выпрямляя спину, недоумевает он. — А это… не знаю. Разве это не будет странно? Он застукал нас сегодня. — Говоришь так, будто мы труп расчленяли, а не целовались, — пытается сдержать улыбку Чонин. — Почти одно и то же! — машет руками старший. Вопрос, почему одна мысль об этом заставляет его ощущать неловкость, всё ещё остаётся открытым. — Если просто не хочешь, то не иди. Я же тебя не заставляю, — без намёка на упрёк или осуждение пожимает плечами Чонин. Джисон ничего не отвечает, потому что внезапно задумывается о том, что Чонин сейчас уйдёт. С ним или без него. Но Хан не хочет, чтобы он уходил. Он отчаянно хочет провести с Чонином как можно больше времени, тем более, что он пообещал не оставлять его одного надолго. Хотя Чонин ведь не будет один… Однако это не успокаивает, потому что причина заключается не только в этом. Завтра последний день. Последний день, когда они всё ещё будут соседями по номерам в отеле. Последний день, когда они всё ещё будут здесь, на Чеджу. Последний день, который они смогут провести вместе. Но и это маловероятно, ведь Чонин, скорее всего, весь день будет рядом с Хёнджином, не только потому, что является шафером, но и потому, что они лучшие друзья со средней школы. Это важно для них обоих. Для каждого важно по-своему, конечно, но суть ясна. И это значит, что у Джисона совсем не остаётся времени. У них не остаётся времени ни завтра, ни в любой из последующих дней. И когда Джисон понимает это, он уже не обнаруживает рядом Чонина, фигура которого становится всё меньше и меньше по мере того как приближается к зданию отеля. Хан резко вскакивает с места, не сводя глаз с отдаляющегося Чонина, и… Джисон умеет думать, правда, однако, он этого не делает, когда хватает со стола ноутбук, кое-как пихая его под мышку, и срывается с места, чтобы не упустить время, которого и так уже осталось слишком мало. Бежать совсем недолго. Хотя ноги у Чонина и длинные, ходит он довольно расслабленно, не быстро. А вот Джисону приходится нелегко, его дыхание сбивается к тому моменту, как он догоняет младшего и поспешно кидает «я только закину ноутбук в номер», чуть не врезаясь в кого-то из гостей отеля. Он всё ещё задыхается, когда суматошно взбегает вверх по лестнице и открывает свой номер, когда небрежно бросает ноутбук на кровать, когда бежит по той же лестнице, но уже вниз. — Фух, — облегчённо выдыхает он, когда взгляд находит Чонина, стоящего в курилке с зажатой между губ сигаретой. — Успел. Джисон пока ещё не думает о том, как отчаянно, должно быть, выглядят его действия со стороны, ведь они с Чонином друг другу никто, да и знакомы всего пару дней, а он уже так носится за ним. Но желание провести с младшим ещё хотя бы немного времени оказывается сильнее этих дурацких, навязанных обществом предрассудков о том, что всё это как минимум слишком странно и слишком быстро. Плевать. Пока Чонин смотрит на него и улыбается, плевать на всё. — Да ты у нас легкоатлет, оказывается, — в открытую смеётся Ян, когда Джисон останавливается подле него, упираясь руками в собственные колени и пытаясь отдышаться. Такой искренний и беззаботный смех Чонина кажется Джисону самым прекрасным звуком, что ему когда-либо приходилось слышать. — Пошёл ты, — огрызается Джисон, но сам улыбается, будто не готов прямо сейчас упасть на землю и задохнуться. Их смех сливается в один, но Хан не намерен сдаваться так просто. — Если не прекратишь ржать, я применю на тебе запрещённый приём! — Это какой? — наклоняясь и выдыхая густой дым старшему в лицо, спрашивает Чонин. Джисон морщит нос и выпрямляется, щурясь. Как тебе разговоры о членах? — думает он, но говорит совсем другое. — Поцелую! — восклицает Хан, вытягивая губы уточкой и наклоняясь к Яну. — Эй-эй, — смеётся тот, упираясь руками в его плечи, чтобы сохранить дистанцию. Но опять-таки, Джисон не из тех, кто так легко отступает. — Джисон! — Чонин! — Я серьёзно, прекрати. — Ну, Нини, — ещё сильнее дуется старший, наваливаясь с новой силой и вызывая ещё больше смеха. — Я обижусь. — Перебьёшься, глупая ты- Но не успевает Чонин договорить, как Джисон начинает резко смеяться и уже собирается отстраниться, переставая наваливаться, но это слишком неожиданно для младшего, который не успевает расслабить свои напряжённые от прилагаемой силы руки. Джисон чувствует, как его тело резко отталкивают сильные руки Чонина, и он начинает падать. Так внезапно. Он не успевает толком понять, что происходит, и начинает махать руками в разные стороны, чувствуя, как стремительно падает назад, не имея возможности за что-то ухватиться. Похоже, сегодня ему суждено отбить задницу и расцарапать ладони об асфальт. И это повезёт, если руку не сломает! Или вообще обе! Миллион мыслей проносится в его голове в одно короткое мгновение, когда он уже готовиться принять все последствия падения, но его руки, которыми он всё это время бесцельно махал в воздухе, вдруг ловят чужие и так же резко, как оттолкнули, тянут на себя. Хан даже взвизгнуть не успевает, когда его щека прижимается к груди Чонина, который мгновенно подхватывает его под мышки, чтобы уж точно не дать ему что-нибудь себе отбить или сломать. Вау. Пожалуй, это самая банально-комичная сцена, которая могла произойти с ними двумя. И смешно, и плакать хочется. Но Хан, признаться честно, сморщил бы нос от отвращения, если бы подобная сцена появилась в какой-нибудь дораме. Ну потому что не бывает в жизни такого. Бывает, как оказалось. Джисон слышит, как стучит сердце в груди младшего, да и своё участившееся сердцебиение игнорировать никак не может. Блестяще. И это он ещё не знает, насколько красным становится его лицо, когда руки младшего крепче прижимают его к себе. Но, вообще-то, у того ситуация не сильно лучше, так что… — Порядок? — спрашивает Чонин, звуча как-то слишком тихо. Джисона хватает только на то, чтобы поднять голову и уткнуться подбородком ему в грудь, фактически всё ещё вися у него на руках. Младший же опускает голову, и их взгляды встречаются. — Всё-таки надо было пригрозить разговорами о членах, — выпаливает он, смотря в широко распахнутые глаза напротив. Сигарета, ранее выпавшая из пальцев Чонина, одиноко лежит и доживает свои последние минуты на всё ещё не остывшем асфальте, пока эти двое продолжают стоять на месте в этой странной позе, будто их гвоздями к земле прибили. Но в одно мгновение недолгая жизнь несчастного окурка обрывается подошвой кроссовки подошедшего человека. Тогда-то слева от парней и раздаётся звонкий женский голос: — Мы не помешали? Чонин и Джисон отскакивают друг от друга на добрые два метра, словно ошпаренные, и выпрямляются. Джисон смотрит на стоящих перед ними Чанбина и миловидную девушку с длинными каштановыми волосами и широкой улыбкой на губах. Смущение внезапно полностью овладевает его телом, но он не может ничего сказать или сделать. Взгляды новоприбывшей парочки насмешливые, когда они оглядывают сначала Чонина, а потом и Джисона, который всё ещё стоит на одном месте и тупо моргает, краснея с каждой секундой всё больше. К счастью, это унижение длится не так долго, как могло бы. — Меня зовут Хван Йеджи, приятно познакомиться… эм… — начинает девушка, вопросительно склоняя голову и надеясь, что Джисон представится в ответ. Но он не представляется. — Хан Джисон, — говорит за него Чонин, отмирая. — Его зовут Джисон. — Айщ! Я бы и сам мог! — негодует Джисон, метая недоброжелательный взгляд на младшего, а после склоняет голову в поклоне. — Мне тоже очень приятно. Могу я обращаться к вам двоим неформально? — О, пожалуйста, — хихикает Йеджи, похлопывая Джисона по плечу. — Я буду очень благодарна. — Вообще-то- — Бинни, — с нажимом произносит Йеджи, смотря на Чанбина, который сразу же замолкает. — Будь вежлив. — Конечно, детка, — складывая руки на груди и отворачивая голову в другую сторону, недовольно бурчит тот. — Я буду счастлив, Джисон. — Хён, — теперь уже выразительно окликает его Чонин. — Не придирайся. Тебе не идёт быть засранцем. — Сам засранец! — Как ты назвал моего Бинни? — Чонину. — А ты чего в ответ обзываешься, поганец?! — Чанбину. — Ты же ходил с нами в аквапарк, да? Жаль, что не удалось познакомиться раньше, — Джисону. Так Йеджи и удаётся всех построить. Никто и не думает перечить той, чей взгляд запросто может убить. Джисон убеждается в этом спустя несколько минут после знакомства. И он точно может сказать, что Йеджи ему уже нравится. Чанбин оказывается не таким пугающим, каким показался Хану на первый взгляд. Когда он не возмущается на подколы со стороны Чонина и Йеджи, которые, кажется, нашли друг друга в этом нелёгком деле, можно услышать его забавный смех, увидеть добрую улыбку и даже услышать его собственные шутки. Чанбин кажется действительно хорошим, и то, как он заставляет смеяться Чонина, исключает любые сомнения относительно этого. Общаться с другими людьми оказывается довольно весело, чего не ожидает Джисон. Парочка Чанбина и Йеджи поистине взрывная, их шутки и невозмутимость лиц в тандеме смешные настолько, что живот начинает болеть, а глаза — слезиться, поэтому, когда они оказываются на самом пляже, Хан может только рухнуть на песок, задыхаясь от смеха. Плевать на одежду, на то, что волосы будут грязными и песок забьётся куда надо и не надо. Плевать. Главное, что тело расслабляется, здравый рассудок полностью отключается, позволяя делать всё, что только вздумается. И Джисон внезапно ощущает себя таким свободным и счастливым, каким, кажется, не был никогда. — Эй! Это нечестно! — возмущается Чонин, стряхивая песок, которым уже успела осыпать его девушка, со своей головы и футболки. Коварная улыбка на лице Йеджи становится всё шире по мере того, как она пытается удрать подальше. — Теперь мне придётся мыться! — А ты не собирался принимать душ перед сном? — кричит в ответ Йеджи, отбегая от Чонина всё дальше и дальше, к белой пене остывших волн. — Фу! Грязнуля! — Чего?! — Чонин разве что не хохлится как попугай. — Ага! Грязнуля! — указывая в сторону младшего, продолжает кричать Хван, но смотрит на Джисона, который с улыбкой на лице наблюдает за этими двумя. — Чонин — грязнуля! Ты слышал, Джисон-а? — И как его теперь пустят в отель? Пусть идёт отмывается! — складывая ладони у рта рупором, кричит Джисон. Всё же они слишком далеко друг от друга, чтобы говорить тише. — Сейчас ночь, — свирепеет Чанбин, останавливаясь в паре метров от лежащего на животе Хана. — Не смейте лезть в воду! Вы оба! — Чонин, слышал? Бинни хочет, чтобы мы пошли купаться! — кричит Йеджи, и её ноги тут же скрываются в пока ещё слишком небольшой толще солёной воды. — Прибью! — кричит Чанбин, а затем устало вздыхает, когда те двое тычут в его сторону средними пальцами и вязнут в чёрной водной глади по пояс, начиная смеяться с новой силой и брызгаться друг в друга водой. — Идиоты, — комментирует Со, опускаясь на песок рядом с Джисоном. — Да ладно, — отмахивается Джисон, переворачиваясь на спину и цепляясь взглядом за россыпь мелких звёзд на чёрном небе. — Пусть повеселятся. Крепче спать будут. Чанбин хмурится, отводя взгляд от двух придурков, которые на радостях оказываются уже вымокшими до нитки, но одновременно с тем и счастливыми до жопы. Неужели один из них — его лучший друг, а второй — любимая девушка? Цирк какой-то, ей богу. — А ты, я смотрю, слишком заботишься о том, чтобы он спал крепче, — фыркает старший, чем заставляет и Хана опустить взгляд. Взгляд Чанбина, пригвождённый к нему, совсем не кажется доброжелательным, а в купе с прозвучавшим упрёком вообще заставляет душу Джисона покинуть тело. Ну или ему только кажется, что это происходит. В любом случае, отрицать холодка, ползущего по загривку от этого взгляда, он не может. Каждая мышца в его теле напрягается, и он заставляет себя принять сидячее положение, чтобы оказаться лицом к лицу с Чанбином. — Уже и в постель его затащил, да? — продолжает Чанбин, плечи которого напрягаются, а брови и вовсе почти встречаются на переносице. Выглядит ли это страшно? О, да. Хочется ли Джисону испариться под этим давлением? Однозначно, сейчас это его единственное и самое заветное желание. Инстинкт самосохранения всё же и у него имеется. — Нет, я… мы просто… — запинается он, пытаясь подобрать слова. — Ничего не было, правда. Чанбин ещё секунду сверлит его непроницаемым взглядом, после чего улыбается и тихо хихикает себе под нос, склоняя голову ближе к сведённым у груди коленям. Джисон вообще не понимает. Чанбин ненавидит его? Или смеётся над ним? Что этот огромный низкорослый парень вообще от него хочет?! Желательно бы узнать ответ побыстрее, а то сердце у Джисона уже где-то в горле бултыхается, готовясь в любой момент выскочить прямо на песок. И если это случится, то обратно его уже не засунешь. — Успокойся, — вдруг говорит Чанбин, поднимая голову. Выражение его лица в корне отличается от того, что видел Хан пару мгновений назад. — Я прикалываюсь, ладно? Чего весь побелел? — Ха, — выдыхает Джисон с облегчением, но зубы всё равно стучат. Это от холода, честно. — А я подумал… боже, твоё лицо… Я думал, что умру! Джисон хнычет притворно, пихая теперь уже в голос смеющегося Чанбина в каменное плечо. И всё-таки, не будь старший всего лишь таким хорошим шутником, Джисон несомненно умер бы. Две секунды, и нежащегося в песке парня как не бывало. Вот так просто. Уф, дрожь аж до самых костей пробирает. — В самом деле! — обиженно восклицает Со. — Я же не его мамочка, чтобы таким заниматься. — А она может? — косится на него Джисон, у которого снова страх по венам отплясывает чечётку. — Хочешь проверить? — насмешливо тычет его в бок Чанбин, и Хан сгибается пополам в приступе щекотки. Вопрос… не по адресу. И не вовремя. Джисон куксится, когда успокаивается. Очевидно, Чанбин не имел цели задеть или расстроить, но всё это валится на плечи Джисона в тот самый момент, когда он осознаёт, что вообще не заслуживает этого вопроса. Не заслуживает даже задумываться о чём-то таком. Почему? Потому что у Чонина своя жизнь там в Сеуле, а у Джисона — своя. Да, обстоятельства свели их здесь на Чеджу на каких-то пять дней, но когда они вернутся обратно, ничего этого уже не будет. Их не будет. Но честно говоря, Джисон совсем этого не хочет. Это солнце, что сейчас яростно пытается реанимировать свой утопленный телефон, пока Йеджи смеётся над ухом, но всё равно помогает, не хочется отпускать. Никуда и никогда. Ни сейчас, ни завтра, ни через месяц. Единственное, чего действительно хочется, так это наблюдать за тем, как тучи вокруг него рассеиваются, как тьма исчезает далеко за горизонтом, освобождая от многолетних терзаний сердце, которое бьётся для того, чтобы освещать жизнь других. Джисон хочет когда-нибудь увидеть, насколько ярким и тёплым будет его свет, когда ничто не будет сдерживать и подавлять его. Это, вероятно, будет самым прекрасным и невероятным зрелищем во всём мире. Восьмое, девятое, десятое чудо света. За ним предыдущие семь забудутся на веки веков, потому что ничего краше не было и уже не будет. И Джисон так сильно хочет увидеть это, всем сердцем хочет… Но разве он может? — Ты ему нравишься, — прерывает глубокие, режущие ножом по сердцу думы Чанбин, выбивая весь воздух из лёгких младшего. — Я знаю, — отвечает он, подбирая ноги к груди и утыкаясь носом в колени. Почему вдруг плакать так сильно хочется? — А он тебе? — Очень, — уверенно, но тихо. — Ну и какого чёрта тогда кота за яйца тянешь? — Чанбин смотрит вперёд на импровизированных фельдшеров для несчастного телефона, но Джисон всеми фибрами души ощущает его взгляд на себе. Вопрос логичный и глупый одновременно. И Джисон не знает, как на него ответить. Потому что не может. Он вообще ничего не может. — Это… неправильно, — говорит он, зарываясь носками кед в тёмный песок. Чанбин вздыхает. — А как определяется, что правильно, а что нет? — в итоге просто спрашивает он. — Есть какие-то пособия, в которых подробно написано? Я бы почитал, и тогда, может быть, Йени сейчас плескался бы в океане один. Как прозрачно, Джисон почти смеётся, но вовремя понимает, что камень прилетает прямиком в его огород. — Смекаешь, Джисон? — продолжает старший, играясь со шнурками на своей обуви. — Пособия контролируют науку, медицину, порядки в стране, даже Библия и Коран своего рода просто учебники для людей. Но разве есть книжка, которая скажет, стоит ли… подружиться с тем, кто нравится? — Нет, ты не знаешь, — мотает головой Хан, прикрывая глаза. Чанбин ничего не знает. — Я знаю, — жмёт плечами тот. — И я всё ещё обижен на него за то, что ты узнал раньше меня. Джисон переводит на него неверящий взгляд, его глаза широко распахнуты, но Чанбин только посмеивается. Не злится. Но не это важно. Чонин рассказал ему? — Это произошло случайно, клянусь, — качает он головой. На тот случай, если Чанбин всё же немного злится. — И что же, блин, такое могло случиться, что он рассказал тебе? — Ты не хочешь знать, — пряча рдеющие щёки в темноте ночи, смущённо смотрит обратно себе в ноги Джисон. — Вот вообще ни разу не хочешь, поверь. — Ладно. Мы сейчас вообще не об этом, — со вздохом соглашается Чанбин. — Если хочешь знать, что думает друг парня, который тебе очень нравится, то слушай внимательно и впитывай в себя, как губка. — Джисон глушит смех в плотной ткани джинсов. — Ему нужна помощь. Очень нужна. И как бы я ни хотел предложить свою, это не поможет. Не так, как если… короче, ты понял. — Понял. — Итак, я уверен, что это будет тяжело, вероятно, для вас обоих, но если не попробуете, то никогда не получите шанса узнать. Он может никогда и не выбраться из этого, потому что то, что он переживает, слишком тяжело. Но если ты ему реально нравишься, если он улыбается так всегда, когда ты рядом, если ты, черт тебя побери, спас его от воспаления лёгких, то я прошу тебя попробовать. Как его друг. Джисон не моргает, не дышит, не двигается последние несколько секунд, тупо пялясь перед собой. Разве о таком можно просить? Хотя нет, лучше сказать нужно ли? Он честно считает, что нет, да и не надо, потому что сам готов кинуться во всё это с головой, только бы увидеть однажды не скованный тьмой внутри свет лисьей улыбки и ярких глаз. Вопрос в том, хочет ли этого сам Чонин? — Работает! — По всему пляжу разносится радостный возглас самого младшего. — Он работает, что б меня! — Бинни, мы ремонтёры! — кричит Йеджи, с волос и одежды которой градом сыпятся холодные капли, исчезая в песке. Чонин кричит что-то о том, что такого слова вовсе не существует, пока они уставшие и мокрые с головы до ног плетутся в их с Чанбином сторону. Кроссовки хлюпают, на подошвах собираются комья из сырого песка и осколков ракушек, а улыбки на лицах такие яркие и широкие, что ещё чуть-чуть — и щёки точно треснут. Джисон и сам улыбаться начинает как идиот. — Но если обидишь, убью и бровью не поведу, так и знай, — шипит в самое ухо Чанбин, после чего поднимается с земли и плетётся навстречу Йеджи, которая виснет на его шее, словно самые прекрасные жемчужные бусы. Они уже выходят на дорогу, когда Чонин только подходит к старшему, смотрящему на него снизу вверх. Чонин улыбается, протягивая руку, чтобы помочь подняться, ну и кто Джисон такой, чтобы отказать ему? — Ты весь мокрый, — говорит очевидное, когда оказывается на одном уровне с Яном. Настолько на одном, насколько это вообще возможно, учитывая, что Хан ниже того на десяток сантиметров. — Ой, да? — оглядывая себя с ног до головы, делано удивляется младший. Их руки всё еще держатся друг за друга. — Тогда это пусть полежит у тебя. Чонин протягивает руку, в которой держит телефон, и засовывает его в задний карман джинсов Джисона, который хихикает, когда тот слегка шлёпает его по плотно обтянутой тканью ягодице. — Идём? — спрашивает Чонин, не спеша разъединять замок из рук, и с весельем смотрит на Хана. — А то я прямо здесь и вырублюсь. — Вот уж не надо мне такого добра, — мотает головой и лыбится как в последний раз. — Будем тебя от песка отмывать и сушить. — Ой, а сам-то! Что это у тебя в волосах? Ветка? — морщится Чонин и убирает мусор из чужих волос. — О нет, не тряси головой! — жалуется Джисон, когда несколько холодных капель попадает на его открытую кожу. — Как скажешь. Они выходят на дорогу, по которой Чанбин и Йеджи уже успели ускакать далеко вперёд, и Чонин злобно смеётся над хнычущим Ханом, когда трясёт головой, забрызгивая и того солёной водой. Только в этот раз это слёзы океана, а не его собственные. И Джисон не может злиться на него по-настоящему, когда тепло расцветает в груди при мыслях об этом.

01:03, ночь перед днём Х

Дверь с грохотом ударяется о стену, заставляя стену задрожать, когда два прилипших друг к другу тела вваливаются в поглощённый тьмой номер Джисона. Внутри тишина, которую разрезают только приглушённые звуки рваных вздохов и хлюпанья. Воздуха не хватает критически, так, что глотку драть начинает, а в груди тупая боль прожигает дыры, сердце набатом стучит в висках, ушах, на кончике языка — везде, но от этого ещё приятнее. Чонин спотыкается обо что-то и валится на пол, утягивая за собой глухо визжащего Джисона. Ну вот они и оказались в позе бутерброда на полу. И это даже не абсурдно, если подумать. — Сейчас задохнусь, — на резком выдохе бубнит Чонин, вытягивая руки вверх и прикрывая глаза. — А кто предложил арбуз с прилавка стащить? Если бы не он, то за нами никто бы и не погнался, умник, — задирая голову и ударяя младшего в грудь подбородком, причитает Хан, а сам разваливается на Чонине в позе звезды. — Ауч! — хнычет тот, хмуря брови. — Откуда мне было знать, что продавец выскочит и накинется на нас? — Детство в заднице заиграло? — щурится Джисон и приподнимается так, чтобы руки упёрлись в чужую грудь, а задница удобно умостилась на стройных бёдрах. — Может тебя и на горох поставить как в детстве, а? Короткое молчание. — После этого мне ничего больше не хочется знать о твоём детстве. Джисон срывается на хохот первым, роняя голову лбом на скачущую галопом от смеха грудь младшего. Голова кажется тяжёлой, будто они выпили как минимум по бутылке рисового вина получасом ранее. Но нет. Чонин видимо просто наглотался воды, пока плескался в воде, а Джисон… у него всё ещё мозги не на месте от того, с какой серьёзностью Чанбин прошипел ему последнюю фразу на ухо. Но Чанбин ведь не может убить. Только двухчасовые лекции читать. Так ведь? А, Чонин? — Нам надо переодеться, — прерывает их совместный приступ Чонин. — А то горничная нас за лужи и песок на полу по головке не погладит. И конфетку на тумбочке не оставит. — Ты уже тут всё загадил, — оглядываясь на вытянутые ноги Яна, фырчит Джисон. — Смотри, сколько натекло! — Между прочим, это ты заставил меня в воду сигануть! — Так, всё, вали к себе мыться, — собираясь слезть с колен Чонина, отмахивается Хан. Никого он ничего делать не заставлял. Шутки ради что-то там крикнул, и то уже не помнит. Но подняться так и не удаётся, потому что ладони Чонина — большие, с узловатыми пальцами и серебряными кольцами на них — оседают мёртвым грузом на бёдрах старшего. Джисон недовольно цокает. — Ну что такое? Чонин молчит, просто смотря в лицо напротив. — Чонин-а, я серьёзно. Завтра вставать ни свет ни заря. А тот снова в ответ молчит, мягко сдавливая самыми кончиками пальцев стройные упругие бёдра. Джисон сглатывает. — Тут решил остаться, что ли? Чонин на удивление просто кивает, поджимая верхнюю губу, а глаза смотрят так невинно, что… — Ладно, — не раздумывая соглашается Джисон. — За одеждой хоть сходи. Снова молчание. Этот односторонний диалог, который на самом деле просто монолог, начинает дёргать нервы, словно гитарные струны. Расстроенные гитарные струны. — Что опять? Скажи нормально, дитё двадцатисемилетнее! — У меня нет, — мотает головой Ян, отрывая затылок от пола, чтобы лучше видеть восседающего на нём Джисона. — Одежды? Когда-нибудь Чонин ответит. Но не в этот раз. — А, чёрт с тобой! — ударяя кулаками по широким плечам, сдаётся Хан. — Тащи свой великолепный зад в душ. Я оставлю одежду и полотенце возле двери. И даже после этого подняться на ноги ему так и не удаётся. Жилистые руки с длинными пальцами мягкими волнами перетекают с бёдер на талию, удерживая на месте. В противовес нежным движениям рук верхняя половина тела Чонина в мгновение ока оказывается перпендикулярна полу. Джисон чуть не валится назад, но к крепкой хватке на талии дружелюбно присоединяются согнутые в коленях стройные ноги, закрывающие ему любые пути отступления. Задница старшего так же резко соскальзывает с ног на пах Чонина, благо, не обнаруживая под собой ничего криминального. И ладони уже как-то сами, по инерции ложатся на чужие плечи. Ну и поза, блин. Пятнадцатилетний Джисон кончил бы от одного только вида на два тела прижимающихся друг к другу в таком… в общем, да. Но краснел бы так же, как сейчас. — Не выделывайся, — бурчит Джисон, опуская взгляд на дёргающийся кадык. — Сейчас можно? — Чонин смотрит глазами голодного котёнка и поджимает верхнюю губу, из-за чего кончик носа чуть опускается. И чего это он такой милый?! Забыл, что на его члене сейчас другой парень восседает? Почти на члене. — Конкретнее, — меланхолично воротит нос Хан, отворачивая голову в сторону, а сам почти дрожит от трепетных поглаживаний по спине. Щека болезненно ноет — так сильно кусает, чтобы не дать улыбке вырваться наружу. — Можно что? Стащить арбуз? Или пойти ночью купаться в океане? Или- Джисон и не знал, что его всё это время можно было заткнуть обычным чмоком в губы. Таким бархатным и сладким, словно крем с белкового пирожного с лимонной начинкой в песочной корзиночке. Они у него на втором месте после чизкейка в списке любимых десертов. Вот и ответ на частый бабушкин вопрос, где у него находится кнопка выключения звука. И хорошо, что она никогда не узнает, а то было бы неловко. Чужие пальцы всё ещё несильно давят на щёки, удерживая на месте непослушную голову. А Джисон сидит застывшей в одной позе статуей и беспомощно тонет в прекрасном лице напротив. Самое настоящее солнце. — И чего ты всегда не можешь быть таким спокойным? — шепчет Чонин, несколько раз мягко надавливая на щёки, чтобы те сильнее сплющились. Ну что за прелесть! — Успокаивай почаще, и буду, — ляпает Джисон, сжимая пальцами основание шеи младшего. — Чего тебе Чанбин на пляже наговорил? — Ничего, — поспешно отвечает и подаётся вперёд, чтобы чмокнуть в самый кончик носа. Так же легко, как и поцеловали его секундами ранее. Сбежать надеется скорее, но, чёрт подери, не выходит и в третий раз. Оба глаза распахиваются удивлённо, а кольцо из рук на по-девичьи тонкой талии хватку усиливает многократно. Вот те раз. — Это… у тебя сейчас… Чонин выдыхает рвано, губы свои розовые размыкая в бессилии, а Джисон только и может что ресницами хлопать и губы в зубах зажимать. Может оно и к лучшему. Козыри-то теперь у него в карманах. Ха! Шах и мат, Ян Чонин! — У тебя стояк на чмок в нос, солнце, — беззлобно хихикает Хан, обнимая ладонями красное лицо, которое едва удаётся нормально разглядеть в темноте. Бугорок в штанах становится ещё ощутимее. Солнце, — всё ещё думает Джисон. — Скажи ещё раз, — тяжело сглатывает Чонин, пальцы которого уже начинают задирать майку на спине. — Никто никогда не целовал твой очаровательный нос? — дразнится Джисон, вновь обезоруживающе сокрушаясь на всё ещё блестящий от слюны кончик. В этот раз он задерживается чуть дольше, а член в штанах младшего мгновенно каменеет. — Нет, — на выдохе слетает с приоткрытых губ. — Я это не люблю. — Теперь мы оба знаем, что любишь, — облизывается Хан, оглаживая подрагивающими пальцами чёткие скулы и ямочки в уголках прикрытых глаз, и добивает: — солнце. Джисон совсем не против того, что его губы захватывают в плен чужие, и он рад наконец заметить, что младший целуется не слишком умело. В оба предыдущих раза, его голову такие мысли не посещали. Но приятно, что даже в таком идеальном для него Чонине есть что-то неидеальное. И всё равно целоваться с ним до одури приятно, особенно когда собственные пальцы тонут в сырой пене белых волос, а чужие впиваются короткими ногтями в кожу на спине, щекоча светлый пушок вдоль позвоночника, когда носы сталкиваются друг с другом, точно как корабли в открытом море, когда всё тело прошибает током, от ощущения чужого возбуждения между ног и стремительно наливающегося кровью своего. Отрывистые вдохи между затяжными жадными поцелуями расцветают запахом океана глубоко в груди, и за закрытыми веками сразу мелькает картина, как они сидят на пляже совсем одни, окружённые только тишиной ясной ночи, мелкими песчинками, забивающимися под ногти, и солёным влажным воздухом, и никто не смеет им мешать. У Чонина пальцы холодные, аж волоски на загривке дыбом встают, а Джисон и рад с ними своим жаром поделиться, ведь вот-вот — и сгорит изнутри, потому покорно принимает жадные прикосновения, отдавая всё, что может и даже больше. А на сердце и сил нет внимание обращать, да и незачем, потому что время вокруг замирает, а вне времени, Джисону думается, сердце биться не может. Его уж точно не бьётся. — Ещё раз, — мажет по губам младший, и жмётся ближе. — Скажи, Сони. И он говорит. Раз говорит, второй, третий, а затем растворяется в ощущениях, что дарят неземной красоты руки, губы и волосы, с которых вода стекает до самых локтей. Они будто под водой. Тонут друг в друге и даже не сопротивляются. Горничной не понравятся эти лужи маленьких океанов на полу, но забыть об этих ничего не стоящих мыслях так просто, когда ладони опускаются на задницу и прокатывают взад-вперёд по бугорку в штанах. Чонин мнёт упругие половинки грубо и нежно одновременно. Джисон не думает, что такое вообще возможно, а что он когда-то ощущал подобное на своей шкуре — и подавно. Не ощущал. Потому что не Чонин был с ним все многочисленные предыдущие разы. Безымянные и безликие сосуды человеческих душ, но не более. А сейчас всего его с головы до ног обласкивает такой великолепно прекрасный снаружи и весь потрескавшийся и израненный внутри сосуд. И имя у сосуда тоже есть. Яркое и светлое, как его улыбка. Ян Чонин. — Чонин, я… — задушенно шепчет одними губами Хан, ощущая жаркие прикосновения распухших губ где-то под челюстью. Сладкое мычание в шею, отдаётся покалыванием в кончиках пальцев, а ладони сами по себе жмут за затылок ближе. И в голове только одно: ближе, больше, сильнее. У Джисона джинсы мокнут от того, как долго он сидит на чужом паху, но он едва ли замечает это, когда напористые ладони снова заставляют проехаться по промежности. Так сильно кусать собственные губы, чтобы уберечь стены от сокрушающего их стона, ему не приходилось уже давно. И ничто не может отнять у них этот момент единения. Ничто… — Ах-а…Хён… — в одно мгновение кроет от удушающей ненависти к дурацкому обращению и равного по силе возбуждения, что оно заставляет почувствовать. — Джинни… …одно лишь имя… Нежное, красивое имя, слетающее с таких же нежных и красивых губ в основание смуглой шеи, усыпанной тёмными, почти чёрными мелкими созвездиями. Всё это могло бы быть чем-то, от чего у ценителей прекрасного перехватывает дыхание, но… …не его имя. Не имя Хан Джисона. На тонкой шее мёртвым узлом затягивается петля. Джисон задыхается, а прикосновения длинных пальцев вдруг становятся липкими и до омерзения неприятными. — Остановись, — пытается едва слышно. Теперь Джисон сам стал безликим и безымянным сосудом, на котором можно написать всё, что вздумается, который можно наполнить всем, чем захочется. Больно. Губы продолжают ласкать солёную кожу, зубы — кусать за ухо и желейные щёки, не доставляя больше ни грамма удовольствия потерянной обезличенной душе. Хочется оттолкнуть, да не выходит. Всё тело немеет. Джисон что, купается в бассейне мятного мороженого? Или его замуровали в ледяной склеп? — Прекрати, — совершенно бессильно, одними губами. Больно. Склизкие пальцы настойчиво подбираются к поясу джинсов, желая добраться до упругой задницы, и уже почти ныряют под резинку белья, как Джисон вдруг оживает. Хватает чужие запястья, чувствуя вязкую чёрную смолу на пальцах, и прилагает столько силы, чтобы отвести от себя, защититься от нежелательных касаний, сколько никогда в зале тягать не приходилось. Тьма вокруг них стремительно сгущается. — Чонин! Хватит! — Толкает так, что Чонин едва не валится на спину, но успевает выставить руки назад. — Я сказал тебе остановиться. Больно. Яд течёт с уголков рта, потому что обида выклёвывает грудь жадными вороньими клювами, и Джисон злится. Так сильно злится, что готов забрызгать ядовитыми каплями всё вокруг себя и растворить до состояния шипящей пены, но… — Что такое, Сони? Я сделал что-то не так? Чёрт! Чёрт! Чёрт! Чёрт! Чонин смотрит побитым щенком и губы свои дрожащие поджимает. Выглядит совсем потерянным и беззащитным. Он не понимает? Не осознаёт, что сморозил такую ужасную глупость? Не известно, чего Джисону хочется больше: расквасить тому нос, чтобы понял, что повёл себя как последний урод, или обнять покрепче, погладить по торчащим в разные стороны сосулькам из волос и заверить, что всё в порядке. Правильно Чанбин сказал, это тяжело. Очень тяжело. Но ведь и Чонину тяжело не меньше. У него внутри война с самим собой бушует, он сам в себе запутался, так что глупо было надеяться, что ничего подобного с ними не случится. У Джисона губы дрожат, пока он пытается понять, что ему лучше сделать, и стоит ли делать что-то вообще. Может будет проще просто сбежать? Пока не стало слишком поздно и больно. Сбежать или остаться? — Ничего, — в итоге говорит он, хватая Чонина за плечи и притягивая в свои объятия. Уголки глаз начинает щипать, когда щека крепко прижимается к влажным холодным волосам, но он не будет плакать. — Всё нормально, просто… давай приведём себя в порядок и ляжем спать, м? Чонин молча обнимает в ответ, всё ещё тяжело дышит в грудь Хана, и они оба не произносят ни слова следующие несколько минут. Напряжение не уходит полностью, но постепенно рассеивается, забиваясь в углы и наблюдая издалека. Джисон не будет плакать. — Прости, — шепчет младший Хану в грудь и обнимает сильнее, но всё ещё с какой-то странной нежностью. — За что? — прикрывая глаза, спрашивает Джисон и вдруг понимает, что в самом деле чувствует себя настолько уставшим, что готов вырубиться прямо вот так: на полу, сидя на Чонине и прижимаясь к нему всем телом. — За то, что я такой, — едва слышно отвечает Чонин, и у Джисона сердце щемит от того, каким отчаянием сквозит эта короткая фраза. Значит, он всё же понял, в чём дело, — думает Джисон, и в ту же секунду желает, чтобы это было не так. — Я не хотел, правда. Извини. Мне очень жаль, что это снова произошло. Чонин вдруг резко отстраняется и, бережно обхватив чужие бёдра, аккуратно пересаживает Джисона на пол. А Хан ничего понять не может и первое, что приходит ему в голову, когда Ян подрывается на месте и смотрит на дверь, это схватить его за запястье. Остановить. — Ты куда? — спрашивает, хотя и так в глубине души ответ знает. У Чонина глаза пустые, когда он их опускает, окатывая Джисона ледяной тьмой с головы до пят, и ни одного солнечного зайчика в них разглядеть теперь нельзя. Где они? Куда подевались? А когда вернутся? И вернутся ли вообще? Столько вопросов, но ответ один — от солнечного Чонина сейчас не осталось и следа. Тьма поглотила его. — Останься, — просит Джисон, чувствуя себя немного жалким, потому что ему бы разозлиться по-хорошему, но ему не хочется. Уже нет. Хочется, чтобы Чонин остался, а не сбегал, хочется, чтобы рассказал, что тревожит, а не сбегал, хочется, чтобы обнимал в ответ до самого утра, а не сбегал. Джисон такой жалкий. Ну да и что с того? Разве это вообще важно? Разве важно, когда возможность отпустить, позволить хлопнуть дверью и уйти дерёт сердце на рваные куски? — Просто знай, что мне очень жаль. Никто не заслужил этого, а ты тем более, — хрипло басит Чонин, выдирая руку из слабенькой хватки Джисона и безжизненно улыбаясь ему. — Ты слишком хороший. Дверь захлопывается спустя несколько молчаливых секунд. Джисон роняет голову себе на грудь, упираясь дрожащими руками в грязный пол, чтобы не рухнуть головой на паркет. И внутри отчего-то пусто. Вообще ничего. И это ощущается во много раз хуже, чем когда его просто обозвали чужим именем. Такая ерунда. А дыры пустоты в груди слишком большие и болезненные. Сейчас Джисон думает, что предпочёл бы быть названным Хёнджином, но в объятиях Чонина, чем сидеть в одиночестве на полу пустого номера и загибаться от желания почувствовать чужое тепло рядом. И Джисон как всегда клянётся самому себе, что не будет плакать. А спустя минуту роняет одинокие крошечные бриллианты на свои намертво впившиеся в твёрдый пол пальцы и даже не замечает этого. Глотает собственные рыдания, словно осколки стекла, и не знает, что солнечный парень из соседнего номера в эту же секунду делает то же самое. Узнай Джисон об этом, рассмеялся бы. Да он и смеётся. Наверное. Только на полу почему-то новое озеро, тоже солёное, тоже крошечное, как те, что натекли с одежды, но вода в нём не из океана, а из простых человеческих страданий. Но Джисон смеётся.