Солнце в плену тёмных туч

10:27, день Х

— Дерьмо, где его носит? — взрывается Хёнджин, который уже полчаса как отправил Чанбина за своим забытым в номере телефоном, а тот всё ещё не вернулся. — Успокойся, он скоро придёт, — заверяет его Чонин, облокачиваясь на спинку кресла. — Возьми мой, если так прёт позвонить. Хёнджин стреляет в него гневным взглядом, который сразу смягчается, когда он видит абсолютное спокойствие на лице лучшего друга. Только вот внешнее спокойствие никак не вяжется с ураганами, бушующими внутри него с того момента, как он покинул номер Джисона ночью. Чонин сам себе поражается, что ему удаётся вести себя так спокойно. — Ты не выспался? — спрашивает Хван, отчётливо прослеживая на первый взгляд спокойный, но на деле понурый вид Чонина, у которого под слегка припухшими глазами синяки темнее обычного, а лицо бледное, будто он в морозилке всю ночь валялся, а не в кровати. В кровати он и не валялся, если уж говорить начистоту, а вот обливался слезами на полу своего номера — очень даже. — Хреново выглядишь. — Радуйся, что я не говорю того же тебе, — язвит младший, не имея сил на то, чтобы действительно так переживать о своём внешнем виде. — Ура, — тухленько и совсем уж неискренне радуется Хенджин. — Ну а если серьёзно? Чонин вздыхает, отводя взгляд к распахнутому настежь окну и стараясь отвлечься на щебетание птиц. И почему сегодня они не поют, а противно пищат с самого утра? Уши в трубочку сворачиваются. И все внутренности тоже, только тут птицы уже не при чём. — Что-то Чанбин задерживается, — ни разу не резко переводит тему Ян. — Засранец, я его прибью! — Ага, только смотри, чтобы на костюм кровь не попала, а то будет неловко перед гостями. Чонин едва ли замечает возвращение Чанбина, у которого почему-то волосы нелепо растрёпанны, а рот и всё вокруг него измазано красивого ягодного цвета помадой. Ни причитания Хенджина, ни жалкие и совершенно неубедительные оправдания Чанбина так же не могут вывести его из лабиринта собственных мыслей, который за прошедшую ночь стал не просто запутанным, а вообще не проходимым ни при каких условиях. Точно так же, как из него, он не мог выбраться и из своих чувств к Хёнджину, что буквально несколькими часами ранее было подтверждено, проговорено Джисону куда-то в шею. Так глупо и так реально, что плакать хочется. Впрочем, этим Чонин и занимался, вместо необходимого ему перед важным днём сна. Ненавидел ли он себя? Думается, что даже больше, чем сам Джисон, когда оттолкнул его. Ну а кто бы этого не сделал? Разве что только тот, кто себя за человека-то не считает. И Чонин более чем осознаёт и принимает этот факт. Одно только странно. Джисон не выгнал его. Не накричал, не покрыл благим матом с головы до ног, не обозвал психом, зависимым, больным, что, в общем-то, было бы более нормальным и адекватным, чем то, что он сделал дальше. Обнял и попросил остаться. Джисон попросил Чонина остаться, когда тот буквально обозвал его чужим именем. С одной стороны странно, с другой — Джисон совсем себя не ценит как личность или что? Чонин не понимает. Зато понимает, что с осознанием «проблемы» её решение в комплекте не идёт. То, что он понял и принял свои нездоровые чувства к человеку, который никогда на них не ответит, не решает ровным счётом ничего. Без работы нет результата. И, возможно, хоть каких-то результатов было бы проще добиться, будь рядом кто-то, ради кого стоило бы это делать. Уж если не ради себя, то ради других. Но кто на такое согласится? Джисон согласился. Этой ночью просто взял и согласился, будто ему не было больно от сказанных слов. И всё бы хорошо. Вот оно решение, само прыгает в руки Чонина, ему остаётся только принять его и пытаться, пытаться, пытаться, но… разве он может? Разве он заслужил, чтобы ради того, чтобы не страдал он сам, страдал кто-то другой? Кто-то, кто Джисон? Ни за что. И пусть ему хотелось остаться, хотелось перехватить остановившую его ладонь, переплести пальцы и отвести за руку к кровати, где они пролежали бы в спокойствии и умиротворении до самого утра, потому что вместе. И Чонин извинялся бы столько, сколько того требовала бы раненная душа Джисона. Но он не сделал этого. Никогда бы не сделал, потому что это слишком эгоистично по отношению к такому нежному и понимающему Хану. Он слишком хорош для грязи вроде Чонина. Слишком. А младший не достоин даже жалкого «хотя бы». Будет лучше, если Чонин просто уйдёт. Сядет завтра на свой рейс до Сеула и улетит с камнем на сердце. А там уже Чанбин отведёт его к тому, кто сможет помочь беседами или таблетками, это не столь важно. И когда всё это наконец закончится, он сможет ответить Джисону. И не важно, что того рядом для этого уже не будет. В мире столько людей, так что обязательно найдётся кто-то другой, заслуживающий любви и готовый дарить её в ответ. Найдётся ведь? — Ох, я сейчас расплачусь! — хватаясь за сердце, восклицает Чанбин. — Ты такой красивый. Чонин отводит взгляд от окна, и с ужасом замечает, что занятый своими думами успел пропустить момент, когда Чанбин умылся, причесался, чтобы не выглядеть так, будто его клоун в подворотне словил и засосал так, что грим полностью на чужом лице остался. Йеджи точно не из стеснительных, и точно не смущается чего-то подобного до красных ушей, как Джисон. И снова Джисон… — Ты меня нервируешь, — рявкает Хёнджин, который, вообще-то, тоже уже успел переодеться в свой свадебный костюм. Чонин думает, что он вероятнее всего уснул, потому что не может человек настолько долго думать и даже не замечать этого. Мысли обо всём неприятном и делающим слишком больно остаются где-то у птиц, облепивших деревья за окном, и уступают место другим. Тем, что кажутся более уместными, когда они втроём находятся в пустом номере, предназначенном для одного из женихов. Хёнджин красивый. Очень. Его волосы аккуратно уложены милой девушкой-стилистом, которая ушла не так давно, глаза слегка подведены тёмными тенями для большей выразительности, которой, Чонин думает, у Хвана и так с головой хватает, но макияж действительно смотрится очень хорошо. Костюм идеально отглажен во всех местах, попробуй поищи — не найдёшь ни одной лишней складочки не в том месте, и сидит на Хёнджине как влитой, подчёркивая его стройную фигуру и будто бы крича о том, кто здесь самый красивый. Но совсем не работа стилистки делает его таким красивым и будто светящимся изнутри. Конечно, нет. Разве макияж, причёска и костюм смотрелись бы на человеке, который сам изнутри не светится, так хорошо? Да никогда. А Хёнджин светится так, словно с неба содрали горячее, полыхающее огнями солнце и запихнули ему прямо в грудь между рёбрами, пропихнули за лёгкие и приклеили к позвоночнику. Вот, что на самом деле делает Хёнджина таким красивым. Любовь. До жути парадоксально то, как одних любовь заставляет сверкать ярче самых дорогих алмазов, ослепляя всех вокруг своей силой и красотой, а других — умирать изнутри и снаружи, будто это чума, а не самое светлое в мире чувство. И даже не скажешь, что книжки врут, потому что вот он весь окрылённый и счастливый Хёнджин, у которого любимый человек где-то совсем рядом, за несколькими разделяющими их стенами светится точно так же, если не ярче. Но Чонин уверен, что врут если и не книжки, то жизнь точно. Жизнь хватает за шиворот и волочет по земле, сдирая кожу сначала с коленей и локтей, затем с ладоней, лопаток, и так до тех пор, пока от человека не останутся одни только кости и сердце: серое, холодное, не любимое никем. — Блять, уже почти двенадцать! — выкрикивает Хёнджин, смотря на часы, пока пытается аккуратно закрепить бутоньерку из красивых молочно-белых цветов на своём нагрудном кармане. — Будет круто опоздать на собственную свадьбу, — нервно смеётся он, пытаясь усмирить дрожь в руках. Вот-вот и потухнет от слишком сильного волнения. — Погоди, — тихо говорит Чонин, подходя ближе и останавливая чужие руки, которые никогда не коснутся его с той же любовью, с какой касаются Сынмина. А руки Джисона касались так… — Я помогу. — Встряхивает головой, чтобы не дать не тем мыслям проникнуть в его мозг, и пытается сосредоточиться на цветах. — Чего ты паникуешь? Всё нормально. — До церемонии ещё целый час, — кивает Чанбин, тоже подбираясь ближе и заглядывая Хвану в лицо. — Вот блин, в кого ты таким красавчиком уродился? Аж тошнит. — Чанбин, ещё слово- — Я вообще-то тебе комплименты делаю! — Засунь их себе в зад! — Это вы тут эксперты по приёму всяких разных вещей в задницу, а не я, — кидает в свою защиту Чанбин, на что получает только два метающих молнии взгляда в свой адрес. — Чего, разве нет? — Просто захлопни пасть, — огрызается Хёнджин, слегка задирая подбородок, чтобы не мешать хлопочущему над ним Чонину, который успешно справляется с изящным украшением и слегка хлопает Хёнджина по груди. — Не ругайтесь, — просит Чонин, кивая и коротко улыбаясь Хёнджину, который отвечает тем же. — Какие ж вы нервные, — качает головой Со, причмокивая губами. — Я посмотрю на тебя на твоей собственной свадьбе, — улыбается Чонин, чуть отступая назад, чтобы налить себе немного воды. В горле внезапно образовалась пустыня. — У меня достаточно крепкие нервы, чтобы не беситься по любому поводу, — самодовольно хмыкает самый старший, натягивая на лицо улыбку от уха до уха. — Ну да, а кто рыдал всю ночь в мою подушку, когда Йеджи впервые ему отказала? — находя подшучивания над Чанбином более привлекательными, чем собственное волнение, хихикает Хван. — Эй! Было-то один раз, — возмущается Чанбин, отбирая у Чонина стакан и залпом проглатывая всю воду. Засранец. — Сто один, — поправляет Чонин с важным видом, и они с Хёнджином одновременно заливаются смехом, игнорируя последующие возмущения и обзывательства. Не проходит и десяти минут, как в номер стучится госпожа Хван, у которой при виде сына уголки глаз начинают блестеть, а голос слегка дрожит, когда она зовёт их к месту проведения церемонии. Они выглядят так трогательно и мило, когда под ручку идут до веранды, где всё уже украшено и готово к началу. Хёнджин бережно стирает слёзы с щёк матери, когда они доходят до деревянной веранды на берегу моря, где и будет проходить сама свадьба, а точнее первая её часть. — Ты будешь в порядке? — в один момент интересуется Чанбин, едва разборчиво шепча на ухо. Конечно будет. — Всё нормально, Чанбин. Клянусь, — отвечает он, обнадёживающе улыбаясь хмурому выражению лица Со. — У нашего друга свадьба, так что всё просто супер круто. — И у тебя всё супер, Чонин? И у тебя всё супер? Чонин, у тебя всё супер? Чонин думает, что да, но в глубине души понимает, что вовсе нет. Только не у него. Хёнджин с Сынмином действительно хорошо постарались, договорившись о том, чтобы сама свадьба была проведена в таком красивом месте. Сама площадка представляла собой довольно внушительных размеров просторные веранды из тёмного дерева, в одной из которых стояла скромная, но оттого не менее красивая цветочная арка, где молодожёны должны были дать клятвы и обменяться кольцами, в другой же располагались далеко не скромный фуршет, бар и танцпол. Они не были украшены чем-то вычурным и кричащим вроде сотен воздушных шаров, блестящих украшений, бантов и неуместно пышных букетов. Вместо этого по всему периметру двух беседок были развешены тонкие струящиеся полосы шифоновой бежевой и светло-зелёной ткани, свободные концы которых красиво развевались на солёном ветру, создавая приятную атмосферу. Букеты из белых и розовых цветов, названий которых Чонин даже никогда не слышал, украшали все свободные углы беседок и стояли в гранёных вазах на каждом из столов. Просто и красиво. Точно то, что подходит этим двоим. — Согласен, — уверенно говорит Сынмин, держа за руки своего возлюбленного. Чонин готов поклясться, что видит, как он смаргивает слёзы. — А вы, Хван Хёнджин, согласны ли взять в законные мужья Ким Сынмина? Чонин оглядывается, совсем не помня, когда это они успели занять свои места шаферов рядом с аркой, посмотреть выход Хёнджина к Сынмину, прослушать их речи и… оказаться здесь, в этом моменте. Где был Чонин всё это время? Неужели он всё прослушал? Пропустил? Он почему-то забывает обо всех волнующих его вопросах, когда замечает у дальних деревянных балок, что держат крышу, стройную фигуру, облачённую в далеко не такой строгий костюм, какой был у всех шаферов и новоиспечённой пары. Джисон выглядит невероятно красиво в слишком широких, чтобы зваться классическими, коричневых брюках, в которые аккуратно заправлена кремового цвета шёлковая блуза с манжетами до середины предплечий и расстёгнутыми верхними пуговицами, что делают весь образ не таким правильным. Совсем как сам Джисон. Их взгляды так и не пересекаются. Ну а чего ещё ждать от жизни? Это вам не сопливые мелодрамы, которые смотрит мама Чонина, когда в больнице дают долгожданные выходные. — Согласен, — отвечает Хёнджин, а Чонин даже не может этого услышать будучи не в силах оторвать взгляд от самого прекрасного человека в зале. — Согласен, любовь моя, — повторяет Хёнджин, но Чонин не чувствует, как его сердце пропускает удар в этот момент. Хотя лишь этого он и ждал. А может ждал, что оно вовсе остановится. Гости взрываются аплодисментами, а Чонин всё смотрит и смотрит лишь на одного человека. Неужели Хёнджин только что вышел замуж прямо перед его носом, а он даже ничего не почувствовал? Зато почувствовал достаточно, когда Джисон, даже не взглянув на него развернулся и ушёл, оставив после себя только пустоту и необъяснимую по силе тоску в груди Чонина. — Эй, — зовёт Чанбин, взволнованно сводя брови к переносице. — Всё нормально? — тихо спрашивает он, слегка наклоняясь вперёд, чтобы его слышал только младший. — Да, — на автомате отвечает Чонин, потерянно глядя в лицо друга. — Конечно. — Уверен? Принести тебе воды? О боже, неужели он выглядит так плохо, что Чанбин хочет принести ему воды? Что с ним, блин, творится вообще? Он на свадьбе Хёнджина! О нём тут вообще никто беспокоиться не должен! Чонин отмахивается, чувствуя себя при этом просто ужасно, и смотрит в центр зала, где Хёнджин и Сынмин обнимаются со своими растроганными родителями и принимают поздравления ото всех остальных гостей. Вот же хрень. Что с ним происходит? — Так, я понял, — похлопывая Чонина по ставшей каменной от напряжения спине, говорит Чанбин и отходит от него. Куда? Зачем? Чонин не знает. Он вообще нихрена не знает. Чанбин пихает ему раздобытый непонятно где стакан воды и велит проглотить всё до последней капли к тому моменту как он вернётся. А сам уходит к остальным. Счастливым, улыбающимся во все тридцать два остальным. К Хёнджину и Сынмину, которые никак не могут перестать клевать друг друга в губы каждый раз, когда их не утягивают в очередные поздравительные объятия. Вокруг них витает атмосфера счастья и любви, потому что они счастливы и влюблены. И все вокруг тоже. А что насчёт Чонина? Что насчёт него? Он счастлив? Влюблён? Ему хочется улыбаться и делить все эти светлые чувства с остальными? Нет, нет, нет. Нет! Хёнджин вышел замуж. Только что он стал чьим-то законным мужем, а кто-то стал его. И этот кто-то не Чонин. Хах… даже думать о том, что всё могло быть не так, просто смешно. Чувства Чонина смешны и нелепы, и им никогда не было суждено стать чем-то действительно важным и серьёзным. Имеет ли он право не считать себя жалким? Нет. Потому что он действительно самый жалкий влюблённый семнадцатилетний парнишка, каким оставался последние десять лет. День сурка, а не жизнь. Каждый день каждого месяца каждого года — одно и то же. И каков итог? Ему будто всё ещё семнадцать, а Хёнджин уже замужем за Сынмином. Разве это не жалко?

13:00, день Х

— Поздравляю, — искренне улыбается Джисон, пожимая Сынмину руку. — Я не был тебе хорошим соседом, но теперь-то он у тебя наконец появился. Тот лишь усмехается, всё еще не выпуская чужой ладони из своей. Джисон не был бы Джисоном, если бы не сморозил что-то подобное. — Ты ужасен, — беззлобно кидает слишком окрылённый происходящим для того, чтобы злиться, Сынмин. — Спасибо. — Рад, что не мозолю глаза, как предполагал. — Ты мозолишь уши, так что заткнись, — не перестаёт улыбаться Ким, резко дёргая Джисона на себя и зажимая его в объятиях на пару коротких секунд. Секунд, которых Джисон никак не ожидал от старого знакомого. Он даже не успевает обнять Сынмина в ответ, как он уже отстраняется. — Я рад, что ты здесь. — Себе хотя бы не ври, — закатывает глаза Хан, нарочно вытирая правую ладонь о брюки. Театр одного актёра. — Эй, ребя- — О, Святой Хёнджин, — перебивает подошедшего к ним Хвана Джисон, театрально растягивая слова. — Позволь поздравить тебя со вступлением в брак и заодно поблагодарить от лица всей планеты Земля за то, что ты спас нас от вероятности быть затащенными под венец этим снобом. Аминь. — Хан хватает обе его ладони в свои и склоняется к ним, касаясь холодных костяшек своим лбом, словно перед ним действительно святой. — Ты атеист, — ворчит и хлопает его по плечу Сынмин. — Убери от него руки. Хёнджин тупо моргает, глядя на улыбающееся лицо Хана, когда он всё же разгибается и пихает Сынмина в ответ. Будто и не было между ними никаких недопониманий всё это время. Ну, Джисон думает, что они могли бы притвориться, что это правда, хотя бы на один день. И вот всё бы хорошо, но у Хёнджина почему-то брови нахмурены, а губы поджаты, словно случилось что-то действительно плохое. Сынмин замечает это первым и слегка приобнимает того, взволнованно интересуясь: — Что-то случилось? Хёнджин смотрит на него в ответ, заставляя себя легко улыбнуться и качнуть головой, и это совсем не выглядит натурально. Сравнить только то, как он выглядел десятью минутами ранее и сейчас, — два разных человека. Искренность и фальшь на контрасте друг друга слишком очевидны. — Конечно, нет, — говорит Хёнджин, оставляя нежный поцелуй на щеке мужа. — Просто хотел узнать, не видели ли вы Йени. Нигде не могу его найти. — Йени? — изгибает брови Джисон. — Чонина, — вдруг смотрит на него старший. — Ты случайно не знаешь, где он мог бы быть? Джисон не знает. Последний раз он видел его у арки за спиной Хёнджина, когда тот произносил клятву дрожащим от волнения голосом. И выглядел младший не то чтобы хорошо в тот момент. Но одновременно с тем Хану не показалось, что тот был поникшим именно из-за того, что происходило прямо перед его глазами. А ведь он так страдал из-за этого последние дни. Это было странно. Но Джисон подумал, что это не его дело, ведь… Чонин ушёл вчера. Он ясно дал понять, что не станет заставлять Джисона страдать. Ты слишком хороший. А страдал ли Джисон вообще? Да, нет, вообще-то. Не то чтобы… ну, было неприятно, да, но ведь он уже через минуту забыл о том, что произошло. Видеть боль в чужих лисьих глазах было намного хуже. Намного больнее и неприятнее. А после того, как Чонин ушёл, Джисон так вообще забыл о том, что что-то было не так. С Чонином всё так. Даже если его сердце всё ещё полно любви к другому человеку, Джисон уверен, что всё можно изменить. Поменять одного человека, с которым счастье светит разве что в мечтах или другой жизни, на другого, который вполне себе готов обеспечить это счастье для них обоих. Вопрос только в том, хотят ли этого они оба и на что готовы пойти ради этого. — Нет, — отрицательно мотает головой в ответ. — Не видел его. — Оу, — сразу же тускнеет Хёнджин. — Ладно. О боже. Вот пусть Чонин потом не говорит, что Джисон таскается за ним, даже получив от ворот поворот, потому что у Хёнджина лицо такое, будто он готов расплакаться в любую секунду. На своей свадьбе. Дерьмо. — Я поищу его, хорошо? — говорит Джисон, слегка улыбаясь старшему. — Уверен, он где-то тут разгуливает. Или просто свалил отлить. — Мозолишь уши, — ворчит Сынмин. Джисон закатывает глаза. Что он такого сказал-то? — Спасибо, — кивает Хёнджин, благодарно улыбаясь. — Если найдёшь его, передай, что я оттаскаю его за волосы за то, что он куда-то смылся с церемонии. — О господи, я пошёл. — Сынмин разворачивается на месте и идёт в противоположную от них сторону, не желая больше слушать этот бред. Хёнджин, что ожидаемо, увязывается за ним, хватаясь за рукав его пиджака и пытаясь что-то сказать ему. Он бросает последнее «спасибо» Джисону, который остаётся наедине со своими мыслями и задачей разыскать потерянное где-то в гуще не такой уж огромной толпы гостей солнце. Он найдёт его. Потому что Хёнджину это важно. Совсем не потому, что Хану самому этого до жути хочется. Конечно, нет. Он не хочет видеть Чонина. Не хочет. Разве что совсем немного.

13:16, день Х

— Ну, что, милый? Стало получше? — интересуется женщина по другую сторону трубки. — Да, мам, спасибо, — отвечает Чонин, откидывая голову назад и упираясь затылком в стену своего номера. В какой-то момент, после того, как Чанбин ушёл, Чонин вдруг понял, что вода из стакана начала выплёскиваться прямо на его руку, которая слишком сильно дрожала. И вторая дрожала не хуже. Сердце неугомонно стучало в ушах, отдаваясь пульсацией в каждой клеточке тела, которое словно находилось в совершенно другом месте. С другим человеком. Находиться там он больше не мог. Не хватало ему ещё схватить паническую атаку прямо на месте и испортить всем праздник. Испортить его Хёнджину. Вот уж чего он совершенно никак не хотел для друга. Не за тем его позвали и не за тем он приехал. Возможно, осознание этого сподвигло его скорее вернуться в свою комнату и набрать номер матери, которая в этом понимала уж точно больше него самого будучи медицинским работником, а возможно и не это. Но он всё-таки позвонил. Впервые за всё время самолично попросил у кого-то помощи. Потому что это не нормально. Всё, что с ним происходит уже так давно. И с этим нужно что-то делать. Мать, конечно, перепугалась не на шутку, услышав, как Чонин едва дышит в трубку и вещает о том, что у него паника растёт в геометрической прогрессии. Звучал он совсем уж плохо, будем честны. Однако она смогла отбросить волнение куда-то в другой конец своего кабинета и сообщить о том, что следует в таких ситуациях делать. Прийти в чувства оказалось не так уж сложно, когда у самого уха звучал нежный, но настойчивый голос мамы, которая чуть ли не по щелчку пальцев смогла перенаправить мысли в другое русло. Она говорила о чём-то хорошем, о чём знали только они двое, велела дышать под счёт вместе с ней медленно и глубоко, и Чонину этого оказалось вполне достаточно. Вот так он и оказался на полу со смоченным в холодной воде полотенцем на лбу и почти ровным сердцебиением. — Расскажешь, что случилось? — аккуратно интересуется женщина. Осторожничает. Но оно и понятно, блин, её сын тут чуть не задохнулся несколькими минутами ранее. Расскажет? Да ни хрена подобного. Он уже и так за последние дни наговорился. Сначала с Джисоном, потом с Чанбином. А затем всё это повторилось снова. Язык уже болит об одном и том же трепать, честное слово. Когда ты был нем десять лет подряд без продыху, то начинать говорить очень трудно. Почти невозможно. И почему Чонин заговорил-то в итоге? Отсосал парню в туалете — вот и причина. Аж на смех пробирает от абсурда. Но больше говорить не хочется. Десять лет молчал и дальше сможет, пока ядовитые иглы любви из сердца не повырывают и дышать легче не станет. Просто молчать. Легкотня. — Ты же врач, мам, — вдруг говорит Чонин, подвисая, потому что прозрачные камушки из стекла на люстре сверкают под солнцем не хуже, чем заливистые смешки Джисона. — Должна знать лекарства ото всех болезней. От его болезни лекарства нет. — Ох, милый, — тяжело вздыхает женщина. — Если бы только от всего на свете было лекарство, люди не умирали бы в больницах от всякой дряни каждый день каждого месяца каждого года. Чонин усмехается беззвучно, потому что сам он умирает совсем не в больнице, но умирает ведь. — Нет, — отвечает он, ощущая дикое желание содрать люстру с потолка, чтобы та рассыпалась кристаллами боли по полу номера. — Скажи, а любить — тоже болезнь смертельная? — Нини, сынок, — голос дрожит, — мне так жаль. Жаль. И ему тоже жаль. Только не себя, а Хёнджина, который хоть и не знает об этом, но мучает одним своим существованием, является в одночасье и предметом глубокой любви, и предметом самой жгучей ненависти. Чанбина, который винит себя за то, что не понял, не догадался, не помог вовремя. Джисона, который слишком хорош, слишком прекрасен, чтобы быть реальным, слишком добр и снисходителен. Того Джисона, которому приходится терпеть всё это. Чонин ненавидит себя. Потому что во всём виноват только он один. — Я уже и не знаю, какого жить без боли, мам, — признаётся Чонин, скидывая со лба остывшее полотенце. А вслед за ним на пол катятся слёзы. — Какого это — быть счастливым. — Знаю, милый, я знаю. — Плачет. — Давно знаю. И маму жаль. — Ты только… поговори со мной, хорошо? Прекращай молчать, потому что пока несчастлив ты, я тоже счастья знать не буду. Ну что Чонин за урод такой? Мать до слёз довёл, а она ведь на работе, время своё тратит на его нытьё и силы. Она других лечить должна, а не его, засранца. — Прости, — шепчет в трубку, которая уже у уха-то не держится вовсе. — Не плачь, мам. Только не плачь. — Я не плачу, — выдыхает нервно, а сама носом шмыгает. — Я тоже. — Всё образуется, сынок, обещаю. Мы с папой всегда рядом, слышишь? И ведь не врёт же. Сколько Чонин себя помнил, семья у них всегда была крепкая, любящая, понимающая. Так почему он не сказал? Почему не доверил свои чувства самым близким людям? И самое главное, почему всегда так боялся получить от них помощь? Они бы точно не оттолкнули, не стали бы упрекать, не прогнали бы его, потому что любят. Неужели он настолько глуп? — Всё нормально, — утирая влагу с лица, заверяет Чонин. — Я ведь… давно научился так жить, так что всё в порядке. Просто… — Не молчи больше, Нини, — просит мама таким жалобным голосом, что хочется в ноги ей упасть и молить о прощении за то, что был эгоистом, до скончания веков. Мама ведь всё понимает, всё всегда знает, даже если ты не говоришь десять лет. Молчишь как последний трус и не думаешь о том, что кому-то от этого может быть больно. Самым близким, между прочим. — Мне надоело, что все вокруг страдают из-за этого. Страдают из-за того, что я последний слабак, — и замолкает, потому что рыдания сдержать уже не получается. — И Чанбин, и Джинни, и ты… и Джисон тоже. Он такой хороший, а я… ему же ещё больнее будет, но он о себе совсем не думает. Тишина окутывает их обоих, несдержанно шмыгающих носами в трубку, но не надолго. — А что насчёт тебя, сынок? Разве ты не страдаешь больше всех нас? Разве ты не страдаешь? Едва ли запоминается то, как он срывается, вываливает всё на мать, потому что сил держать всё в себе никаких больше нет. А стоило всего лишь заговорить с придурковатым незнакомцем в курилке пару дней назад. И вот то, что он не решался озвучивать и надеялся похоронить в своём личном гробу, когда время придёт, теперь известно всем. И слёзы бегут ручьями по щекам, пропитывая ворот парадной рубашки, и все чувства к Хёнджину звучат в пустом холодном номере, за окном которого солнце палит нещадно, и небольшом кабинете в одной из больниц Сеула, и слова о том, какой Джисон хороший, срываются с губ сами собой. А мама слушает и слышит, как душа сына трещит по швам от непонятных чувств и эмоций, и сама вся на части разваливается. И затем вдруг резко собирает себя воедино обратно. Если развалятся оба, то никто уже их по частям не склеит. — Не отталкивай его, дай шанс, — говорит она уверенным голосом, в котором больше и намёка нет на слёзы. — Дай его всем нам, дорогой. И на себе крест не ставь ни за что, слышишь? Если больно — говори, если хочется сдаться — попроси помощи. Но тебе самому придётся стараться. И если всё получится, вот увидишь, счастье задушит так, что от него отвязаться захочется. Чонин всё слёзы утереть с лица никак не может, но вдруг понимает: вот она — любовь. И сердце у него в груди совсем не серое, потому что его любят. И кто он такой, чтобы эту любовь отвергать только потому, что его собственная не нужна одному единственному человеку? Вон ведь сколько людей, которых утопить в ней можно. Возьми, да направь болезненное чувство на других, и тогда оно из чёрной смолы превратится в горячее сладкое какао. Мама какао любит, папа и вовсе как ребёнок ему радуется каждый воскресный вечер, Чанбин его тоже полюбил ещё со школы, потому что дома у Янов, куда они не редко заваливались после школы, одно только какао на полках кухни всегда хранилось, и Джисон… Надо бы и у него спросить, любит он сладкий напиток или нет. И если любит, то Чонин и для него какао сварит.

14:03, день Х

— Нашёл? — спрашивает Чанбин, подходящий к столику, за который секунду назад уселся Джисон. Он в ответ лишь головой мотает. — Твою ж мать. — Может мы ещё не всё осмотрели? — предполагает младший, опрокидывая в себя бокал шампанского, схваченного в баре. — Нам весь Чеджу что ли оббегать? — взрывается Чанбин, у которого желваки на лбу играют совсем уж не дружелюбно. Одно радует — злится он не на Хана. — Убью. На этот раз это звучит не как шутка, а как правда. Джисон нервно сглатывает. — Да найдётся, — заверяет подошедшая к ним двоим Йеджи. — Что с ним случиться может? Двое лишь неоднозначно вздыхают в ответ. Потому что на самом деле случиться может что угодно. Пусть они и знают о состоянии Чонина всего несколько дней от силы, успели повидать достаточно для того, чтобы волноваться. Джисон так точно. — Алло! — вдруг восклицает Чанбин, прижимая телефон к уху. Он решил позвонить снова, будто не насиловал свой телефон звонками в никуда уже с сотню раз. — Чонин, ты где? Джисона кроет, когда он поднимает голову и видит свирепое лицо Чанбина, очевидно разговаривающего с очень даже конкретным человеком. Неужели дозвонился? — Где ты? — повторяет вопрос Чанбин, прикрывая динамик у рта рукой. Джисон смотрит на Йеджи, которая выглядит совершенно не удивлённой, всё ещё лениво крутит в руках бокал мартини и произносит одними губами: «Я же говорила». А потом мило улыбается. Джисону улыбаться не хочется. Он в мгновение ока возвращается к разговору, не желая пропустить информацию о том, где же всё-таки искать мелкого двадцатисемилетнего негодяя. — Я принесу тебе рубашку, ладно? Только никуда не уходи, — звуча в разы спокойнее, говорит Чанбин, после чего вешает трубку и смешно надувает щёки в облегчении. — Он в порядке? — слишком нетерпеливо вопрошает Джисон, аж со стула подскакивая. Хотя сидушка была такой удобной… Чанбин быстро кивает, забирая у девушки бокал и осушая его одним шумным глотком, после чего говорит: — Он в своём номере. Попросил принести рубашку. Рубашку. Хотел рубашку, а получит пиздю- — Какого чёрта, Со Чанбин? — недовольно фыркает Йеджи, забирая обратно бокал уже без магическим образом исчезнувшего в желудке Чанбина мартини. На тонкой шпажке, зажатой в пальцах другой руки, зеленеет одна оливка, которую девушке есть не особо хочется. — Это был мой коктейль! — Детка- — Может тут где-то и ходит какая-то детка, но попробуешь назвать так меня ещё хоть раз, и эта долбаная зубочистка окажется у тебя в заднице. Всё-таки хорошо, что Джисон гомосексуал, а не йеджисексуал. Да, это определённо тот факт, который делает его жизнь лучше в тот момент, когда Йеджи уничтожающе смотрит на своего парня и через секунду удаляется в сторону бара, обижено взмахивая копной густых завитых волос. Чанбина, кажется, это совсем не смущает, он только кивает своим мыслям, после чего снова обращается к Джисону, намереваясь закончить краткий доклад. — Кажется, он почувствовал приближение паники, поэтому ушёл обратно в отель и позвонил матери. Она медик, так что смогла помочь. Всё нормально, — говорит он. Джисон всё ещё не может оторвать глаз от девушки, которая уже мило беседует, кажется, с кем-то из друзей Сынмина. Будто и не было всей этой сцены с зубочисткой в чьей-то заднице. Ну точно ненормальная парочка. — Э-э, — тянет Джисон, непроизвольно указывая туда, куда смотрит. Чанбин, храните его все святые, понимает всё без слов. — Не обращай внимание, это нормально, — слабо улыбается он, поправляя съехавший набекрень от продолжительной беготни галстук. Окей. Не влезай в конфликты, особенно в чужие. Этот закон жизни Джисон усвоил ещё хрен пойми как давно. У него вообще-то своя проблема, которой зачем-то понадобилась новая рубашка, сидит в номере. Так что он и Чанбин, не сказав друг другу больше ни слова, направляются именно к ней. И всю дорогу Джисон в душе радуется, что его заднице ничего не угрожает.

14:31, день Х

— Совсем плохо? — Ужас, она больше тебя раза в два, — комментирует Чанбин. — Ну, извиняй, другой не было. Чонин хмурится, пока рубашка Чанбина висит на нём если и не мешком, то… не важно, выглядит всё это крайне нелепо. Но лучше уж думать об этом, чем о том, что Джисон сидит на стуле в углу номера и, не издавая ни звука с самого прихода, наблюдает. Вообще-то Чонин не рассчитывал на то, что Со прибудет не один. А на то, что это «не один» окажется Джисоном — и подавно. Но вот он здесь, сидит и пялится. Это напрягает. Прислушаться к совету мамы казалось идеей не такой плохой, если уж быть честным, но после всего, что Чонин накидал Хану перед уходом этой ночью, напряжение между ними ощущалось не хилое. Один Чанбин его не чувствовал. — Может, под пиджаком не так заметно будет, — хватая с кровати пиджак и протягивая младшему, предполагает Чанбин. Чонину не остаётся ничего, кроме как напялить несчастный пиджак со всё ещё сырыми рукавами. — Пиздец. Описание вполне подходящее, потому что не заметить того, как слишком большая рубашка висит на груди и выпирает из пиджака так, будто у Яна грудь за этот час выросла, было невозможно. Тотальный пиздец. Вот более подходящее описание. — А где твоя? Что с ней случилось? — спрашивает Со и жестом велит избавиться от пиджака. А Чонин и от рубашки заодно избавляется. Вот уж подарок! Джисон тяжело сглатывает, потому что во рту и в горле сухо, как в его неотредактированных набросках текста. — Испачкал? Чонин вздыхает, хмурясь, а затем уходит в открытую ванную, из которой возвращается с — без преувеличений — куском мокрой тряпки с оторванными пуговицами и болтающимся на одном только добром слове воротником. — Тебя похитили и пытали? — пучит глаза Чанбин, расправляя несчастную рубашку, которой теперь и полы помыть было бы стыдно. — Паничка порой и не такое творит, — почти шёпотом отвечает Чонин, а после пойманых на себе ошарашенных взглядов мгновенно отворачивается к окну и переводит тему. — Ну, так что мне делать? Так идти? Не уверен, что родителям Сынмина понравится пялиться на мои соски. Чтобы покраснеть от собственных слов, ему не требуется много времени. Потому что Джисон всё ещё смотрит на него и слушает. И, что б его, молчит. Самое время говорить про соски, блин. — Фу, блять, — морщится Чанбин, комкая в руках рубашку и стараясь при этом не испортить собственный костюм. — Попробую что-нибудь придумать, ладно? А ты, — тычет пальцем в хлопающего глазами Джисона, — следи за ним. Чтобы оба ни шагу из номера. И позвони Хёнджину, а то он скоро там разрыдается от переживаний. Чанбин звучит достаточно убедительно, чтобы остальные двое просто кивнули в ответ на его строжайшие указания, а потом ещё секунд десять пялились на закрывшуюся за ним дверь. Осознание того, что Чанбин ушёл, приходит не сразу, но, как только проникает в мозг, Чонин тушуется и на Хана смотреть не спешит. Точнее, вообще не собирается. И это, блять, снова очень неловко. Они вообще могут обходиться без этого «неловко» каждый раз, как остаются наедине?

Господин Ян

хей, Джинни, я в порядке. извини, что снова заставил тебя переживать. мне жаль…

14:59

Он быстро печатает сообщение, думая, что этого слишком мало, чтобы действительно заслужить прощения, потому что он буквально свалил с церемонии бракосочетания своего лучшего друга, заставив его переживать о нём, вместо того, чтобы поздравить и порадоваться вместе. Разве он не самый отвратительный друг? Он самый, — думает Чонин, в отчаянии прикрывая глаза и поджимая губы. Скорее бы Чанбин придумал что-нибудь с долбаной рубашкой, они вернулись ко всем гостям, Чонин извинился перед очевидно расстроенным Хёнджином и всё вернулось в норму. Да, заверните такой исход событий, пожал- — Ты в порядке? — звучит так тихо, что Чонин почти не слышит мягкого голоса за потоком своих мыслей. Он слегка дёргается от неожиданности и смотрит в другой конец комнаты. Джисон смотрит на него своими большими невинными глазами и выглядит при этом так же напряжённо, как чувствует себя Чонин в данный момент. Сука, только не это. Только не сейчас! — Ага, — заставляет себя кивнуть в ответ младший, блокируя телефон и убирая тот в карман целых и невредимых брюк. — Точно? Я могу чем-то помочь? В любой другой ситуации, да, мог бы. Потому что исключительно этим он и занимался последние дни, только если не смеялся, не подкалывал Чонина и не целовался с ним. Джисон вообще был очень даже хорошим помощником в таких делах. Но только не сегодня и не сейчас. Почему? Потому что причина почти случившейся панической атаки не может быть её решением. Конечно, причиной был не прям сам Джисон, но спутанные чувства Чонина, не дающие ему понять самого себя, были напрямую связаны с этим невероятным человеком, сидящим прямо сейчас в одной комнате с ним. И всё же, началось всё именно с разглядывания Хана, который всё еще выглядел как самый красивый человек на свете. И сердце почему-то снова решило напомнить Яну о том, что ему это очень нравится. — Только если у тебя есть рубашка, — пытается улыбнуться Чонин, но уголки губ дрожат как при ознобе. — Не думаю, что Чанбин найдёт что-то хоть отдалённо приличное. Джисон улыбается и… боже, Чонину хочется плакать от того, насколько приятны его улыбка и тёплый взгляд чёрных глаз. — Рубашки нет, но какую-нибудь блузку найду, — жмёт плечами он. Чонин ненароком вспоминает о том, сколько сумок тот притащил с собой в эту кратковременную поездку, и тихо посмеивается. — Чего? — спрашивает Джисон, но Чонин лишь опускает взгляд и продолжает хихикать. — Эй, что смешного? — Звучит наиграно оскорблённо. — Прости, — прикрывая всё ещё слегка красноватые глаза рукой, отвечает младший. — Просто вспомнил, как ты разбудил меня своими сумками в первый день. — Сейчас они собираются спасти твой зад от демонстрации сосков всем присутствующим, так что будь благодарен, — поднимаясь со своего насиженного стула, причитает Джисон. — Прости, — снова прыскает Чонин, внезапно смущаясь того, что сидит перед Джисоном без рубашки. — Подрывайся и шуруй за мной, язва, — подходя к двери и дёргая за металлическую ручку, без какого-либо напряжения в голосе говорит старший. Пожалуй, единственное, что они могут сделать сейчас — так это притвориться, будто всё в порядке. Хотя Джисон видит и красные глаза, которые совсем недавно осыпали его миллионами комплиментов без слов, и слегка подрагивающие пальцы, которые так приятно лежали на его талии, и получасом ранее искусанные губы, которые ночью зацеловывали его собственные до красноты. Но они разберутся с этим, просто позже. Обязательно разберутся.

15:52, день Х

В центральной беседке слегка шумно, потому что многие гости уже успели слегка — или не совсем слегка — подвыпить, а диджей слишком хорошо выполнял свою работу, чтобы все до единого могли оставаться на своих местах. Но шум совсем не мешает, даже наоборот, глушит ненужные мысли и заставляет лёгкую улыбку не сходить с лица ни на секунду. Хотя, пожалуй, чужие улыбки и смех имеют более сильное влияние. Чонин тащит в рот какую-то закуску с креветками и тут же щурится от остроты, сжигающей его вкусовые рецепторы. Апельсиновый сок ситуацию лучше не делает. — Бу! — резко произносит кто-то, дотрагиваясь до его плеча, и Чонин вздрагивает. Снова! Хорошо, что креветку он уже проглотил. Йеджи улыбается ему, огибая с правой стороны, чтобы занять соседний стул. — Всё в порядке, прелесть моя? — спрашивает она, похлопывая Чонина по плечу. — Кроме того, что я чуть в штаны не наложил, вполне, — кивает он. — Извиняться не буду, — пожимает плечами она, оглядываясь на бар, где топчется на месте и сверлит их двоих взглядом Чанбин. — Чего он так на нас пялится? — спрашивает Чонин, прослеживая её взгляд и упираясь им в тянущего через трубочку какой-то ярко-красный коктейль Со. — Я пообещала засунуть зубочистку ему в задницу за то, что он выпил мой мартини, — невозмутимо объясняет Йеджи, и сидящая где-то недалеко от них женщина осуждающе косится в их сторону. — М-м, понятно, — так же невозмутимо отвечает Чонин. — Думаю, он радуется тому, что в его заднице окажется не бокал. — Он радуется тому, что встречается с самой лучшей девушкой в мире. Они молча переглядываются, после чего смеются достаточно громко, чтобы помимо осуждающего взгляда получить ещё и едкий комментарий всё от той же женщины. Кто она такая, Чонин в душе не еб- — Я чего подошла-то, — снова заговаривает Йеджи, складывая руки на худых коленях, торчащих из-под короткого бежевого платья с пышной юбкой. — Скоро друзья женихов будут произносить речи, так что тебе нужно подойти к диджейской стойке. Кажется, ты будешь после Минхо? Того друга Сынмина, помнишь? Ох, чёрт. Чонин совсем забыл. — Конечно. Спасибо. Они ещё немного болтают о том о сём, ни на секунду не прекращая нервировать бедную женщину, после чего Йеджи извиняется и уходит. Всё-таки Чанбин выглядит очень нервным, а ещё Хёнджин, с которым девушка уже успела спеться, попросил передать информацию о речи не только младшему, но и Чанбину. Бумажка с речью в кармане внезапно начинает жечь бедро через плотную ткань брюк. Мысли о том, что он снова всё испортит, жужжат в ушах всё громче и громче с каждой секундой, заглушая только что включенную песню какой-то поп-группы. А во рту сушняк. И ведь ни глотка алкоголя ещё не сделал. Кажется, после того, как он пил последний раз, случилось кое-что не слишком приятное. Вспоминать об этом оказывается так же неприятно, как и думать о том, что уже через считанные минуты ему придётся выступать перед полным залом гостей со своей речью, которая почему-то начинает казаться дурацкой. О боже, она точно покажется всем очередной сопливой бредятиной. Как они вообще могли такое написать? — Ничего не выйдет, — говорит Чонин подошедшему к нему Джисону. — Спокойно, — легко улыбается тот, пряча руки в карманы. В этот момент музыка затихает, диджей вежливо просит всех занять свои места, чтобы послушать речь, вышедшего в самый центр с микрофоном Минхо. Красивый весь, в костюме. А Чонин? — Я даже на шафера не тяну в этом, — продолжает нагнетать младший, осматривая блузку, которую всучил ему Джисон. Вообще-то, она была довольно симпатичная. Тёмно-зелёная мягкая ткань с каким-то незамысловатым узором, довольно глубокий вырез с оборками по краям и воздушные рюши на рукавах. Проблема была лишь в том, что это могло смотреться красиво на Джисоне, но на Чонине… как это будет выглядеть со стороны? — Ты отлично выглядишь, — внезапно наклоняясь ближе к его уху, говорит Джисон. Мешать Минхо не особо хочется. — Поверь, никому нет дела до того, во что ты одет. Чонин нервно сглатывает, ощущая себя вот вообще ни разу не в своей тарелке. Ему больше по душе обычные рубахи с накрахмаленными воротниками, галстуки и пиджаки. Но точно не эта блуза. А ещё ему по душе не толкать шаферские речи на свадьбе своей первой любви. — Всё будет нормально, — замечая сжатые челюсти, повторяет Хан. — Просто найди в толпе того, кто заставит тебя чувствовать себя спокойнее и рассказывай ему, ладно? Ты же написал речь для Хёнджина, вот и смотри на него, если нервничаешь. Лично мне это помогало при выступлениях перед публикой. — Ты же печатаешься под псевдонимом, — хмурится Чонин, немного не врубаясь, о чём говорит старший. — Это были закрытые чтения, — уточняет тот, складывая руки на груди и переводя взгляд на Минхо. Вот бы можно было тоже как-нибудь его послушать, — думает Чонин. — У Джисона голос точно поприятнее моего будет. Гости хлопают, и Чонин смотрит на столик молодожёнов, к которому подходит Минхо и невесомо обнимает каждого из них. — Иди, — подталкивает Джисон, ободряюще улыбаясь. Но когда Чонин делает несколько неуверенных шагов в сторону диджейского пульта, где ему должны дать микрофон, тот окликает его, и Чонин оборачивается. — Поговорим после? — Ян едва ли может понять, о чём тот говорит, поэтому просто кивает. — Хорошо. Удачи. Чонин подходит к диджею, забирает у него микрофон и выходит в центр, становясь лицом к улыбающимся Хёнджину, Сынмину и всем остальным. Он запоздало вспоминает о бумажке, поэтому судорожно лезет в карман, доставая и разворачивая весь измятый листок. Пытается прокашляться, но даже этого сделать не может. Его будто парализует. Все вокруг затихают в ожидании, а он всё молчит, сотрясаясь от каждого дуновения солёного морского ветра. Но пути назад у него уже нет. — Что ж, — нервно дергает головой он, облизывая сухие губы. — Полагаю, большая половина из вас знать не знает, кто я такой, так что будем знакомы, я, вроде как, лучший друг самого красивого мужчины в этом зале, — указывая на друга, начинает Чонин. В зале всё ещё стоит гробовая тишина, хотя какие-никакие смешки всё же планировались. Полный провал. Чонин смущается до горящих ушей. — Хёнджина, — поясняет он, отрывая взгляд от бумажки и выискивая взглядом только одного единственного человека, как и велел Джисон. Того, кто заставит чувствовать себя спокойнее. Парень только тепло улыбается ему в ответ, слегка кивая. Отлично. Кажется, и впрямь работает. — Вообще-то, он не только самый красивый. Многие думают, что это его главное качество, но… на самом деле Хёнджин — самый добрый и отзывчивый человек из всех, кого я когда-либо знал, — почти не запинаясь, произносит Чонин. — Я понял это в тот момент, когда он, совершенно не зная, кто я такой, спас меня от придурков, которые считали весёлым макать мою голову в грязный школьный унитаз после уроков, издеваться над зубрилой, у которого мерзкие железки на зубах, и смеяться над его прыщами. Чонин снова опускает взгляд в бумажку и не может разобрать своего же почерка, но лицо напротив, вселяющее уверенность, разглядеть может. И этого достаточно. — И с того дня прошло уже пятнадцать грёбаных лет, а он ни разу за всё это время так и не смог заставить меня сомневаться в этом. Если вы достаточно хорошо знаете его, то наверняка понимаете, о чём я говорю. И знаете, о чём ещё я думаю? О том, что… о том, что Хёнджин больше всех в мире заслуживает быть счастливым. У него уже есть прекрасная семья, которая всегда относилась ко всем с добротой, есть работа, которой он грезил ещё с окончания школы, есть… друзья, которые, надеюсь, тоже не разочаровывают его и дарят хотя бы крошечную крупицу из всего объёма счастья, что он заслуживает. И у него есть Сынмин. Не знаю, есть ли на свете человек, который подходил бы Хёнджину больше, чем он, — продолжает он, комкая листок обратно в карман и стараясь не обращать внимание на кровоточащие от собственных слов трещины в сердце. — Я только хочу сказать… я невероятно счастлив знать Хёнджина и быть ему другом, а ещё счастлив знать Сынмина, который, исполняя мою мечту, делает его по-настоящему счастливым человеком. — Чонин сглатывает, решаясь поднять взгляд на столик, за которым сидит его самая большая любовь и ненависть в одном лице. — Не буду желать вам жить без ссор, никогда не спорить и умереть в один день, потому что нормально, если всё это случится однажды или не случится никогда. Никто не может знать. Я просто очень рад, что вы есть друг у друга, потому что это невероятно ценно — найти свою любовь и быть с ней. Просто знайте, что, пока счастливы вы, счастливы все, кому вы оба дороги. — Чонин сглатывает, игнорируя колючие слёзы, собравшиеся в уголках глаз, и встречается взглядом с Хёнджином. — Я люблю вас и люблю то, что могу быть частью вашей жизни. Спасибо. У него закладывает уши, поэтому он не может слышать, как скандирует зал в ответ на его слова, а взгляд впивается в искажённое лицо Хёнджина, который всё ещё стоит на одном месте и смотрит только на него. Чонин уже не помнит, что именно говорил, совершенно не следуя записям в листке, но надеется, что не сказал ничего лишнего, ничего, что могло бы хоть раз намекнуть на то, что он чувствует на самом деле. Хёнджин плачет, но невозможно понять из-за чего именно. Становится как-то не по себе. Хочется снова сбежать. Но вместо этого Чонин берёт себя в руки и подходит ближе к молча льющему слёзы Хёнджину. Хочет что-то сказать, но не успевает, потому что старший сгребает его в объятия, прижимая к себе так сильно, как не делал никогда раньше. — Прости, Джинни, — всё же выдавливает из себя, обнимая в ответ так же крепко и утыкаясь Хвану в шею. — Мне жаль, что я не был тебе другом последние дни. — Идиот, — хнычет куда-то в осветлённую макушку Хёнджин. — Я так люблю тебя. — Я тебя больше, — дрожащим голосом отвечает Чонин, только сейчас осознавая, что соль теперь колет не только уголки глаз, но и красные щёки. — Не знаю, что с тобой происходит, но надеюсь, скоро всё будет хорошо, — отстраняясь и обхватывая солёные щёки своими ладонями, шепчет Хёнджин. — Но переставай закрываться ото всех. От этого будет только хуже. Обещаешь? Чонин, глядя на кривую, но искреннюю улыбку перед собой, не может не ответить утвердительно. — Обещаю. — Всё будет хорошо, — шмыгает носом Хёнджин. — Всё будет, Йен-а. — И снова крепко обнимает. Всё будет хорошо, — повторяет про себя Чонин. — Теперь точно будет.

18:29, день Х

— Схавал? — кричит Йеджи, но недостаточно громко, чтобы перекричать музыку. Чонин допивает последний шот, морщится, прикусывая дольку лайма, и с удивлением пялится на девушку. Как она так легко и быстро смогла осушить шесть стопок текилы и ни разу не поморщиться? Такое вообще бывает? — Неудачник, — смеётся не менее пьяный Чанбин. — Проиграл девчонке! Йеджи бьёт его в плечо, громко возмущаясь: — Ещё одна сексистская шутка, Чанбинни, и будешь сегодня на полу спать! — Ауч! Прости, милая, — тут же затихает старший и тянется, чтобы вымолить прощение поцелуем. Не выходит. — Отвали. Джисон смеётся, наблюдая за их очередной недоссорой. Он тут, вообще-то, самый трезвый. Опустошил пару бокальчиков шампанского, и на большее его как-то не тянет. В отличие от остальных, которые решили, что их лучшим решением за сегодня будет устроить соревнования «Кто быстрее вольёт в себя весь бар». Йеджи пока выигрывает у всех троих в соло. Джисон так вообще сразу дал заднюю, за что получил порцию смешков в свой адрес. — Сейчас я… дайте минутку, и я отыграюсь, — бубнит знатно захмелевший Чонин, потирая переносицу и всё ещё стараясь прийти в себя. — Тешь себя надеждой и дальше, прелесть, — смеётся Йеджи, теперь уже самостоятельно обвиваясь руками вокруг своего парня и намертво прилипая к нему. — Бинни, я хочу эклер. С глазурью и посыпкой из банановых чипсов. — Не думаю, что тут есть- — Значит найди! — Я сейчас… ещё секунду, — всё ещё бубнит Чонин, приваливаясь к барной стойке, и Джисон переключает всё своё внимание на него. — Сильно плохо? — спрашивает старший, устраивая свою ладонь на чужой спине и слегка потирая. — Попросить воды? Чонин кивает, не поднимая головы, вместо этого он растягивается по барной стойке, прижимаясь щекой к холодной деревянной поверхности. Бармен наливает воды по просьбе Хана, который и не думает убирать руку со спины. Джисон заставляет Чонина поднять голову и двигает большой стакан с ярко-розовой трубочкой так, чтобы он мог ухватиться за неё губами. Получается у него это далеко не с первого раза. — Всё в порядке, Йени? — звучит откуда-то из-за спины голос Хёнджина, и Джисон оборачивается на него. — Они устроили соревнование по скоростной выпивке текилы, — объясняет он, замечая беспокойство на лице Хёнджина. Не то чтобы Джисон сильно переживал за его чувства, но всё же… — Он плохо переносит всё, кроме вина и рисовой водки, — морщится Хван, присаживаясь на свободный стул по другую сторону от медленно потягивающего через трубочку воду Чонина. — Эй, Йени. Младший переводит на него мутный от текилы взгляд и отчего-то тянет лыбу во все зубы. А после сбрасывает со спины горячую ладонь и почти валится на Хёнджина, обхватывая его поперёк талии. Они оба чуть не падают со стула, но благо их носы всё же остаются целыми. — Куда ж ты так напился? — тихо спрашивает Хёнджин, приглаживая растрёпанные белые волны на голове друга. У Джисона челюсть почти сводит от того, как сильно он сжимает зубы. Кажется, можно даже услышать, как они неприятно скрипят. Потому что он знает, из-за чего Чонин не отказывался ни от одного предложенного коктейля, а после и от текилы. Знает, из-за кого. Но он, как это часто бывает, оказывается сильнее своих же чувств. — Я послежу за ним, можешь не переживать, — говорит он и заставляет себя улыбнуться. — Прости, Джинни, — довольно громко говорит Чонин, привлекая к себе внимание. — Я опять всё испортил. — Ну хватит уже извиняться, — продолжая гладить его по голове, просит Хёнджин. — Я не злюсь на тебя. Главное, что ты здесь, а остальное мне совсем не важно. — Вот в-видишь! Остальное! Я всё равно что-то натвори-и-ил, — ноет Чонин, и оба других понимают — он в стельку. — О боже… где, блин, носит Чанбина? — Я схожу с ним прогуляться, чтобы всё лишнее выветрить, — поднимаясь со своего места и разглаживая образовавшиеся от сидения складки на брюках, говорит Джисон. Хёнджин хлопает глазами, смотря на него. — Не нужно, правда. Чанбин сейчас- — Всё нормально, я сам хотел пройтись по пляжу, — уверяет Джисон. А сам в глубине души желает скорее избавиться от общества Хёнджина. — Точно? Уверен, что он не доставит проблем? — уточняет старший, и Хан почти видит, как искры недоверия сыпятся из его глаз. — Всё будет нормально. Верну его тебе через полчаса. А ты пока иди к Сынмину. Это ваш день, а с этой пьянью я повожусь. Хёнджин хмурится на последнюю фразу. — Шучу, — улыбается Джисон, подхватывая затихшего Чонина под мышки и пытаясь поднять. — Но ты и сам видишь, что ему нужно проветриться. А Чанбин ускакал искать эклеры с банановыми чипсами для Йеджи. — Чёрт, — прыскает Хёнджин, заметно расслабляясь и помогая поднять с себя Чонина. — Такие бывают? — Вот и узнаем, когда они вернутся, — кряхтя от навалившейся на него тяжести, отвечает Джисон. — Чонин-а, ночью поспишь. Ещё даже семи нет. — М-м? — мычит тот, прижимаясь щекой к его шее, и даже не думает о том, чтобы открыть глаза. — Идём гулять, говорю. Хочешь покормить чаек и бездомных котов? — Чего? — непонимающе бурчит Чонин, хватаясь обеими руками за плечи Хана. — Ну, может и не через полчаса, — смотрит на Хёнджина Джисон.

19:14, день Х

Они идут по пляжу молча. Точнее было бы сказать, что идёт один Джисон, а Чонин висит на нём мешком и тупо волочится следом. И это совсем никак Джисону не помогает, потому что младший мало того что весит больше, так ещё и совершенно никаких усилий не прилагает, чтобы помочь хоть немного. Вокруг никого нет, потому что беседки находятся в закрытой части пляжа, куда обычные туристы попасть не могут, где-то позади них остаётся музыка, уже не долбящая по ушам так сильно, а до океана теперь рукой подать. И дышится им обоим намного легче. Свободнее. — …помогло, — улавливает у своего левого уха Хан, отвлекаясь от разглядывания ярко-оранжевой спасательной вышки где-то вдалеке. — Что? — переспрашивает он, поудобнее обхватывая размякшее тело Чонина. — Смотреть на кого-то, говорю, помогло. — А-а, ты об этом, — понятливо мычит Джисон в ответ. — Ну, да. Они снова недолго молчат, и за это время Чонин успевает более твёрдо встать на ноги, сняв немного груза с твёрдых плеч. — Я на тебя смотрел, — почти беззвучно шепчет Чонин, смотря в сторону неровной из-за пушистых волн водной глади. — Я заметил, — сглатывая, подтверждает Хан. Его руки на чужой талии горят адским пламенем. — Ты совсем не злишься на меня, — не спрашивает, а утверждает Чонин. — А я злюсь, хотя должно быть наоборот. — С чего вдруг мне злиться? Разве я могу испытывать злость, зная, что тебе намного хуже? — Ты совсем о себе не думаешь, — расстроенно качает головой Чонин. — Это так… неправильно. — Ну так и ты о себе не заботишься. — Джисон сильнее сжимает пальцами ткань тёмно-зелёной блузки. — Только о других и печёшься. Сколько можно думать о чужих чувствах и мыслях? Если так жить, то свою жизнь упустишь, а её как кота за хвост поймать не получится. — Какая же жизнь в страданиях? Лучше делать вид, что её вовсе нет. — Лучше и не жить тогда. И снова молчат. Все эти рассуждения так правдивы и абсурдны одновременно, что обоим хочется смеяться. А ещё почему-то хочется плакать. Они, игнорируя все возможные последствия, оседают на уже слегка остывший песок, вгрызаясь в него носками туфель, и смотрят в не знающий конца океан. Вокруг слишком тихо и спокойно, и внутри почему-то тоже. — Сегодня я звонил маме, и она сказала мне кое-что, что заставило меня задуматься, — вспоминает вдруг младший, укладывая голову на плечо Хана. Тот ничего не говорит, но ясно, что слушает. — Мне больно не потому что я люблю Хёнджина, а потому, что я люблю только его. Как будто вокруг мало людей, чтобы и их любить. Джисон ничего не отвечает, только губы жуёт и греется от тепла чужой щеки. — Мне правда хочется. Но… я понимаю, как это будет сложно. — Тут либо смиренно тонуть, либо плыть вверх, не смотря ни на что, и однажды, гляди, вынырнешь и задышишь свободно. — А ты сам не боишься утонуть? — осторожно спрашивает Чонин, поворачивая голову так, чтобы взглянуть на мягкий, подсвеченный вечерним солнцем профиль лица. — Боюсь, конечно, — кивает Джисон, складывая руки на коленях и смотря вдаль. — Но если ты хочешь когда-нибудь оказаться на поверхности со мной так же, как этого хочу я, то почему бы не рискнуть? — Ты слишком хороший, — снова безжалостно режет словами по сердцу Чонин. И внутри у Джисона пустота от ожидаемого отказа. Вчера он уже его получил, и второй раз слышать это не особо хочется. — А ещё ты слишком сильно мне нравишься, чтобы обращать на это внимание. Могу и я побыть эгоистом хоть однажды? Чонин утыкается холодным носом Джисону в шею и на ощупь находит его ладонь, чтобы оторвать пальцы от сведённых вместе коленей и вплести в них свои собственные. Так приятнее и правильнее. А у Джисона в этот момент в груди пожар от шока и сердце бьётся так же часто, как у подростка, который впервые влюбился. Может, он и есть тот самый подросток, а всё это между ними — первая любовь. Хотелось бы верить. — Я не обещаю быть идеальным, но буду стараться, — продолжает Чонин, перебирая второй рукой сцепленные в замок свои пальцы и пальцы старшего. — Если ты позволишь. У Хана щёки горят то ли от падающих на них горячих лучей, то ли от тех слов, что мягкий голос нашёптывает на ухо. От холода, который поселил внутри всё тот же голос, ещё ночью звучавший холодно и безжизненно, не остаётся и следа. Хочется кричать и прыгать от радости. Не важно, что было и что будет, важно то, что сейчас. А сейчас Джисон чувствует себя самым свободным и внезапно счастливым. Не хватает только жгучих поцелуев на щеках, которые жалят гораздо сильнее солнечных лучей, и ощущения тепла бледных щёк, трепещущих век и забавных ямочек от улыбки. Джисон бы всего его зацеловал. С головы до ног. И не остановился бы, даже когда свободного места на чужой мягкой коже уже не осталось бы. — Конечно, — без раздумий отвечает Джисон, не уверенный в том, что его хрип можно расслышать. Он ощущает себя так, будто задыхается, и его нельзя за это винить. — Конечно, солнце. Только не сбегай больше. И всё ближе склоняющееся к горизонту земное солнце навсегда запечатлевает в памяти то, как две тянущиеся друг к другу души крепче сжимают переплетённые ладони и находят свой собственный покой в том, что ждёт их дальше. Но не по отдельности, а вместе. — А ты сможешь всё это на трезвую голову повторить? — внезапно вспоминает Джисон, распахивая глаза и смотря на жмущегося к нему парня. — Давай ты поцелуешь меня до того, как из меня всё дерьмо полезет, — надувая щёки в притворном приступе рвоты, предлагает Чонин. — Ещё чего! — отпихивает его от себя Джисон. — Я с тобой сосаться не буду! — Ну вот и о чём мы так долго пиздели, если ты так легко меня отталкиваешь, когда мне плохо? — Точно не о том, что мне придётся целоваться с бутылкой текилы, в которую ты превратился! — И как тебя можно вынести? Ты такой бессердечный, Сони, — падая Джисону на колени и обнимая его за талию, хнычет Чонин. — Проблюёшься, повторишь всё, что только что сказал, вот тогда и поговорим, — складывая руки на груди, ворчит Джисон. Он почему-то уверен, что всё будет так, как он сказал. Но поворотить нос для приличия нужно. — Да не хочется мне блевать, с чего ты это вообще взял? — Даже если так, ты всё ещё ужраный в слюни, — щелкая младшего по носу, говорит Джисон, а сам улыбки сдержать не может. — Мои чувства к тебе отрезвили меня. Джисон в отвращении высовывает язык. — Заткнись. — Заткни. — Эй! Только я такое говорить могу! А ты мерзкий, я уже хочу отказаться от всего этого, — выискивающе оглядываясь по сторонам, говорит Джисон. — Где тут можно подписать отказ? — Ну хватит уже. Всего один поцелуй, Джисон, и я отстану. Давай. — Как ребёнок, ей богу, — вздыхает Хан и склоняется, чтобы невинно клюнуть Чонина в вытянутые уточкой губы. Тот сразу расплывается в сытой улыбке, зарываясь лицом старшему в живот и крепче стискивая его бока. Джисон смеётся, потому что от прикосновений ему щекотно, и даже не возмущается, когда его слабо кусают за бок через блузку. Сколько бы Джисон ни возмущался, Чонин уже не выглядит таким пьяным, каким был ещё полтора часа назад. Видимо, свежий морской воздух и разговоры по душам помогают лучше, чем он предполагал. Хан запускает пальцы одной руки в мягкие белые волосы, когда Чонин переворачивается на другой бок и подкладывает ладони под щёку, всё ещё лежа на крепких бёдрах старшего. В другой руке Джисон крутит сигарету, тлеющую запахом терпкой вишни, и изредка подносит ту к своим губам, а когда чувствует щепок на бедре, тянет никотиновую палочку к губам Чонина. Они смотрят на закат, вместе с которым солнце уносит всё своё тепло, но им не холодно, потому что распалённые сердца греют намного лучше какой-то звезды на небе. И в небе ни одной тучи.

22:04, день Х

Сумерки постепенно начинают перетекать в ночную мглу, когда они возвращаются в беседку, где все по-прежнему веселятся под музыку, пьют, едят и разговаривают. Но при всём при этом обстановка кажется чуть более интимной, чем несколькими часами ранее. Может это всё из-за чёрного неба, которое хранит в себе миллиарды интимных моментов, а может из-за тепла, текущего по венам вместо алкоголя. Чонин не знает точно. Но ему это нравится, и сбежать подальше ото всех почему-то не так уж сильно хочется. Вцепившиеся друг в друга руки приходится разъединить и разойтись в разные стороны, когда мама звонит Чонину по видеосвязи и требует немедленно передать трубку Хёнджину. Сначала Чонин обижается, что мама ругает его за то, что не передал поздравления от них, но затем понимает, что действительно забыл, поэтому замолкает. Хёнджин светится ярче любого фонаря, что мягко освещают зал, когда говорит со старшими Янами, закидывающими его шутливыми поздравлениями и пожеланиями. — Мы любим тебя, Джинни, — продолжает смущать того госпожа Ян. — И тебя, Сынмин-а, тоже! Следи за этим оболтусом. — Эй! — Сделаю всё возможное, — хихикает Сынмин, целуя возмущённого Хёнджина в висок. — Вся семья Ян такая невыносимая, — гнусит Хёнджин. — Не слушай его, мам, он слишком устал, — прижимая динамик ко рту, говорит Чонин. — Будто я не знаю, что он так не думает. Ладно, нам уже пора, а вы отдыхайте. — У вас в крови говорить что-то обидное и тут же исчезать в закате, будто ничего не было? — дует губы Хёнджин. — Типа того, — хихикает Чонин. — Милый, пойду узнаю, всё ли в порядке у твоих родителей, — предупреждает Сынмин и исчезает в толпе. — Милый, — повторяет младший, морщась. Хёнджин заливисто смеётся. — Теперь ты не можешь подкалывать меня на этот счёт, — объявляет Хван, получая в ответ недоумевающий взгляд. — Чем вы там с Ханом два часа на пляже занимались? — И играет бровями, словно намекая на что-то… — Эй! Текилу мы выветривали, ясно? — восклицает Чонин, тем не менее обхватывая себя руками в попытке защититься. Говорить о Джисоне почему-то совсем не хочется. Разговор на пляже был только для них двоих. — Ну и как он тебе помог её выветрить? — продолжает колоть рёбра двусмысленными вопросами Хёнджин. — Никак. Она сама выветрилась, и мы больше об этом говорить не будем, понятно? — Конечно, — сдаётся старший и даже руки поднимает для убедительности. Чонин выдыхает. — Вы хоть предохранялись? — Хван Хёнджин, в самом деле?! — Так просто ответить, — жмёт плечами Хван. — Скажи да или нет. Можешь даже просто кивнуть. — Мне тебе в нос зарядить, чтобы ты успокоился наконец? — закипает Ян, зажимая пальцами переносицу. — Ты… как с тобой… — Ладно, если хочешь оставить подробности своей интимной жизни в тайне, твоё право, — снисходительно кивает Хёнджин и хлопает его по плечу. Чонин мгновенно выворачивается из-под руки друга. — Заткнись ты уже! Пока они продолжают шумно препираться друг с другом, Йеджи сидит за столиком с разложенными прямо перед ней коробками с эклерами. К слову, там нет ни одного с глазурью и банановыми чипсами сверху. Но её, кажется, устраивают и те, что с малиновым кремом и шоколадной крошкой, которые она без стеснения уплетает за обе щеки. — Угофяйфя, — неразборчиво говорит она, держа в одной миниатюрной ладошке эклер, а другой собирая все падающие с уголков пухлых губ крошки. — Нет, спасибо, — качает головой Джисон, заворожено наблюдая за пестрящими самыми разными цветами и вкусами сладостями, распиханными по трём внушительных размеров коробкам. — Как хочешь, — запивая доеденный десерт глотком мартини, кидает в ответ девушка. Чанбин всего пару минут назад поплёлся за чаем, так что запить больше было нечем. Но Джисон всё ещё не понимал, при чём тут сраный мартини. — М-м, вот этот вообще зачёт. Там внутри что-то типа карамельного мусса с кусочками манго. — Где, блять, вы всё это нашли? — Пф. Я не помню. — Мило, — комментирует Джисон, вспоминая, каким ошалевшим выглядел Чанбин, явно при поисках столкнувшийся с какими-то проблемами. Всё-таки заказанных изначально эклеров не было. А Йеджи, как известно, была довольно требовательна в таких вопросах. И всё же хорошо, что Джисон не йеджисексуал. — Держи, детка, с ромашкой и чабрецом, как ты любишь, — устало произносит подошедший к столу Чанбин и опускает на единственное свободное место на столе небольшой чайник и чашку на блюдце. А после на мгновение прижимается губами к макушке Йеджи. — Мой любимый, — любовно прижимая ладони к груди, шепчет себе под нос Йеджи. А затем чуть ли не начинает плакать. — Бинни, ты самый лучший мужчина в мире. Я так тебя люблю. Джисон следит за тем, как лицо рухнувшего на соседний стул Чанбина скрывается за следами от ягодного цвета помады, которые беспорядочно оставляет на нём девушка. И за шрам на подбородке укусить не забывает. Они такие хаотичные и приторные одновременно, что Хан не может не испытывать по отношению к ним странные трепетные чувства. — Я тебя тоже, Йеджи-я, — цедит Со, звуча так, словно вот-вот вырубится. Забавное зрелище. — Наслаждайся. — Попробуй этот, — воодушевлённо подхватывая пальцами эклер с клубнично-ванильной начинкой, предлагает Йеджи и тянет его к лицу Чанбина. — Давай, Бинни. Тот, не размыкая слипшихся век, приоткрывает рот и позволяет накормить себя этой мучной вреднятиной, на отказ от которой сил не остаётся. Джисон умиляется, подпирая рукой свою пухлую щёку, и почти пищит от этого зрелища. А затем сам хватает эклер и под одобрительный взгляд девушки сам кусает заварное тесто. И на вкус это так же сладко, как стало на душе после разговора с Чонином. — М-м, — одобрительно мычит он, кончиком языка слизывая с уголка губ остатки крема. — М-м! — Слушайте тётю Йеджи, она вам дерьма не подсунет, — с важным видом объявляет она, тоже слизывая крем с губ, только не своих. — Устал, милый? — Есть такое, — дуется Чанбин, роняя голову на плечо Йеджи. — Как только Хёнджин свистнет о том, что можно отбывать, я первым улечу в кроватку. В ту же секунду с другой стороны стола звучит тихий свист, и двое переводят взгляд в ту сторону, в то время как Чанбин даже носом не ведёт. Хёнджин довольно улыбается, стоя бок о бок с Чонином, которого приобнимает за плечи, и умиляется открывшемуся виду: Чанбин уже чуть ли не храпит на плече своей девушки, которая продолжает утилизировать сладости, а Джисон… в общем-то, он занимается тем же, что Йеджи. — Разрешение получено, Чанбинни, — озвучивает Хван. — Сладким парочкам можно расползаться по номерам. Мы оставим вам торт. — Отбываем, — бодро подскакивая с места и подхватывая на руки взвизгнувшую от неожиданности Йеджи, сообщает Чанбин. Видимо, возможность рухнуть на прохладные простыни и вырубиться до самого отъезда открыла у Со второе дыхание. — Поставь меня! — Прости, детка, — огибая стол и направляясь к выходу из беседки, бубнит самый старший. — Спокойной ночи всем оболтусам и Джисону. — Нуна, я могу засунуть ему в зад что-нибудь похуже зубочистки? — оборачивается через плечо и кричит им вслед Ян. — Ты обязан сделать это, прелесть, — вскидывая поднятый вверх большой палец, одобряет просьбу девушка. — Совсем от рук отбился. Спокойной всем ночи! — Тётушка Сынмина сейчас в обморок свалится, — тихо хихикает Хёнджин, указывая на ту самую женщину, что днём ворчала на Чонина и Йеджи. Младший прыскает, слабо ударяя Хвана в грудь, чтобы не засмеяться громче. — Эй, Джисон, всё нормально? — Ага, — кивает Хан. — Меня накормили эклерами, так что всё супер. — Отлично, — улыбается Хёнджин. — Если хотите, тоже можете идти. Раз уж я отпустил в свободное плавание одну парочку, то и вторую можно. — Хёнджин! — возмущённо стонет Чонин, пряча лицо в ладонях. Джисон чувствует, как его лицо начинает стремительно нагреваться после услышанного. — Что? — разводит руками старший. — Иди уже отсюда, — толкая того в спину, причитает Ян. — Раздражаешь. — А что я не так сказал? — протестует Хван, упираясь ногами в деревянный пол. — Всё. Вали к своему муженьку. К счастью, спровадить Хёнджина удаётся довольно быстро. Он и сам был не сильно против после того, как его позвал один из организаторов. Чонин же, облегчённо выдохнув, падает на место рядом с Ханом. Старший чуть подаётся вперёд и морщит нос так, будто принюхивается. Чонин смеётся. — Ты чего? — Проверяю, протрезвел ли ты, — поясняет Джисон, пряча смущённый взгляд под чёлкой. — Если хочешь знать, то ты всё ещё мне нравишься и я всё ещё хочу попробовать с тобой что-нибудь, — хватая Джисона за руку и оплетая её своими пальцами, говорит Чонин. — Я, а не текила. — Что-нибудь? — игриво щурится Джисон. — Это типа что? — Это типа… — задумчиво тянет Чонин, подпирая щёку свободной рукой, — Переспать. — Вот так сразу? — усмехается Джисон, чувствуя себя немного оскорблённым, но стараясь этого не показывать. Что-то как-то ему уже не весело. Может, он не так всё понял, и Чонин имел ввиду совсем не то, что Хан услышал? — А ты против? — вызывающе смотрит на него младший, и Джисон чувствует неприятный осадок где-то в животе. Хочется выдернуть свою руку из чужой. Видимо всё же действительно не так понял. — Эм… я думал… — Эй, спокойно, — поглаживая большим пальцем острые костяшки, мягко говорит Чонин. — Я пошутил, ладно? Это просто шутка. Плохая. Джисон почему-то чувствует резкую необходимость отвернуться и посмотреть в сторону волнующегося океана. Ему такие шутки совсем не нравятся. А ещё не нравится, что он ничего не понимает, и никто из них не говорит ничего конкретного. Что тогда на пляже, что сейчас. — Джисон, — зовёт его Чонин, и он нехотя переводит на него взгляд. Младший мягко улыбается, пересаживаясь так, чтобы всем телом быть повёрнутым к нему. — Слушай, я вообще ничего не смыслю в отношениях и в том, как говорить о них друг с другом. Прости, что я неудачно пошутил. Я не думал, что ты расстроишься. — Я не расстроился, — бубнит Джисон себе под нос и неосознанно сжимает чужую ладонь чуть крепче. — Ладно. Тогда хочешь поговорить об этом не красивыми словами, а прямо, в лоб? — спрашивает Чонин, пытаясь заглянуть под чёлку, чтобы отыскать скрытый под ней взгляд. Джисон кивает, внезапно чувствуя себя очень смущённым ситуацией. Ему самому, если честно, уже очень давно не приходилось ни с кем обсуждать подобное. Тем более прямо. Он привык говорить красиво и завуалированно, как пишет в своих романах. Но ведь романы не жизнь, и Чонин перед ним сейчас очень даже настоящий, а не описанный красивыми словами персонаж на страницах книги. Это ведь совсем другое. Реальное. — Ладно, — вставая и утягивая Джисона за собой, говорит Чонин. — Пошли.

23:15, день Х

— Тише, тише, — хихикает Чонин, когда оказывается прижатым к стене своего номера. — Ты чего? Джисон жмётся к нему, обнимая за талию, и выглядит совсем не так стеснительно и невинно, как выглядел минутой ранее по дороге в отель. Они ещё даже не поговорили, а старший уже ведёт себя так, будто все обсуждения и выяснения отношений давно позади и можно отдаться желаниям с чистой совестью. — Я передумал, — выпучивая блестящие в свете луны чёрные глаза, шепчет Джисон. — Я тоже хочу. Руки Чонина обвиваются вокруг чужой шеи, пресекая попытки приблизиться к его лицу и прикоснуться к губам. Не то чтобы ему не хочется. Ещё как хочется. Но все эти недомолвки ни к чему хорошему не приведут. А начинать какие-никакие отношения с секса… ну, мягко говоря, не слишком хорошая идея. По крайней мере, со всеми другими он спал, но что-то отношений так и не завёл. С Джисоном хочется по-другому. — Мы же не поговорили нормально, — судорожно вздыхает младший, когда влажные от слюны губы всё-таки прижимаются отрывистыми поцелуями к его шее. — Джисон, стой. — Ну, что? — поднимает взгляд Хан, но продолжает мягко касаться губами горячей кожи под челюстью. — Давай поговорим. Нормально всё обсудим, хорошо? — спрашивает Чонин, а сам начинает плавиться под приятными прикосновениями к чувствительным местам за ухом. — Мы можем трахаться и говорить. Чонин улыбается предложению, но на самом деле не находит его таким уж плохим. Всё же руки на талии и поцелуи на всех открытых местах заставляют дыхание участиться, а член в штанах — дёрнуться. — Ты уверен? — переспрашивает младший, отстраняя от себя Джисона только для того, чтобы перехватить инициативу на себя и припасть своими сухими губами к мягким щекам. — Уверен, — судорожно кивает Джисон, расплываясь в блаженной улыбке и поглаживая по спине. — По крайней мере это не будет так неловко. — По крайней мере, — повторяет за ним Чонин, хватая лицо старшего своими ладонями и прижимаясь наконец к мягким губам в тягучем поцелуе. Прежний пыл Джисона немного подостывает, потому что Чонин целует нежно, совсем не напористо. С Ханом не хочется спешить, пытаться скорее стянуть всю одежду по дороге к кровати, чтобы быстрее засунуть свой член в самые интересные места и получить долгожданную разрядку. Когда-то он только этим и жил, чего скрывать. Но тогда он кроме желания ничего не чувствовал, а с Джисоном всё с точностью да наоборот. Теперь на первом месте почему-то не собственное желание, а чужое. И для этого однозначно нужно постараться получше. Хочется зацеловать его щёки и губы до нездоровой красноты, хочется собрать губами все родинки на его прекрасном теле, от одного только вида на которое слюни собираются в уголках рта. Хочется погладить эти крепкие мышцы на руках, груди и спине, чтобы запомнить, как они ощущаются под подушечками пальцев. Хочется запомнить звук его мелодичных стонов, запах покрывшейся холодной испариной кожи и слегка вьющихся мягких волос. Всего Джисона просто хочется. И в тот момент, когда с губ Джисона срывается первый тихий стон, разбивающий тишину в дребезги, Чонин окончательно убеждается в том, что не хочет отстреляться по-быстрому и свалить. Он сильнее прикусывает выпирающую ключицу, перемещая руки на спину Джисона, чтобы тот не рухнул на ватных ногах, и секунду любуется следами от собственных зубов на золотистой коже. — Ты такой красивый, — выдыхает Чонин, поднимая голову и чмокая старшего в кончик носа. — Красивый? — едва не пищит Джисон, обвивая руками плечи напротив. — Самый красивый, — улыбается и кивает Чонин, поджимая губы. Джисон хихикает, откидываясь назад в его руках. — И милый. — Ш-ш-ш, — накрывая рот младшего ладонью, шикает Джисон и хмурится. — Хватит. — Почему? — слабым укусом заставляя отнять ладонь обратно, спрашивает Чонин. — Мы же договорились трахаться и говорить. — Но мы ещё не трахаемся, — верно подмечает Джисон, опуская правую руку вниз и вытягивая полы тёмно-зелёной блузки из брюк Чонина. — Можно? Чонин кивает, закусывая губу, чтобы не разулыбаться окончательно, и поднимает руки вверх, чтобы Джисону было легче стянуть с него одежду. — Вот же пиздец, — ругается Джисон, когда отбрасывает блузу на пол и впечатывается взглядом в подтянутый торс. — Ты везде такой… вау? — Тебе решать, — ухмыляется Чонин, хватая старшего за подбородок и тягуче целуя. Джисон льнёт ближе к трепетному прикосновению, тянет шею, чтобы не смел отстраняться, и проводит кончиками пальцев по обнажённым бокам, заставляя мышцы под ними резко напрячься. Но Чонин всё равно поцелуй разрывает, распахивая веки и испуганно смотря в чёрные бусины глаз перед собой. — Что такое? Неприятно? Лучше тут не трогать? — тут же заводится волнением Джисон, убирая руки. — О, нет. Нет, нет, — качает головой младший. — Просто… — Что? — укладывая ладони на голую грудь, спрашивает Джисон. — У меня ничего нет. — Джисон хмурится в непонимании. — В смысле ни смазки, ни презервативов. — Чёрт, — разочарованно стонет старший. — У меня тоже. Об этом Чонин как-то совсем не подумал. А стоило бы. Даже если в теории и без презервативов, и без смазки можно было обойтись, пренебрегать безопасностью и комфортом совсем не хотелось. Но, видимо, им всё же суждено было просто поговорить и не доходить до секса так скоро. Или же… — О, чёрт, я совсем не подумал, — хватая с пола блузку и наспех натягивая её на себя, воодушевляется Чонин. — Что? Ты куда? — отшатываясь от него, удивляется Джисон. — Чонин, куда ты уходишь? Мы можем и без- — Подожди пару минут, хорошо? — перебивает его Чонин, хватая за щёки и несколько раз чмокая в сплющенные губы. — Я мигом. — Дарит последний поцелуй и выбегает за дверь, оставляя ошалевшего Джисона стоять в тёмном номере и тупо хлопать глазами. Чонин, кажется, перепрыгивает весь лестничный пролёт одним махом, сразу же направляясь в сторону конкретного номера. Скорее всего, его убьют, но если всё же нет, то он вернётся к Хану со всем необходимым и позволит снова раздеть себя. Попытка не пытка, — думает Чонин и решительно стучит по деревянной двери несколько раз. — Боже, какого хрена тебе надо? — недовольно бормочет сонный Чанбин, приоткрывая дверь. — Вопрос жизни и смерти, — толкая его обратно в номер, сообщает Чонин. — Что случилось? — отзывается Йеджи, приподнимаясь на локтях и пытаясь разглядеть, кто так нахально завалился к ним в номер. — О, прошу прощения, — прикрывая рукой глаза, извиняется Чонин. Он совсем забыл о том, что в этой берлоге обитает не только его друг. А смущать девушку, на которой из одежды только одеяло, не особо хочется. — Смазка и презики есть? — выпаливает он, хватаясь за плечо Чанбина. — Чего, блять? — пыхтит Чанбин. — Ты припёрся и разбудил нас, чтобы презики попросить? Издеваешься? Магазины для кого придумали? — До ближайшего идти по двадцать минут в обе стороны, — жалостливо выкатывая губу, говорит Чонин. — Вот и пиздуй давай, мы спим, — разворачивая Чонина носом к двери, возмущается старший. — Хён! Хён, ну очень нужно, правда, — разворачиваясь обратно, продолжает Чонин. — Пошёл вон! Когда Чанбин уже собирается выпихнуть того за дверь и дать пинка под зад, чтобы знал, что спорить с ним сейчас не стоит, к груди Чонина припечатывается лента из трёх квадратиков фольги и небольшая бутылочка с ярко-голубой этикеткой. Оба парня поднимают взгляд на устало улыбающуюся Йеджи, плотно завёрнутую в одеяло. — Отдохни, прелесть, — тихо говорит она Чонину, после чего поворачивается к Чанбину, мягко отстраняя его от друга. — Пойдём спать, милый. А то наговоришь ещё гадостей. — Детка, но он разбудил нас. — Знаю. Но любовь всей твоей жизни уладила проблему, и теперь мы можем снова вернуться в кроватку. Пошли. — Получишь ещё, — грозится Со, которого настойчиво тянут дальше от Чонина. — Ты лучшая! — улыбается Чонин, получая в ответ ленивый кивок от Йеджи. — Спокойной ночи. — Иди уже отсюда! — Бинни, не груби. Чонин не слышит, что отвечает старший, так как быстро вылетает из номера, прикрывая за собой дверь, и несётся обратно на второй этаж. Не проходит и тридцати секунд, как он снова распахивает дверь, только теперь уже своего собственного номера, и застаёт Джисона на том же месте в той же позе. Младший поднимает руку, в которой держит бутылочку смазки и презервативы, и подходит ближе. — Как заказывали, — улыбается он, демонстрируя находку, которая сразу же отбрасывается на разворошённую кровать. Джисон отмирает, кидая взгляд на кровать позади себя, после чего возвращает на Чонина, хватающего его за талию и вновь притягивающего к себе. — Эй, всё нормально? — интересуется Чонин, замечая растерянность в глазах напротив. — М? — моргает Джисон. — А, да. Где ты их достал? — В Ад спустился, — шутит Чонин, крепче обнимая хмурящего брови Хана. — У Чанбина одолжил. — Вот уж точно, прямо в Ад, — смеётся наконец Джисон, зарываясь пальцами в светлые волосы и притягивая ближе к себе. — Но я рад, что ты выжил. Их губы снова сливаются в нежном поцелуе, и Чонин решает всё же дойти до кровати, потому что стоять совсем не хочется. Ну и ещё потому, что Джисон очень быстро млеет под ласками мягких губ и буквально виснет на младшем. Руки Джисона снова тянут блузку вверх, заставляя их оторваться друг от друга на мгновение, а затем вновь столкнуться зубами и языками в более настойчивом поцелуе. У Чонина кожа на руках горит, когда холодные ладони ложатся на неё, слегка сжимая. Он легко усаживает Джисона на край кровати и следом забирается на него, ни на секунду не отрываясь от губ со вкусом клубники. — Сними, — шепчет Джисон в перерывах между поцелуями и поднимает руки вверх. Чонин беспрекословно выполняет просьбу, стягивая мягкую светлую ткань со старшего и открывая себе вид на шикарное тело. Дыхание перехватывает, когда он безотрывно смотрит на крепкие мышцы груди и пресса, безвольно оседая на бёдра под собой. Он завороженно проводит ладонями по мышцам на широких плечах, открытых сейчас только для него одного, и почти задыхается, когда те дёргаются и перекатываются, натягивая блестящую от тонкого слоя пота кожу. — Это ты у нас тут вау, Сони, — улыбается Чонин, опускаясь ниже и целуя место возле затвердевшего розового соска. — Самый красивый. — А как же Хёнджин? — резко вбирая воздух в лёгкие, спрашивает Хан. — К чёрту Хёнджина, — отвечает младший, цепляя зубами бусину правого соска. — Ох, чёрт, — стонет Джисон, выгибаясь навстречу младшему и хватаясь за мягкие волосы, чтобы чем-то занять руки. Пальцы сдавливают грудь, прощупывая её твёрдость в полной мере, а язык медленно обводит ореол соска, и Хан вздрагивает, сразу же чувствуя на этом месте мягкие губы. Чонин оставляет слабые засосы сначала на одной груди, затем на другой, поочерёдно играясь пальцами и языком с самыми чувствительными местами и наслаждаясь тихими глухими стонами, доносящимися сверху. Джисон плавится под ним, превращаясь в подобие лужи, потому что слишком давно он не испытывал ничего такого. А собственные пальцы никогда не приносили столько яркого удовольствия, сколько дарил сейчас младший. Воздух вокруг резко накаляется и будто становится на несколько градусов горячее, отчего дышать с каждой секундой становится всё труднее. А от осознания того, кто сейчас зацеловывает его грудь и живот, хочется и стонать, и плакать. И Джисон совсем не удивляется тому, что член уже полностью твёрдый, когда Чонин слегка ёрзает на его бёдрах, заставляя прочувствовать собственное возбуждение в полной мере. Но когда пояса брюк касаются длинные пальцы, Хан резко отрывает голову от подушки и хватает Яна за запястья, останавливая. — Всё нормально? Я же могу… — Да, всё… ты будешь в порядке? — уточняет старший, слишком ярко вспоминая момент, когда его член последний раз находился во рту Чонина. Чонин умилённо улыбается, приподнимаясь на локтях и целуя Джисона в кончик носа, от чего тот едва заметно морщится. — Тебе хорошо? — спрашивает Чонин, прижимая ладонь к мягкой щеке и оглаживая её большим пальцем. — Хорошо, — поспешно кивает Джисон, обвивая руки вокруг чужой шеи и притягивая ближе к себе, чтобы коротко поцеловать в губы. — Мне давно не было так хорошо. — Ну вот. Значит, всё в порядке, — смотря в сверкающие от возбуждения и нежности глаза старшего, шепчет Чонин. — Хочешь, чтобы я продолжил? Хан кивает, потирая пальцами взмокший затылок Чонина. — Просто… — продолжает Джисон, когда Ян снова оставляет несколько мягких поцелуев на его губах и щеках и собирается вернуться к его брюкам. — В прошлый раз это закончилось плохо. Чонин хлопает глазами и сразу понимает, о чём тот говорит, слегка кивая. — Всё будет нормально, — заверяет он, но Хан всё равно нервно поджимает губы, очевидно вспоминая, насколько всё плохо закончилось тогда. Повторения ему, очевидно, совсем не хочется. — Малыш, обещаю, я буду в порядке. — Джисон краснеет от нежного прозвища, ощущая ещё больший прилив возбуждения к низу живота, но всё равно рук с шеи младшего не убирает. — Хочешь подержать меня за руку? — Хочу, — сразу же соглашается Джисон. — Хорошо. Чонин последний раз прижимается к его губам, после чего всё же выпутываться из хватки цепких рук и устраивается между ног старшего. Он быстро расправляется с ремнём и молнией, стягивая плотную ткань с бёдер. Джисон поднимает ноги, позволяя Чонину окончательно избавиться от брюк, вновь размещая ноги по обе стороны от младшего. Чонин устраивается поудобнее, чтобы ничего не затекло в не совсем привычной позе, после чего опускает взгляд на выпуклость под бельём. Он не может удержать себя от того, чтобы погладить твёрдость поверх чёрного хлопка, поймав в ответ на свои движения пару судорожных вздохов Джисона. Мучить долго не хочется, поэтому вскоре резинка белья ползёт вниз, и член наконец оказывается на свободе, сразу попадая в плотное кольцо из пальцев. — Дай руку, — просит Джисон, приподнимаясь с подушек и протягивая раскрытую ладонь к Чонину, за которую тот без препираний хватается. Он понимает, что так Джисон будет чувствовать себя спокойнее, если судить по тому, как он хмурился и волновался о том, что что-то может пойти не так. — Не переживай так сильно, ладно? — просит он, переплетая свои пальцы с подрагивающей ладонью Джисона. — Я собираюсь отсосать тебе, так что… просто постарайся получить удовольствие. — Ой, заткнись, — тут же смущённо жмурится Джисон, отворачивая голову в сторону. — Если тебе так хочется, то можешь следить за тем, всё ли у меня в порядке, — невинно хлопает глазами младший, после чего высовывает язык и едва ощутимо проводит кончиком от основания до покрасневшей головки. — Это так смущает, — хнычет Джисон, но один глаз всё же приоткрывает, боязливо наблюдая. Член в руке Чонина дёргается, вызывая у того улыбку. — И заводит, — слизывая уже слегка растёкшуюся солоновато-горькую каплю предэякулята, отвечает Чонин. Джисон мелко вздрагивает, наблюдая за тем, как Чонин целует его каменный член в тех местах, где особенно сильно выпирают тёмные вены. И, конечно, он не оставляет без внимания ту самую родинку, что заметил ещё в первый раз, задерживаясь на ней особенно долго. Реакция Джисона забавляет младшего, поэтому он решает помучать ещё немного и почти ложится щекой на кровать, вбирая в рот одно яичко и слегка посасывая его. Звуки хлюпанья сводят с ума и одного и второго, но Джисона буквально подбрасывает на кровати от этого. Он невольно поджимает пальцы на ногах. — Ч-чёрт, — шипит Хан сквозь зубы, стискивая пальцы в своей ладони почти до хруста. А Чонин и рад, с пошлым причмокиванием выпускает изо рта одно яичко и тут же подхватывает второе, играясь с ним языком и слегка оттягивая. Джисон весь трясётся от перевозбуждения, подносит свободную руку к своей груди и болезненно сдавливает сосок, выстанывая что-то нечленораздельное. — Ни… Чонин, я сейчас… Намёк понят, поэтому Чонин оставляет мошонку в покое и возвращается к раскрасневшемуся в край члену, из которого уже успела выделиться новая естественная смазка. И, не думая ни секунды, опускается сразу на половину, игнорируя рвотный рефлекс и сжимающиеся стенки собственного горла. — Блять! — выкрикивает Хан и сразу зажимает рот рукой, опрокидывая голову обратно на подушки. Затылок больно бьётся об изголовье. — Блять, как же хорошо… Чонин пару раз двигает головой, вылизывая член и пошло причмокивая губами вокруг него. Плечи и поясница затекают из-за того, что держащаяся за ладонь Джисона рука вытянута вверх, а поясница выгнута над матрасом, поэтому он слегка ёрзает на месте. Его горло внезапно вибрирует от стона, который рвётся наружу после того, как бёдра случайно проезжаются по матрасу, и Чонин почти сразу выпускает чужую эрекцию изо рта. Ощущения не настолько уж неприятные, чтобы закашляться, но горло всё равно саднит, и тихий хрип переплетается с нервным дыханием старшего, ударяясь о стены. — Чонин, — зовёт Джисон, взволнованный услышанным звуком, — эй, иди сюда. — Всё хорошо, не волнуйся, — успокаивает Чонин, смаргивая собравшиеся в уголках глаз слёзы и влажно целуя внутреннюю сторону упругого бедра Хана. — Может не надо? — Ты не хочешь? — хлопает ресницами Чонин. — Не нравится? — Не в этом дело, — вздыхает Джисон, смотря в ответ мутным взглядом. — Я не хочу, чтобы тебе было неприятно. — Мне приятно, Сони. Я хочу этого, — пытается убедить его Чонин и садится так, чтобы заглянуть в блестящие глаза. Джисон хватается за его впалые щёки ладонями, замечая влагу на пушистых ресницах, и аккуратно сцеловывает её с уголков глаз. Он гладит скулы пальцами, не зная, что бы такого сказать, чтобы Чонин не заставлял себя, потому что кажется, что он действительно заставляет. — Я осторожно, хорошо? — спрашивает Чонин, прижимаясь крепким поцелуем ко взмокшему и облепленному влажными прядями тёмных волос лбу. — Хватайся. — И снова подаёт раскрытую ладонь. — Стой, — зовёт Джисон, снова заставляя посмотреть на себя. — Я… мы не обсудили, кто… где… Его красное лицо можно разглядеть даже в темноте комнаты, и это умиляет Чонина настолько, что хочется пискнуть. Но он решает не вгонять в краску того ещё больше и просто спросить. — Ты актив, малыш? У Джисона голова готова взорваться, когда ему задают такой смущающий вопрос так прямо. Он судорожно машет головой из стороны в сторону, отрицая сказанное, прячется в сгибе шеи младшего и жмурится. — Хорошо, — тихо посмеивается с его реакции Чонин и гладит по голове, чтобы успокоить. — Я буду осторожен, обещаю. — А ты? Если хочешь снизу, то… я могу… — Эй, иди сюда, — берёт ситуацию в свои руки Чонин и отстраняет от себя Джисона, заставляя их взгляды встретиться. — Значит так. Я никогда не был снизу, — говорит он, и Джисон нервно сглатывает. — И раз уж ты сказал, что не актив, то- — Вообще-то я… универсал. Я и так, и так могу, — неуверенно перебивает Джисон. — Ладно. Сейчас ты как хочешь? — разминая напряжённые плечи старшего, спрашивает Ян. У Чонина в животе пульсирует при мыслях о том, что Джисон может сказать, что хочет быть сверху. Не сказать, что он против побывать в роли принимающего, просто, наверное, понимает, что совершенно не готов сделать это прямо сейчас. Без подготовки. Без чёткого желания принять член в задницу. — Хочу, чтобы ты трахнул меня, — говорит Джисон, пряча смущение в поцелуях, которые остаются фантомными касаниями на лице Чонина. — Тогда я трахну тебя, — улыбается Чонин, чувствуя некое облегчение после услышанного. — Но сначала возьму с собой это, — продолжает он, нащупывая на свободной стороне кровати маленькую бутылочку и хватая её. — У меня давно никого не было, — предупреждает Джисон, удобнее устраиваясь и разводя бёдра в стороны. — Мы не будем торопиться, — целуя родинку на щеке, обещает Чонин. — Если будет больно или неприятно, говори. — Джисон согласно кивает. — Если что, я был в душе утро, — прикрывая глаза и нервно сглатывая, решает произнести Хан и багровеет ещё сильнее, настолько, что начинает выглядеть почти болезненно. Чонин замечает, как того мандражит, поэтому ласково гладит по животу, надеясь, что это хоть немного поможет успокоиться. Ему не хочется, чтобы Джисон сильно разнервничался и ему было больно из-за невозможности расслабиться должным образом. — Хорошо, малыш. Всё в порядке, не волнуйся, — подкладывая сложенный в несколько раз край одеяла тому под поясницу, потому что подушки слишком большие, шепчет младший. Приходится немного помедлить, уделить время напряжённому телу, чтобы подготовить его к растяжке, которая сама по себе не слишком приятна, а если ещё и нервничать, то пиши пропало. Чонин зацеловывает родинки на животе и бёдрах, лениво двигая рукой по успевшему слегка размякнуть от переживаний члену. Джисон тихо постанывает, гладит по пахнущим мятным шампунем волосам и постепенно приходит в норму, начиная подмахивать бёдрами в ответ на слишком приятные прикосновения. Только тогда Чонин выдавливает достаточно смазки без запаха себе на ладонь и подносит палец к трепещущему от предвкушения порозовевшему колечку мышц, спрашивая: — Готов, Сони? — Да, — на выдохе отвечает старший. — Мне нравится «малыш». Чонин улыбается, оставляя целомудренный поцелуй на коленке, и проталкивает первый палец, одновременно с тем говоря: — Как скажешь, малыш. — И сразу решает продолжить, чтобы отвлечь. — Ты так сильно мне нравишься. Джисон слегка хмурится, пока Чонин медленно проталкивает в него первый палец, давая возможность привыкнуть. Но почти незаметная складочка между бровей исчезает довольно быстро, разрешая двигаться дальше. — И всё, что я сказал сегодня, — продолжает Чонин, двигая пальцем на всю длину и наблюдая за реакцией, — всё правда, малыш. Я очень хочу попробовать с тобой. Хочу узнать тебя получше, сходить с тобой на свидание и познакомиться с Ппамой. Ты говорил, мы должны с ним подружиться, да? — Д-да, — задушенным голосом отвечает Хан, ковыряя коротким ногтем складку на светлой простыне. Его ресницы чуть подрагивают, но в общем он выглядит вполне неплохо. — Ну вот, — подбадривает младший, решая, что может добавить второй палец, который встречает уже чуть большее сопротивление тугих мышц. — Порядок? — Ага, я скажу, если… нужно остановиться. — Хорошо. — Чонин мягко гладит по бедру, напрочь забывая о своём стояке, который всё ещё неприятно трётся о брюки, желая напомнить о себе. Ноги Джисона разъезжаются ещё немного, призывно открываясь, поэтому младший пару раз двигается размашисто, оглаживая пальцами тугие гладкие стенки. — Ты так хорошо справляешься, малыш. Просто отлично. Всегда такой хороший и послушный. — Поцелуй меня, — требует Джисон, начиная дышать чаще и отрывистее, и тянет вверх ладонь, сжимающуюся в призывном жесте. На отказ нет ни сил, ни желания, поэтому Чонин поспешно склоняется к нему и позволяет себя поцеловать, не вынимая пальцев из горячего нутра. Джисон целует резко, слегка смазано, иногда промахивается, поэтому приходится схватиться за очаровательно взволнованное лицо младшего, тихо стонущего в унисон с Ханом. Брови слегка хмурятся, когда Чонин разводит пальцы внутри, но язык не смеет оторваться от чужого, потому что хорошо. Куда там эти ваши «неприятно», «больно», когда тебя буквально укрывает от всего мира шикарное тело человека, заботливо поглаживающего низ живота и целующего с таким трепетом, что с трудом верится, что со всеми остальными он просто трахался. Без чувств, без эмоций. — Куда хочешь… с-сходить на свидание? — спрашивает Джисон, принимаясь осыпать короткими поцелуями точёный подбородок и скулы Яна. — Сначала сходим в какой-нибудь домашний ресторанчик, где наберём разного мяса, всех закусок из меню и объедимся ими до отвала, — шепчет непонятно куда Чонин, и вставляет короткое: — я добавлю третий. — А после полученного разрешения, толкается в уже более податливую дырочку тремя длинными пальцами, от которых Джисону на стену лезть хочется. Разве могут быть у кого-то настолько идеальные руки? — И потом пойдём прогуляться или в кино, или туда, куда ты сам захочешь. — Опера, — выдыхает Джисон, хватая зубами мочку уха и болезненно оттягивая её. — Сходим в оперный театр. — Как скажешь, — хихикает младший, получая чмок в нос, который тут же отзывается дрожью во всём теле и ниже пояса. Пальцы внутри чужой задницы непроизвольно сгибаются, случайно задевая чувствительную точку, которую не удавалось найти ранее, и Джисон оглушающе громко стонет прямо на ухо. — Ещё… — в бреду бормочет он, совершенно не контролируя свой язык. — Умоляю… ещё… — Самый красивый, Сони, — собирая губами влагу с чужих глаз, нашёптывает Чонин. — Не представляешь, как ты прекрасен. И снова сгибает пальцы, позволяя Джисону почувствовать, как через всё тело проходит разряд непередаваемого удовольствия, и в блаженстве закатить глаза. Хан Джисон так красив, так прекрасен, когда лежит на кровати с разведёнными ногами, разнеженный и полностью открытый. Хан Джисон так красив, когда уплетает чизкейки за обе щеки, не волнуясь о том, что они надуваются, словно парашюты. Хан Джисон так красив, когда смеётся над своими же шутками, когда покупает самый ужасный вкус мороженного с таким же ужасным количеством топингов и посыпок, когда его розовые губы аккуратно обхватывают фильтр сигареты, а после выпускают дым в воздух.  Есть ли в мире что-то или кто-то прекраснее Хан Джисона?  Чонин думает, что нет. — Хочу тебя, — нетерпеливо ёрзая на постели, требует Джисон. Глаза скрыты за мутной пеленой возбуждения, а руки уже тянутся к поясу всё ещё не откинутых в другой конец комнаты классических чёрных брюк. — Пожалуйста, солнце… сними их уже нахрен. — Уверен? Может стоит ещё- — Уверен. Вытаскивай пальцы и суй в меня свой член, — требует Джисон, путаясь пальцами в пряжке ремня.  Брюки всё же оказываются в противоположном углу номера, собирая всю пыль, что там скопилась, и к ним почти сразу присоединяется бельё. С разбросанными вещами они разберутся позже.  Пальцы Джисона обхватывают полностью твёрдый член, не желая оставлять его без внимания. А то чего его одного тут обласкивают, в то время как сам он даже пальцем пошевелить не удосужился. Так дела не делаются. С Чонином особенно. — Ох… лучше не надо, — шипит Чонин, предупреждающе кусая старшего в плечо, пока руки судорожно пытаются нащупать ленту презервативов. — Джисон, я… чёрт… серьёзно. Сейчас кончу.  — Прости, солнце, — извиняется Хан, целуя влажный загривок. — Просто ты такой красивый. Руки чешутся потрогать.  — Натрогаешься ещё, — обещает младший, хватая наконец презерватив и одним движением рук разрывая упаковку. — Блять, надеюсь подойдёт по размеру.  Джисон выхватывает презерватив, с наслаждением слушая отрывистые вздохи, когда пальцы раскатывают латекс по дёргающемуся в нетерпении члену. Его кроет от всех этих звуков, что издаёт младший, и от предвкушения того, что это сейчас заполнит его, доведёт до края, разломит на части… — Поздравляю, теперь мы оба знаем, что у вас с Чанбином один размер, — хихикает Джисон и игриво взлохмачивает светлые волосы на макушке. — Легче жить мне от этого не стало, — ответно улыбается Чонин, подхватывая чужие губы для короткого поцелуя. Почему раньше ему не нравилось целоваться? Это же… буквально то, что теперь хочется делать постоянно! — В какой позе хочешь, Джисонни? Так будет удобно? Немного помявшись и нервно покусав губы, Джисон всё же решает сменить позу, подтягивая Чонина ближе к себе и заставляя его плюхнуться на подушки рядом. Теперь Ян сидит у изголовья с другой стороны кровати, которая приятно морозит пылающую кожу на спине и заднице, и удивлённо хлопает глазами. Джисон, отбросив всё своё прежнее смущение, забирается на него, сжимая бока младшего своими бёдрами, и выдавливает немного дополнительной смазки поверх презерватива, аккуратно распределяя. — Я хочу, чтобы тебе тоже было хорошо, — отвечает Хан на немой вопрос в потемневших глазах Чонина.  — Мне уже хорошо с тобой, — абсолютно серьёзно кивает Чонин, размещая руки на подтянутой заднице и слегка проминая её пальцами. Джисон на это действие только робко улыбается.  Возбудим и умилим. Разве так можно?! — Чёрт, — ругается Джисон, направляя член к своей сжимающейся вокруг пустоты дырочке и едва проталкивая внутрь пульсирующую головку. — Пиздец… это будет считаться сексом, если я обкончаю твой живот до того, как сяду полностью? — С натяжкой, — на выдохе отвечает Чонин, придерживая старшего за упругие ягодицы и до боли стискивая челюсти. Ощущение того, как горячие стенки сфинктера медленно обволакивают его давно готовый к разрядке член, заставляет всё тело застыть в напряжении.  Губы Джисона приоткрываются в немом стоне, когда член входит ровно наполовину, и этого уже слишком много для них обоих. Дрочка в душе по вечерам на протяжении года, которой Чонин иногда грешил, даже рядом не стоит с тем, что он чувствует сейчас. Что он чувствует с Джисоном. Ощущения такие, будто он вообще никогда в жизни сексом не занимался и это его первый раз с кем-то, кто не его собственная рука, потому что каждый нерв в теле мгновенно становится как оголённый провод — только дотронься, и шибанёт током.  Всё это слишком. — Срань господня, — вздыхает он, чувствуя, как мягкая задница оседает на его бёдра, полностью скрывая в себе болезненно пульсирующий член. — Ты в порядке?  — Нет, — качает головой Джисон и крепко хватается за его плечи, направляя все силы на то, чтобы выровнять дыхание.  Чонина подобный ответ пугает, заставляет задуматься о том, что Джисону, должно быть, больно, что они облажались с растяжкой, поэтому он спешит подхватить Хана под бёдра и помочь ему скорее слезть. Но тот лишь жмётся ближе, обнимая за плечи, и рвано дышит в основание задеревеневшей шеи. — Не двигайся, — твёрдо произносит Джисон и позволяет обнять себя в ответ. — Дай мне минутку. — Малыш, тебе больно? — с очевидным волнением в голосе задаёт вопрос младший.  Джисон чуть отстраняется, чтобы заглянуть Чонину в глаза, и… улыбается, начиная мягко поглаживать щёки, покрывшиеся красными пятнами. Сначала он едва ощутимо целует виски младшего, затем трепещущие тяжёлые веки, скулы, переносицу и переходит на уголки влажных от переизбытка слюны во рту губ. Будто Чонин его главная драгоценность.  — Конечно нет, — шепчет он, опаляя кожу на солнечном лице горячим дыханием. — Я бы сказал тебе.  — Хорошо, — размашисто поглаживая твёрдую спину Джисона, отвечает Ян.  — Просто… думаю, я всё же могу кончить слишком быстро, если мы начнём сейчас.  Они не двигаются где-то около минуты, ограничиваясь лишь короткими поцелуями в разные части лиц друг друга и растиранием и без того горячей кожи на руках, плечах и спинах. Дыхание у обоих замедляется, тела расслабляются и слегка остывают, разве что сердце в груди не перестаёт отскакивать чечётку ни на мгновение. Ну и ладно, теперь они хотя бы не похожи на два спутавшихся накалённых нерва. Первое движение бёдер Джисона сопровождается громким шлепком двух тел друг о друга. И у Чонина внизу всё полыхает адским пламенем, когда до него медленно доходит, что свободнее внутри Джисона не стало. Гладкие стенки давят на член со всех сторон, пульсируя и сжимаясь время от времени, и трение ситуацию лучше не делает. Вроде и стыдно кончить так скоро, но не сделать этого определённо невозможно.  — Так хорошо… — Бубнёж Джисона разобрать практически нереально. — Господи, Нини. Чонин отзывается на собственное имя, опуская ранее откинутую назад голову и запечатлевая в памяти самый прекрасный вид в своей жизни. Он фотографирует глазами слегка выгнувшееся в спине крепкое тело, по которому спокойно можно было бы изучать анатомию студентам-медикам. Грудь Джисона часто вздымается, натягивая кожу и выпячивая вперёд тёмные соски, руки, упирающиеся в чужую грудь, напрягаются при каждом толчке, чтобы помочь удержать собственный вес, кубики пресса дёргаются, а аккуратный член скачет вверх-вниз, ударяясь красной головкой о живот самого Чонина и оставляя влажное пятно предэякулята на кубиках пресса.  Как же, блять, горячо.  — Пожалуйста… боже, солнце, пожалуйста, — мешая слова и стоны, умоляет Джисон и хватает ртом спёртый воздух. Младшему кажется, что он смотрит не на лицо отчаянно скачущего на нём мужчины, а на самую настоящую картину в музее. Ну потому что не бывает таких. Не может быть, что Джисон с раскрытыми в оглушающем стоне алыми губами, дрожащими длинными ресницами, очаровательно нахмуренными от чрезмерного удовольствия бровями и розовыми желейными щеками действительно сейчас с ним. С грёбаным Чонином, который ещё вчера позволил себе назвать его чужим именем.  — В-всё нормально? — спрашивает Джисон, замедляя движения бёдрами, когда замечает застывшее в изумлении лицо младшего.  Вместо ответа Чонин хватает его за шею, резко притягивая к себе и остервенело целуя такие желанные губы, от которых не хочется отрываться даже для того, чтобы элементарно вздохнуть. И чем только он это заслужил? Чем заслужил самого красивого, очаровательного, сексуального и одновременно милого парня в своей постели? Почему Джисон сейчас с ним, а не с кем-то более подходящим ему? Почему?! — Прости, Джисон, — шепчет в губы, плотно зажмурив саднящие глаза. — Прости за всё. — Эй, ты чего? — пугается Джисон, замечая влагу на острых скулах и галочке верхней губы. — Что случилось, солнце? — Мне так жаль, — всхлипывает Чонин, прячась в груди старшего и стискивая его талию руками. — Я не заслужил… тебя. Мерзкий ком застревает в горле Джисона, и он смотрит в стену перед собой, на автомате начиная поглаживать копну белых волос. Ему не нравятся прозвучавшие только что слова, потому что… не заслужил? Он издевается? Человек, который жил безответной любовью треть своей жизни, заслужил всю любовь мира. А ему тут какой-то Хан Джисон попался. Джисон думает, что это меньшее из того, что растрескавшееся от боли сердце Чонина действительно заслужило. Он отнимает от себя его голову, буквально заставляя посмотреть себе в глаза. А Чонин всё равно убегает, жмурясь и не желая показывать собственные слёзы кому-то, кроме тёмной ночи. Но Джисон настойчив, требует, чтобы младший открыл глаза и не смел их отводить. Самому от вида покрасневших век хочется заныть в голос, но вместо этого губы чётко воспроизводят то, что крутится в голове. — Не смей больше такое говорить, понял? — твёрдо произносит Хан, ёрзая на бёдрах. — Тебе не нужно ничего заслуживать. Забудь вообще об этом слове, потому что чувства нельзя заслужить, как и человека. Ты сказал, что я нравлюсь тебе, теперь я говорю, что мне нравишься ты. Ты, Чонин. И не нужно ничего делать, чтобы заслужить меня, потому что я уже здесь. Я сам хочу быть здесь, с тобой. Чонин вновь всхлипывает, поджимая подрагивающие губы и шумно втягивая носом воздух. — А вот чего я точно не хочу, так это чтобы ты плакал, — продолжает говорить Джисон и одновременно с этим медленно поднимает бёдра и снова опускает их, из-за чего всё тело дрожит. — Ты мне нравишься, — вверх-вниз, — очень сильно, — вверх-вниз, — и мой член сейчас лопнет из-за возбуждения, которое вызвал во мне ты, если сейчас же не трахнешь меня как следует. Чонин кивает, хватается за крепкие бёдра, сминая кожу под пальцами и оставляя на ней следы от ногтей, и с силой толкается в горячее нутро. Они стонут в унисон, ощущая приближающуюся разрядку, и Чонин делает всё так, как было велено — трахает. Двигается не быстро, но жёстко, выходя и толкаясь вновь по самые яйца, чтобы точно задеть простату. Джисон дрожит в его руках, как осиновый лист, растекается лужей и безвольно повисает на шее младшего. Его истекающий член трётся о животы, зажимающие его со всех сторон, а дырочка сжимается всё сильнее, вырывая из Чонина низкий гортанный стон. — Блять… сильнее, солнце, давай, — уже находясь на грани сознания, просит Джисон, мокро целуя.  Соль на щеках обоих смешивается, и нельзя разобрать, где слёзы сожаления одного и слёзы возбуждения второго. Дыхания смешиваются, лишая лёгкие кислорода, но заполняя их сладкими запахами тел друг друга. Стоны мешаются со всхлипами, пот с потом, чувства с чувствами. Отчего-то больно и приятно одновременно. Хочется чтобы всё прекратилось прямо сейчас и чтобы не заканчивалось никогда.  Одни сплошные противоречия. Чонин изливается в презерватив первым, оставляет болезненные синяки на медовых бёдрах и нежные поцелуи на истерзанных почти в кровь губах. А перед зажмуренными глазами звёзды кружатся. И вместе с крышесносным оргазмом из головы вмиг улетучиваются все мысли, оставляя только одну. Ту, что заползает в каждую клеточку мозга и велит думать только об одном. Джисон. Джисон. Джисон. И Чонин позволяет себе утонуть в Джисоне в тот момент, когда тело старшего резко вздрагивает последний раз и их животы покрываются тёплой вязкой спермой, создающей неприятную липкость между ними. Хан валится сверху, не размыкая зубов, впившихся в нежную молочную кожу под челюстью, и дышит так часто, будто действительно задыхается.  Вау… — Кажется, я влюбился в твой член, — соскальзывая с вышеупомянутого и прижимаясь к боку младшего, бормочет сквозь пелену стремительно накатывающего сна Джисон. — Кажется, я влюбился в тебя, — избавляясь от презерватива и обвиваясь вокруг липкого тела Джисона, так же тихо бормочет в ответ Чонин. Вот и поговорили.