Солнце в плену тёмных туч

10:30, на первый день после

Уставшее за последние несколько дней солнце прячется за скрывшими под собой весь Чеджу светлыми, но тяжёлыми облаками. Никто и ничто во всём мире не может работать без выходных. И звезда, поддерживающая жизнь на Земле, не является исключением. Иногда и ей нужен небольшой отпуск. Гости в холле отеля, его многочисленных коридорах и номерах, работники всё того же отеля, обычные прохожие и туристы: все ведут себя как сонные мухи под гнётом пасмурного дня. Никому не весело, когда небо вот-вот заплачет, утопив жизнь всего живого на планете в своих слезах. Делать тоже ничего не хочется. Разве что сидеть где-нибудь под крышей, чтобы не попасть под вполне вероятный дождь, попивать кофе и читать любимую книгу. А у кого-то похмелье, сушняк и желание залить в себя литры куриного бульона, чтобы скорее отпустило. И в голове одни и те же мысли — больше ни капли в рот. Вот Чанбин, сидящий за столом в ресторане на первом этаже и покорно попивающий бульон из ложечки, что подавала ему лучшая по его мнению девушка на свете, например, думал точно об этом. Слово в слово. Который раз. Впрочем, Чонина, который рад был наконец-то проснуться не от того, что его лицо нагрето утренними лучами солнца настолько, что на нём можно яичницу жарить, это не волновало от слова совсем. Было приятно наконец выспаться. В последние дни он спал очень мало и плохо, поэтому проваляться в кровати почти до обеда было крайне полезно. Когда на душе стало спокойнее, организм тоже решил успокоиться и дать своему хозяину хорошенько отдохнуть. Теперь он мог себе это позволить. Чонин протяжно зевает, пока мозг начинает постепенно пробуждаться ото сна, и потягивается. Мышцы во всём теле ноют, но эта слабая боль приятна, особенно если вспомнить, при каких обстоятельствах была заработана. Мягкая улыбка растягивает губы, являя грозным тучам в окне две неглубокие ямочки на щеках. Всё ещё закрытые глаза плющатся, и дышать почему-то очень легко. В чувства его приводит прохлада, которая острыми иглами колет кожу груди, рук и ног. Точно, они же уснули без одеяла, прилипнув друг к другу, как шпроты в консервной банке. Ночью никому не было дела ни до душа, ни даже до одеяла, которое могло бы защитить их от мерзкой утренней прохлады пасмурного воскресенья. И всё же, это немного странно. Чонин опускает руки по обе стороны от себя, надеясь нащупать того, кто продолжит греть его так, как грел всю ночь. Хотя бы в ближайшие десять минут, которые эгоистично можно потратить на утренние нежности в объятиях и поцелуях друг друга. Желание почувствовать его рядом прямо сейчас было ужасающе сильным. Левая рука свисает с края кровати, встречаясь кончиками пальцев с ледяным ламинатом и очень некстати задевает использованный вчера и завязанный в узел латекс, а правая с другой стороны падает на постель. Такую же холодную, как воздух в номере. Ужасно. Веки всё же разлепляются в попытке позволить глазам отыскать стройное тело, которое, должно быть, скатилось к противоположному краю кровати во сне. Объятий хочется до безумия. Его хочется до безумия. Правая половина кровати пустует. Чонин промаргивается, лениво потирая глаза тыльной стороной ладони, и смотрит на смятые простыни справа от себя ещё раз. Никого. И всё ещё холодно. Приходится приподняться на локтях, чтобы оглядеть номер, залитый приглушённым облаками светом из окна. Тяжело, тело всё ещё ноет от каждого движения, но он справляется. И снова никого не видит. В этот момент у Чонина начинает неприятно сосать под ложечкой. В голове всплывают странные и не очень приятные мысли и предположения. Не мог же он просто взять и уйти? После всего, что вчера было между ними? После всего, что происходило все эти пять дней? Не мог же, да? Им же ещё на свидание идти. Сначала объесться в домашнем ресторанчике, а потом прямиком в оперный театр. Так они договорились. Каждая клеточка тела внезапно просыпается при мыслях о том, что он всё же мог уйти. Обойдя весь номер и даже заглянув в закрытую ванную, которая давала последнюю надежду на то, что он просто проснулся раньше и решил быстренько принять душ, Чонин всё равно никого не находит. В номере он один. И ему до жопы холодно. Одеться бы, да только весь живот стянуло от засохшей спермы, от которой ночью ни один из них не додумался избавиться, чтобы не страдать от этого утром. Ладно, — думает Чонин. — Наверное он просто пошёл принять душ и переодеться у себя. В этом нет ничего странного. Этих мыслей хватает для того, чтобы закрыться в душе, помыться с головы до ног раза три, потому что мыслями он, конечно, далеко от барахлящего смесителя и мятного геля для душа, которым от него теперь пасёт за версту. Не думать о том, что вчера у него был, пожалуй, самый эмоциональный, странный и одновременно с тем великолепный секс в жизни, оказывается для него чем-то из ряда фантастики. Он, блин, разревелся посреди всего процесса как маленький ребёнок из-за того, что сам же себе и надумал сдуру, а потом они разнылись оба и… продолжили трахаться. Ну просто удивительно пиздецовая херня! Расскажи кому — сдаст в так называемый санаторий, только с решётками на окнах и ежедневным приёмом сильных седативных. Но сколько бы он ни думал о том, насколько странно всё это должно было выглядеть со стороны, сам так думать не мог. Ему безусловно понравилось. Причин тому было много, и даже больше чем просто много. Во-первых, он. Во-вторых, Чонин ещё ни разу в жизни не спал с людьми, к которым у него были бы чувства. К нему чувства были однозначно. И вчера Ян в этом убедился сполна. Кажется, даже ляпнул что-то вроде влю… Да. Но смысл в том, что ощущалось это совсем не как обычный перепихон в туалете клуба или типа того. Чувственно. Ярко. Приятно. Охуительно. В-третьих, Чонин чувствовал себя победителем. Не потому, что он весь такой из себя альфа-самец, который смог затащить кого-то в постель и искусно трахнуть. Конечно, нет. Это чувство касалось именно его внутренней победы над самим собой, потому что он ни разу — ни разу! — не подумал о Хёнджине. Перед глазами был он, и в голове был тоже только он. Осталось обвести этот день красным в календаре и начать отмечать каждый год, как собственный день рождения. В-четвёртых, чувства. Оказалось, это очень страшно, когда ты испытываешь к кому-то чувства и, плюсом ко всему, они оказываются взаимными. Наверное, страха от этого не должно было быть, но имеем что имеем. Пугающе, но приятно до усрачки. За это хотелось хвататься и держаться, ни за что не отпуская. Впервые он почувствовал, что стал на шаг ближе к освобождению своей души. Короче говоря, забывать эту ночь он не планировал ещё очень долго. Как и его. Выйдя из ванной, Чонин ставит сдохший телефон на зарядку и проверяет, на какое время у него заказан билет обратно до Сеула. Пять вечера. А на часах уже значится почти полдень. Значит, до отъезда в аэропорт у него остаётся ещё три часа. Маловато. За это время ему нужно успеть зайти к Хёнджину и Чанбину и попрощаться, набить желудок едой, чтобы не голодать в самолёте, собрать чемодан и, однозначно, увидеться с ним. Хотя бы для того, чтобы элементарно обменяться контактами и успеть поцеловать на прощание, чтобы не свихнуться до следующей встречи уже в Сеуле. А встретиться однозначно хотелось. И поцеловать тоже. Чонин глупо улыбается, думая об этом, и решает начать с последнего пункта своего импровизированного списка дел. Кажется, и впрямь влюбился. Иначе как описать этот странный трепет в груди и животе при одной мысли о том, чтобы просто увидеть его. Как влюблённый мальчишка, честное слово… В коридоре пусто. Все либо чахнут над поздним завтраком или ранним обедом в ресторане на первом этаже, либо зевают в своих номерах, пытаясь не поддаться сонливости. Чонин же чувствует себя на удивление бодро, хотя всю жизнь считал себя зависимым от погоды за окном. В этот день густые мрачные облака его ничуть не пугают, даже наоборот, придают больше энергии и сил. Или всё дело не в них. Оказываясь напротив соседней двери, он немедленно стучит по дереву и застывает в ожидании, пока ему откроют. Он не придумал, что было бы уместно сказать или как завести разговор, но надеялся, что всё получится само собой. Вчера же как-то получилось. Сильно много думать не приходилось, но всё равно было очень хорошо. Вот и оставалось думать о том, что судьба сама направит их диалог в нужное русло. Чонин очень надеялся. Проходит минута, но дверь так и остаётся закрытой. Может, не услышал? — думает младший и стучит снова, но уже погромче. Снова тишина. Странно всё это. Но Чонин слишком окрылён новыми для него чистыми чувствами, что не дают негативным мыслям и догадкам загнать его в угол. — Джисон. — Очередной удар костяшек о дерево. — Джисон, это я, Чонин. Откроешь? — Он прикладывает ухо к поверхности, пытаясь прислушаться. Тихо. — Я… у меня скоро самолёт, так что можешь хотя бы дать мне свой номер или… не знаю? Мы могли бы поговорить? Наконец за дверью слышится какой-то глухой звук, будто кто-то спрыгнул босыми ногами на пол, и Чонин улыбается. Он слегка отстраняется, чтобы не получить в нос, когда дверь откроется, и едва не подпрыгивает на месте, ощущая странную лёгкость и волнение внутри. Миссия выполнима, Том Круз, так что выкуси! Замок пищит, и дверь распахивается как-то чересчур агрессивно. Широкая улыбка с румяного лица пропадает так же быстро, как хмурятся брови человека напротив. А если быть точнее, то девушки с толстыми ярко-синими дредами до самого пояса и пирсингом на всех возможных частях лица. Чонин застывает в изумлении, не находя в себе сил даже на то, чтобы открыть рот и сказать хоть что-нибудь. Поздороваться? Спросить, кто она такая и что делает в его номере? Не может. Поперёк горла встаёт огромный ком, который не просто не даёт заговорить, но ещё и мешает нормально вздохнуть. Что всё это может значить? — Чего тебе? — довольно агрессивно кидает девушка, оглядывая настойчивого гостя с головы до ног и тихо фыркая. А чего ему? Джисона, очевидно. — Простите, но… тут живёт мой друг, я просто- — Какой ещё нахрен друг? — недоумевающе смотрит на него девушка. — Это мой номер. Ну пиздец. Либо Чонин свихнулся и выдумал себе Хан Джисона, которого вообще никогда не существовало и который никогда в этом номере и не жил, либо он спал слишком долго и пропустил что-то очень важное. Жизненно важное, судя по всему. — Простите? — Не прощу, ты припёрся и разбудил меня после того, как я варилась в душном самолёте десять часов. Так что будь добр, съебись, — рявкает девушка, собираясь захлопнуть дверь перед его носом и, судя по всему, вернуться обратно в кровать. — Нет, вы не понимаете, я ищу своего друга- — Да нет его тут, говорю же! — повышает голос она. — Я сняла этот номер два часа назад и очень сильно хочу спать. А твой друг скорее всего просто решил съебаться от такого неугомонного как ты! Коридор наполняет громкий хлопок, отрезающий Чонина от доступа в соседний номер. И он едва с ног не валится, когда понимает — Джисона здесь нет. Голова внезапно начинает кружиться, и ноги как-то сами собой несут его на первый этаж, сначала к одной знакомой двери — заперто — к другой — та же хрень. Куда, блять, все подевались? Почему все бросили Чонина?

~~~

— Где он? — звучит вопрос в лоб, и чашка с кофе летит на пол, разлетаясь на мелкие осколки. — Господи! — верещит Хёнджин, хватаясь за штанину, на которую попадает обжигающе горячий напиток, расползаясь по светлой ткани уродливым пятном. — Что за хрень, Йени? — Где Джисон? — игнорирует устроенное им же самим происшествие, настаивает младший. Его вообще мало интересует что-либо помимо того, куда делся конкретный человек. — Какой ещё Джисон? Ты мне ожог чуть не обеспечил, — раздосадованно смотрит Хван и обмахивает собственную ногу, чтобы остудить горящую кожу. Какой ещё Джисон? Блять. Неужели… — Эй, ты в порядке? — подаёт голос Чанбин, и только тогда Ян замечает, что за столом сидит не один Хёнджин, но ещё и остальные в лице Чанбина, Йеджи и Сынмина. …неужели и впрямь крыша поехала настолько, что он всё выдумал? Он дышит часто, загнанно, будто летел сюда с другого конца острова на всех парах. В ушах стоит звон, не позволяющий ему услышать, что говорит Сынмин, осторожно касающийся его руки, впившейся в край стола до хруста в суставах, что говорит Чанбин и остальные двое. Чонин не видит их обеспокоенные лица, перед глазами мелькают только вспыхивающие красным цветом вопросы. Где он?

Всё было настолько плохо?

Он лгал о своих чувствах?

Ему нужен был только секс?

Я и ему оказался ненужен?

Я и ему оказался ненужен?

Оказался ненужен?

Оказался…

И ему тоже…

— Чонин! — трясут его за плечи, и он шумно вздыхает. — Посмотри на меня! Чанбин сжимает его лицо в своих ладонях, наблюдая за тем, как его зрачки бешено мечутся из стороны в сторону, будто ищут что-то. И дыхание у него рваное, хриплое, будто… задыхается. — У него паническая атака? — спрашивает Сынмин, наблюдая за тем, как всё тело младшего мелко дрожит. — Бинго! — слишком резко отвечает Со, но не со зла. Сам боится. — Бинни, что с ним? — подаёт голос Хёнджин, напрочь забывая о своей ноге. Звучит он совсем уж тихо и как-то нервно. Где-то рядом мельтешит официант, пытающийся собрать осколки с пола. Люди за соседними столами замолкают и косятся в их строну не то напуганно, не то недовольно. А Чанбин никого не видит и не слышит, подхватывает младшего на руки и уносится в сторону уборных, попутно бормоча себе под нос что-то нечленораздельное. В зале ресторана стоит гробовая тишина, после того, как он скрывается за дверью с задыхающимся другом на руках. Туалет к счастью оказывается пуст. Старший быстро опускает Чонина на ноги, заставляя облокотиться на стойку с раковинами. Паника начинает подкрадываться и к нему самому, больно наступая на пятки. — Смотри на меня, — строго велит Чанбин, хотя сам почти трясётся. — Йени, пожалуйста. Чонин же не слышит ничего, кроме собственных кричащих громче господина Чхве на утренних совещаниях мыслей и оглушительного стука сердца.

Тудум-тудум. Тудум-тудум.

Его никогда не было?

Я сошёл с ума?

Я болен?

Болен.

Я болен!

Его лицо и уши краснеют так, будто голова вот-вот взорвётся. И вот тогда Чанбину действительно становится страшно. Он выкручивает кран, позволяя ледяной воде разбрызгаться по идеально чистой, отполированной поверхности раковины, и склоняет Чонина над водой. Ладони леденеют мгновенно, но он продолжает аккуратно, чтобы Чонин не подавился водой, умывать его лицо. Спустя всего пару секунд тело Чонина крупно вздрагивает, и он начинает громко кашлять, цепляясь пальцами за руку старшего до побелевших костяшек. Вторая рука хватается за горло, раздирая ногтями белую кожу, в некоторых местах заклеймённой слабыми следами от укусов и засосов. Хрипы, рвущиеся наружу, с каждой секундой становятся всё громче и ужаснее. У Чанбина от этих звуков кровь в жилах стынет моментально. Неужели всегда так? Неужели, его драгоценный Йени, с которым он дружит ещё со школы, жил вот так последние десять лет? Неужели… Чанбин ничем не может ему помочь? Хотя бы сейчас? — Меня… сейчас с-стошнит, — нечеловеческим голосом произносит Чонин, пошатываясь на месте. Чанбин немедленно приобнимает его за талию и тащит к одной из кабинок. Дверь почти слетает с петель, когда он пинает её не в силах рассчитать собственный удар, после чего младший обессилено валится на пол, и склоняется над унитазом. Его тошнит. Сильно и долго. До тех пор, пока желудочная кислота не начинает жечь горло и ноздри. А Чанбин только и может, что стоять рядом, задержав дыхание, и с ужасом смотреть на всё происходящее. Тут он ничем помочь не может. Но это и не требуется, потому что Чонин резко успокаивается, перестаёт кашлять и спускать в туалет всё, что наел вчера на свадьбе. Его дыхание замедляется и затихает на пару мгновений, прежде чем от светлых плиточных стен уборной отражается глухой тихий всхлип. А затем второй и третий. Чонин поднимает голову, его измазанные в слюне и рвоте губы и влажные от слёз веки дрожат. Он плачет. И Чанбин готов поклясться, что это самое ужасное зрелище из всех, что ему приходилось видеть в своей жизни. — Йени, — тихо зовёт он, следя за тем, как младший садится на пол и приваливается спиной к стене узкой кабинки, обнимая себя трясущимися руками. — Эй, всё хорошо, я здесь. Но ничего не хорошо. Чонин дрожит, как котёнок, выброшенный бессердечными хозяевами на улицу в самый лютый зимний мороз, колени к груди жмёт и утопает в собственной жалости. Жалкий. Вот он какой. На голову больной, неадекватный, психованный. Ненормальный. Чанбин садится рядом, прямо на пол, забивая на только сегодня забранные из химчистки джинсы, и нерешительно касается сцепленных вокруг колен ледяных ладоней младшего. Тот этого, кажется, вовсе не замечает. Сгибается в три погибели и начинает рыдать в голос, обливаясь горькими слезами и пачкая щёки соплями. Со позволяет себе осторожно, чтобы не спугнуть, обхватить друга руками и крепко прижать к своей груди. Они сидят так какое-то время, окружённые лишь тихими всхлипами и жужжащим звуком работающей вентиляции. У обоих на душе камень весом с Титаник, и сердце болит нещадно, разгоняя всю сосредоточенную в нём боль по телу вместе с кровью. Так что душевные страдания вполне себе могут трансформироваться в физические, кто бы что ни говорил. — Я болен, Чанбин, — первым заговаривает Чонин, когда щёки и глаза наконец просыхают от слёз. — Ну с чего ты это взял? — успокаивающе поглаживая друга по плечу, решает спросить старший. — Ты не болен, просто немного запутался. — Да как же… я ведь… придумал его, — шмыгая носом и готовясь снова разныться, шепчет Чонин и жмётся ближе. Чанбин на секунду подвисает. Придумал? Кого? — Кого его? — озвучивает он свои мысли, пытаясь найти хоть какое-то объяснение слов младшего. — Я больной человек, Бинни. Моя… кхм, влюбленность в Хён… влюблённость стала убивать меня, и я… мне пришлось придумать его, чтобы не дать ей погубить меня окончательно. Но… — Ты сейчас о чём вообще? — ошалело перебивает Чанбин и начинает действительно беспокоиться о психике Чонина. Что он вообще несёт? — О Джисоне. Я ведь… его не существует, да? — прикрывая глаза и утыкаясь лбом в подогнутое колено старшего, бормочет Ян и шумно вздыхает. — А? С чего ты это вообще взял? — тормошит его старший и пытается заглянуть в лицо. Чонин весь напрягается. — Как это не существует, если мы вчера эклеры вместе трескали? Чонин чуть не подскакивает на месте от услышанного. Чанбин сейчас сказал что? — Чего? — С чего ты нахрен взял, что Джисона не существует? Вот те раз, вот те два, блять. Чонин, между прочим, себя уже мысленно в психушку запихнул, а тут оказывается, что он не психически нездоровый человек, придумавший себе парня, чтобы в него влюбиться, а просто идиот. Самый что ни на есть обыкновенный идиот. — Ну, мы… — он запинается, понимая, что придётся признаться Чанбину в том, что они с Джисоном спали. Хотя какого чёрта? Разве он не припёрся к старшему ночью, чтобы одолжить презервативы? — Ночевали вместе. Но утром его рядом не было. И в его номере тоже. Мне открыла какая-то злюка и послала на три буквы, сказав, что это её номер. А сейчас Хёнджин на вопрос о том, где Джисон, спросил какой ещё Джисон, вот я и… — О боже, — шумно вздыхает Чанбин, хватая младшего за шею и вновь обнимая. — Знаешь, как я обосрался? Ничего не понятно. Чонину не остаётся ничего кроме как обнять в ответ и ошалевшим взглядом уставиться в стену. — Ты ничего не выдумал, ясно? Спроси у любого, и тебе скажут, что Джисон не выдумка, окей? Так что ты не сошёл с ума. — Ладно. Тогда почему его нигде нет? — Ну-у-у, это уже другой вопрос. Увы и ах, на этот самый вопрос времени не остаётся, потому что три часа, что оставались до отъезда, превращаются в жалкие полтора. И то полчаса из них уходят на то, чтобы всё же позавтракать и заверить всех остальных, что с Чонином всё в порядке и он просто перенервничал. Ему, конечно же, никто не верит. Хёнджин так вообще предлагает сдать билет и взять другой, на вечернее время, потому что состояние лучшего друга его не то что пугает, а ужасает. Но всё же удаётся убедить его в том, что этот вариант не подходит. Завтра понедельник, и Чонину нужно явиться на работу к восьми утра. А если он полетит в десять вечера, то домой доберётся дай бог часам к двум ночи, а то и позже. Перед тем как подняться в свой номер и начать судорожно пихать все вещи в чемодан, чтобы всё успеть, Чонин просит Сынмина поговорить. Тот соглашается без возражений и позволяет отвести себя на улицу, где Чонин тут же закуривает. Это позволяет ему окончательно успокоиться и прийти в норму хотя бы на какое-то время. — О чём хотел поговорить? — сразу переходит к делу Сынмин, потому что у него самого ещё есть дела. — У тебя есть номер Джисона? — Номер Джисона? — удивляется Ким, хлопая глазами, после чего достаёт телефон и принимается что-то в нём искать. — Ну да, есть. — Смотрит ещё немного, после чего снова кивает. — Ага. А тебе зачем? — Можешь дать? — кусая губу, нерешительно просит Чонин. — Да что случилось-то? — ворчит Сынмин, но всё же копирует чужой номер из своих контактов и скидывает Чонину сообщением. — И, эм… можешь позвонить ему? — Чонин, что происходит? Зачем мне ему звонить? У него самолёт только вечером, дрыхнет ещё небось, — хмурится Сынмин, вопросительно смотря на младшего, поджигающего уже вторую сигарету. Рука Чонина резко перестаёт дёргать колёсико зажигалки. Все внутренности вдруг ухают куда-то в пятки, и он замирает. Вечером. Джисон должен был улететь вечером. Тогда… куда он подевался? Так ещё и ничего не сказал, не предупредил, не объяснил, даже записки никакой не оставил! Почему Джисон просто взял и бесследно исчез, не оставив от себя ничего, кроме воспоминаний? Ответ приходит в голову даже слишком быстро, и Чонин раскрывает рот от осознания. Так и не использованная сигарета оказывается похоронена где-то под лавкой на пыльном асфальте. Его кинули. Вот так просто взяли, использовали, понапихали во все его карманы надежд выше крыши, а потом просто бросили как какую-то ненужную игрушку. Поигрались и избавились. Потому что он никому не нужен. И Джисону не нужен тоже. — Ау! Всё нормально? — Хотя, знаешь, не надо. Не звони ему, — отмахивается Ян, выдавливая из себя смешок и совершенно неубедительную улыбку. — Я просто… Спасибо, Сынмин. Ещё увидимся. Как только Чонин переступает порог своего номера, он хватает в руки телефон и немедленно удаляет последнее сообщение от Сынмина. К чёрту его. Больно? Да. Но Чонин никогда не был в числе тех, кто бегал за другими. Особенно если эти другие позволяли себе обращаться с ним как с дерьмом. А какой-то там Хан Джисон уж точно не является тем, ради кого Чонин станет унижаться, звонить, написывать. Так что номер его Чонину не нужен.

20:37, на седьмой день после

Покидая конференц-зал, Чонин окончательно убеждается в том, что он пиздецки сильно устал. Сегодня у него не планировалось никаких переговоров, только работа с документами, обед, снова работа с документами, а потом очередной одинокий вечер в пустых и холодных апартаментах. Точно как проходил каждый его день с момента возвращения обратно в Сеул. Но вот он здесь, всё ещё в офисе компании, который должен был покинуть ещё почти три часа назад, голодный, уставший и совсем уж не весёлый. Хотя когда это ему в последний раз было весело? С Джисоном было, — думает он и тут же ругает себя за это, выхватывая телефон из кармана пиджака и набирая сообщение Чанбину.

Господин Ян

хён, привет)

приедешь?

21:42

И Чанбин приезжает. Как приезжал в первый, второй, третий, шестой день. Берёт с собой парочку покупных кимбапов и четыре бутылки виноградного соджу, три из которых оказываются выпиты менее чем через час после его прихода. Чонин так и не рассказал ему, что случилось и почему старшему приходилось приезжать к нему на другой конец города поздними вечерами и позволять выплакаться себе в плечо. Но Чанбин, кажется, и без того всё прекрасно понимал. Хотя бы по тому, что Джисон с момента приезда ни разу не упоминался Яном и никак не обсуждался. Нужно было быть удивительным глупцом, чтобы не понять, что Чонину разбили сердце во второй раз. И причём так грязно и подло, что кулаки чесались этому Джисону в нос зарядить, как только объявится. Но лучше бы он вообще больше никогда не объявлялся. И кулаки целы останутся, и драм никаких лишних не будет. — Мне кажется, я не справляюсь, — со вздохом говорит Чонин, опрокидывая в себя очередную рюмку. — Съешь, а то с толчком до утра не расстанешься, — толкая тарелку с нарезанным кимбапом с тунцом и маринованной морковью ближе, велит Чанбин. Чонин повинуется и суёт в рот два ролла разом. — Я позвоню психотерапевту завтра и запишу тебя на приём, ладно? Йеджи знает одного. Хорошая женщина. — Мгм, — кивает Чонин, тщательно пережёвывая еду. Ему уже даже отнекиваться не хочется. Вот честно. Заебало всё. Мало того, что раньше он ощущал себя дерьмово, сейчас как будто вообще окончательно в это самое дерьмо и превратился. Даже рыбки в аквариуме все передохли от тоски, что он своей кислючей миной селил в квартире наравне с полноценным сожителем. Ещё какие-то две недели назад ему было смешно даже думать о том, чтобы обратиться к специалисту. Ну потому что привык уже, и вроде всё не так уж и плохо. Панические атаки? Да фиг с ними. Бывают иногда, так и ладно, жить это особо не мешает, частенько даже мозги прочищает. Круто ведь? А сейчас что? Каждый день сидит на работе, как робот бумажки из стопку в стопку перекладывает, ни с кем не общается и даже не пытается делать вид, что всё нормально. Когда заканчивает, едет домой, но наедине с самим собой сдержаться уже не получается, поэтому он снова рыдает в подушку, параллельно звоня Чанбину и умоляя его приехать. Не показывать никому, что у тебя сломана нога, так же трудно, как скрывать разбитое сердце. И ладно бы просто безответно влюбился и его сразу послали далеко и надолго, так нет! Джисон заставил его думать, что всё взаимно, что он его понимает и готов страдать вместе, чтобы однажды задышать свободно и тоже вместе. А потом — пуф! — исчез, будто ни его самого, ни сладких поцелуев в ночи, ни тихих нежных слов, нашёптываемых на ухо и куда-то в шею, ни разговоров по душам под луной никогда не было. Ничего не было. И как тут не сойти с ума? — Вставай, — командует Чонин и встаёт со стула, слегка покачиваясь из стороны в сторону. — Куда это? — В клуб! — Сиди, пьянчуга, — устало улыбается Чанбин, после чего встаёт и усаживает младшего обратно на стул. Тот, конечно, с такой наглостью не согласен. — Тебе завтра на работу, мне завтра на работу. Давай отложим клуб на другой раз, а? — Иди нахуй, — стряхивая чужие руки со своих плеч, возмущается Чонин и снова пытается подняться. — Йени, — уже более настойчиво произносит старший. Вот только пьяных буйств ему тут не хватало. — Успокойся. Сегодня не время для клубов. Давай доедай и спать. Атмосфера перестаёт быть комфортной почти мгновенно. Чонин дерётся так, будто его не друг уговаривает спать пойти, а работорговец ловит за хвост в тёмном переулке и пихает в грузовик без окон, чтобы увезти хрен знает куда и хрен знает для чего. — Угомонись, дурила, — устало ворчит Чанбин, которому все эти препирания и избиения кулаками как шутливая перепалка с его пятилетним племянником. Вот один в один, честное слово. Только тому пять, а этому почти тридцать. — Чонин, правда, прекращай. Уже поздно, а нам обоим надо хорошенько выспаться. — Тебе на меня тоже плевать, — внезапно останавливая уже занесённый для нового удара в чужую грудь кулак, выдаёт Чонин. У него губы дрожат как при сильнейшем ознобе, а глаза уже на мокром месте. — Мне… очень плохо сейчас, хён. Почему ты просто… почему мы не можем поехать туда ненадолго? Мне это нужно. Сейчас. Очень. Разве ты не понимаешь? Почему даже не пытаешься понять и сразу спешишь меня спать уложить? Почему, хён?! — почти кричит Чонин, сжимая в пальцах футболку старшего и смотря прямо в глаза. Чанбин ничего не отвечает, устало прикрывая глаза и делая глубокий вдох, чтобы не сорваться на очередную выходку и не ляпнуть лишнего. Чонин ведь его друг, и ему сейчас тяжело, так что всё, что он говорит, является чистым выплеском негативных эмоций, не более. И срываться на него сейчас просто глупо и ещё опасно. — Тебе просто насрать, вот и всё, — грубо отталкивая от себя Чанбина, делает вывод младший. — Всем вам. — Он встаёт со стула и мгновенно оказывается у гардероба в своей комнате, откуда хватает первые попавшиеся под руку джинсы и натягивает на ноги поверх пижамных штанов. — Вот хорошо было, когда я ходил и улыбался всем подряд, когда вы не знали, что у меня не жизнь, а просто пиздец какой-то, а? Хорошо же? — Чонин… — Да не надо, — отмахивается младший, отворачивая голову к стене и поджимая губы, чтобы не разрыдаться в конец. — Всё нормально, хён, я в порядке. Скачет на месте, натягивая джинсы так высоко, что между ног неприятно щемит, а пижама собирается мерзкими огромными складками на бёдрах под джинсой. Поверх майки криво надевается мятый свитер с кошмарной вышивкой в виде кричащей утки с вылупленными глазами на груди. И откуда у него такая пакость в гардеробе? Ужас. — Чонин, стой. — Да не трогай ты меня блять! — с силой отталкивая от себя руки старшего, кричит Чонин. Щёки жжёт от досады и жалости к самому себе. Что может быть хуже, чем жалеть самого себя? Мерзость. Вскрыть бы череп и выковырять эти ёбаные мозги ложечкой для сахара, чтоб не смели эту жалость надумывать. А сердце — из груди достать и засунуть в духовку, чтобы сгорело к чертям собачьим. Больно ему? Ну так в огне духовки и сгорит вся эта никчёмная боль, останется от неё только пепел. — Серьёзно. Тебе не стоит идти одному. Иди сюда. — Сходи нахуй, понял? — срывая голос, орёт Чонин с такой злобой, что слюни летят во все стороны. Он пьян и очень зол. Кажется, будто грудная клетка сейчас лопнет как воздушный шарик, и все дохлые бабочки вперемешку с осколками стекла и ядовитой пылью посыплются на пол серой массой. — Он бросил меня! Налил мне ссаного мёда о чистой влюблённости, о помощи, о розовых соплях в уши, а затем взял и съебался! — намертво врастая ногами в пол, продолжает рвать горло на части Чонин. — Мне… он мне понравился, ясно? Впервые, блять, за десять лет мне кто-то действительно понравился… Его глаза как у перепуганного оленя, щёки эти огромные беличьи, родинка вот тут, — пытается ткнуть себе в щёку, но попадает в уголок глаза и тут же шипит, — и губы… я никого так не хотел целовать как его, слышишь, Чанбин? — Старший в ответ лишь кулаки сжимает. — Да и хер с ней, с этой внешностью. Ты его смех слышал? А? Видел как он краснеет, когда смущается? Слышал его дурацкие шутки, от которых на стену лезть хочется? Я бы всё отдал, чтобы сейчас услышать хоть одну из них. Клянусь. Что угодно. Чанбин прилагает все имеющиеся у него на данный момент усилия, чтобы не уронить челюсть на пол, потому что никогда не слышал от младшего ничего подобного ни об одном человеке. Сдерживается, чтобы не подойти вплотную и не обнять крепче, чем оставшаяся в рюмке на столе соджу. Чонину нужно выговорится, и Со ему эту возможность даст. Это меньшее, что он может. — Хён, — жалобно скулит Чонин, пошатываясь на месте от резкого упадка сил и едва ли не убойного количества алкоголя в крови. — Я даже не злюсь на него, просто… понять не могу, почему он так? Рассказал мне о том, что пишет фентези романы, о тяжёлых отношениях с его гомофобной семьёй, сказал, что я подружился бы с его собакой, чтоб меня! И мне с ним так хорошо было… даже просто говорить, как будто… не знаю, легче сразу становилось от одного только звучания его голоса. С ним я чувствовал себя так, будто моя жизнь не кусок дерьма, понимаешь? — Это не так, Нини. — Я не понимаю… Чонин безвольно оседает на пол, зарываясь пальцами в слегка пожелтевшие, сальные у отросших тёмных корней волосы, и беззвучно плачет прямо в морду уродски вышитой на груди утке. Ни на что уже сил нет. Ни на агрессию, ни на ненависть, ни на жалость. Пусто — вот как у него внутри сейчас. — Мне не плевать, Чонин, — говорит Чанбин, наконец решая подойти ближе и присесть рядом на корточки. — Просто ты опять молчишь как партизан. Я ведь даже не предполагал, что он тебе настолько нравится. И как я об этом узнаю? Когда тебе опять нервный срыв в загривок дышит и ты уже ничего в себе держать не можешь. Чонин никогда в жизни столько не плакал, сколько за последние две недели. — Давай приведём тебя в порядок, а потом поговорим, хорошо? — Прости, Бинни, — вытирая рукавом свитера смешавшиеся на подбородке слёзы и сопли, бубнит Ян и тянется обниматься. Чанбин не отказывает. — Мне так жаль. — Вот только не извиняйся. — Со гладит по волосам, чувствуя, как желание выдать в ответ на истерику друга что-то обидное исчезает. — И сними этот ужасный свитер, у меня сейчас глаза выкатятся. Они смеются над неуместной шуткой и спустя десять минут направляются в ванную, чтобы отмыть Чонина от соплей и дерьмового настроения. В клуб этим вечером так никто и не идёт.

15:57, на десятый день после

— Ну, как прошло? — Не знаю, — честно признаётся Чонин, пристёгивая ремень безопасности. — Странно. Чанбин выруливает с парковки, ожидая, пока Чонин сам захочет рассказать о своём первом походе к психотерапевту поподробнее. Если вообще захочет. На самом деле под этим «странно» Чонин подразумевает то, что он никогда прежде не выкладывал все свои переживания незнакомому человеку. Это было для него действительно странно. Но при этом, рассказать о своих чувствах оказалось довольно легко, совсем не так, как если бы он на трезвую и от алкоголя, и от эмоций голову выложил бы всё на Хёнджина, допустим. С доктором Чон обсуждать все свои проблемы оказалось удивительно легко, пусть он и поделился всего лишь малой их частью. — Как будто ничего не изменилось, — в итоге говорит Чонин. — Пф, а ты чего ожидал? Сходишь пару раз и сразу всё пройдёт? — усмехается старший, доставая из барадачка батончик из мюслей и кидая его младшему на колени. — Это так не работает. — Я что, совсем кретин по-твоему? Конечно я не ожидал ничего от первой сессии, но… короче, не знаю. — Ладно, если не хочешь об этом говорить, то не надо. Дальше они едут в приятной, расслабляющей тишине, направляясь к университету, в котором читает лекции по информационному кодированию Чанбин. Кажется, у него запланированы какие-то дополнительные занятия на сегодня. У Чонина планов никаких, потому что с работы он отпросился на весь день, сославшись на плохое самочувствие. Посидит где-нибудь в ассистентской, позависает в телефоне, пока Чанбин не закончит, а потом они вместе поедут к Хёнджину, который внезапно решил устроить сбор у себя дома. Кажется, так часто за короткий промежуток времени они не виделись уже очень давно. — Я рассказал ей о панических атаках, — говорит Чонин, когда они выходят из машины старшего и направляются ко входу в университет. — И что она? — интересуется Чанбин. — Сказала, что в следующий раз поговорим о них поподробнее, и она решит, нужны ли мне таблетки, — отвечает Чонин, кланяясь охраннику, который пропускает их в здание и отдаёт Со ключ от нужной аудитории. — Хорошо. — Чанбин улыбается ему, и младший хмурится. — Начало положено, и это просто отлично, Нини. — Не зови меня так! Чонин успевает спрятаться в ассистентской до того, как в аудиторию начинают вваливаться уже уставшие за весь день студенты. Ему дают инструкции о том, что он может заварить себе чай и стырить немного конфет из личной заначки друга, которую регулярно пополняют должники, желающие подлизаться и скорее закрыть все свои пропуски или долги по предмету. От такого предложения Чонин не в силах отказаться, поэтому к тому моменту, как начинается пара, он уже сидит за личным столом своего друга с чашкой чая в левой руке, телефоном с открытым на нём Твиттером в правой и конфетой во рту. Настроение на удивление хорошее, и его не портят даже странные взгляды, которые кидает на него один из ассистентов и параллельно с тем друзей Чанбина — Уён. Чонин листает ленту, иногда задерживаясь на фотографиях своих знакомых или милых видео с лисичками и пандами, которые предлагает ему интернет. Он тихо хихикает, смотря за тем, как какой-то очень смелый вислоухий щенок тащит в зубах огромную подушку, спотыкаясь об неё и поскальзываясь на отполированном паркете. Сразу после этого видео ему попадается последняя публикация Хёнджина, где они с Сынмином улыбаются, обнимаясь и прижимаясь друг к другу щеками. Это фото было сделано в день их свадьбы. Чонин читает подпись и улыбается.

«Любовь к тебе — самое лучшее, что случалось со мной, МинМин»

Сынмин не любил, когда его так называли, и очень часто злился на Хенджина за подобные выходки, но это всё равно было мило. И Чонин действительно был счастлив за них, смотря на фото и короткую подпись под ним. Он тыкает на аккаунт Сынмина, которого, очевидно, Хёнджин отметил, и удивляется тому, что они до сих пор не подписаны друг на друга. Недолго думая, Чонин тыкает на кнопку «добавить в друзья» и уже собирается выйти с аккаунта Кима, чтобы продолжить просмотр новостей и всего прочего, но замечает одну из фотографий на его аккаунте. Их совсем немного, всего пять или семь, но одна из них ярко бросается в глаза. На фотографии изображён щенок с аккуратно постриженной белой шёрсткой и серым поводком на шее. Его крохотные чёрные глазки-бусинки едва выглядывают из-под падающей на них кучерявой шерсти на макушке, а язык высунут. И щенок правда милый, Чонин обязательно обратил бы на него больше внимания, если бы не одно но. То самое но, которое держало этот пушистый комочек на руках и улыбалось в камеру. Джисон. Чонин смотрит на его счастливое лицо, на растянутые в широкой улыбке губы и глаза-полумесяцы. Смотрит на тёмно-синие волосы, не такие широкие и раскачанные, как сейчас, плечи, демонстрируемые из-под джинсовой жилеткой, на худые руки, на огромное количество цепей, которыми увешана шея, на многочисленные кольца на пальцах и чёрный лак на ногтях. Смотрит и не понимает, что чувствует. Фотография, очевидно, не новая. Джисон на ней выглядит моложе, худее, как-то даже по-ребячески. Чего одни только волосы стоят. Но одновременно с тем он выглядит так же как сейчас. Это всё тот же Джисон, только на несколько лет моложе. Чонин проверяет, когда была сделана эта публикация, и убеждается в том, о чём думает. Пять лет назад. И снова подпись и отметка чужого аккаунта.

«Терплю тебя только потому, что Ппама слишком милый»

У Чонина внутри всё сжимается, когда он понимает, что может перейти на страницу Джисона, может написать ему, может… Может? А хочет? Да. Очень сильно хочет написать. Хотя бы элементарное «привет» или «как дела». Он неосознанно переходит на аккаунт старшего. И блять… это становится его ошибкой. Его затягивает. Одна фотография сменяется другой, а та следующей и так по накатанной. На каких-то изображены просто пейзажи или страницы книг с выделенными цитатами, на других же светится сам Джисон, на следующих он с другими людьми, которых Чонин не знает. Если так подумать, он вообще ничего о Джисоне не знает. Но при этом сидит, любуется тем, что тот постил на своей страничке, читает каждый пост, детально разглядывает фотографии и картинки. Он тонет в жизни человека, в которого влюбился за те жалкие пять дней, что они были знакомы. Сколько всего он мог бы узнать о Хане, если бы тот не уехал, не оставив о себе никакого напоминания, если бы не бросил? Чонин не испытывает злости или обиды, когда смотрит на разного, но такого одинакового на каждом фото Джисона. Ему не хочется послать его на все четыре стороны, не хочется накричать при встрече или ударить за то, как тот поступил. Совсем не хочется, но в груди снова болит так, будто ножами режут прямо по сердцу. Начал выбираться из одной клетки и уже попал в другую. Смех да и только. — Чонин! — слышит он крик возле уха и чуть не роняет телефон на пол. — Всё нормально? Я до тебя уже минуту дозваться пытаюсь. — Д-да. Нормально, — поспешно отвечает он, блокируя телефон и пряча тот в карман. — Ты уже всё? — Точно всё хорошо? Ты какой-то красный. — Да нет. Я в порядке, просто тут как-то жарковато, — нервно улыбается Чонин и для убедительности оттягивает ворот своей футболки. Чанбин недоверчиво щурится, но кивает, соглашаясь. — Ладно, тогда можем ехать. Хёнджин уже ждёт нас, — хватая свой рюкзак и запихивая в него какие-то бумаги и футляр для очков, говорит Чанбин. — Бегом напиваться домашним вином и объедаться курочкой. У Чонина сердце в ушах до сих пор стучит, а перед глазами ярким пятном горит никнейм пользователя, которого сейчас очень хочется хотя бы просто увидеть. Про обнять и поцеловать Чонину даже думать страшно. Боится, чем всё это может закончиться для него. J.One. Запоминает его, как своё собственное имя, и следует за Чанбином, уже представляя как по возвращении домой вновь уставится в экран телефона и будет смотреть все фотографии по второму кругу. А завтра по третьему. А послезавтра по четвёртому. Но не представляет тот день, когда сможет увидеть лицо Джисона не на фотографии, а вживую. Потому что Джисон его кинул, и они никогда больше не встретятся. По дороге к дому парочки Чонину звонят с неизвестного номера, который уже видел пару раз за последние несколько дней. Очередной спам, что с него взять? Опять хотят впарить ему якобы выгодную ипотеку на сорок лет или предложить переключиться на нового оператора связи. Чонин блокирует номер, чтобы больше не названивали, и запихивает телефон куда-то подальше от глаз. Сегодня он отдыхает с друзьями и не планирует отвлекаться на подобный бред. К чёрту всё, сегодня по расписанию домашнее вино мамы Хёнджина, жареная курочка и хорошее настроение. Ян увеличивает громкость радио на панели управления машины Чанбина и позволяет себе отпустить все внутренние конфликты хотя бы до завтрашнего утра. Чанбин улыбается ему, и Чонин старается изо всех сил, чтобы ответить ему тем же.