Это был просто сон?

      Я проваливаюсь в сон, как и мой компаньон, потому что когда я просыпаюсь, Чудище пыхтит над умирающим огнем. Я поднимаюсь и подкладываю в камин поленья, а потом иду на кухню за едой.       На столе и в раковине нет новой еды, значит, мой спаситель и покровитель здесь не появлялся. Я надеюсь, что с ним все хорошо и он сможет помочь мне вернуться домой. Как бы хорошо мне здесь ни было, у меня есть обязательства в моем мире. Тетя наверняка с ума сходит, и они всей деревней ищут меня. Я не знаю, как долго нахожусь здесь, может, неделю, но сложно сказать точно. Я могу вспомнить примерно пять-шесть ночей, но вполне возможно, что некоторые ночи я просто проспал, а в какие-то — просыпался дважды за одну ночь, я не могу сказать точно.       Я чувствую себя ощутимо лучше и не валюсь с ног, сделав пять шагов, поэтому продолжаю набираться сил, ем мясо, суп и овощи, поскольку большая часть мяса уходит Чудищу. Я не возражаю, все равно мне хватает, чтобы наесться. Чудище выглядит почти здоровым, очень сложно поверить в это, но большинство ран полностью затянулось, осталось видно только те, что я зашивал.       Чудище встает, смотрит на дверь и вдруг делает несколько шагов. Он снова рычит, я понимаю это по вибрирующему полу. Но пол дрожит не так сильно, как в прошлый раз. Интересно почему, Чудище?       — Ты их знаешь? — тихо спрашиваю я через какое-то время. Я вообще ничего не слышу, но мой друг не стал бы сотрясать воздух просто так.       Он в конце концов прекращает рычать, а значит, незваный гость ушел или вообще не был нам врагом, поэтому я не беспокоюсь. Может, на этот раз там был обычный волк, приманенный запахом крови поверженных созданий.       Мой компаньон ложится чуть поодаль от камина, оставляя мне больше места на шкурах, подаренных моим спасителем и покровителем. Он лежит молча, кажется, даже дремлет, и у меня есть возможность рассмотреть его и изучить. Он необычный зверь, как мне кажется, он особенный даже среди своих. Я пытаюсь увидеть в нем что-то, чего не замечал раньше, какую-то деталь, которая ускользнула от меня ранее, но ничего не нахожу. Я ищу в нем признак человечности, хоть что-нибудь, но это по-прежнему все тот же зверь.       Он действительно уснул, понимаю я через несколько минут тишины, нарушаемой только шорохом пламени и свистом ветра снаружи. Он лежит на боку, грудью и животом развернувшись к камину и моему взгляду. Я наблюдаю, как ровным ритмом вздымается его грудь, и через какое-то время протягиваю руку, чтобы коснуться. Я зарываюсь пальцами в его длинную шерсть на груди, прямо под передними лапами, чешу и глажу бок. Его глаза остаются закрытыми, и дыхание не меняется, но он снова начинает мурчать. Я глажу его бока и живот и ложусь рядом с ним, чтобы обнять, видя, что ему это нравится, и он громко мурчит.       — Думаю, у нас получилось, Чудище, — шепчу я, глядя на самую большую рану, которую мне пришлось зашить. — Мы выжили.       Единственная реакция Чудища — это пошевелиться так, чтобы побольше приоткрыть живот. Я коротко смеюсь: очевидно, что он, как и любое другое животное, питает слабость к чесанию животика, поэтому я принимаюсь за поглаживания обеими руками, и он, кажется, снова дремлет. Я тоже устаю и поэтому ложусь, и одной рукой изредка прохожусь по животу. Делаю я это непроизвольно, мои мысли крутятся вокруг детства и битвы, которую мы выстояли. Я замечаю, что продолжаю гладить его, когда рука касается чего-то на теле Чудища, чего там раньше не было.       Я смотрю вниз и понимаю, что слишком низко опустил руку в своих поглаживаниях, и Чудище начал наслаждаться лаской очень сильно. Да, конечно, он лишь животное, и это на самом деле моя вина — я долго трогал его в местах, которые трогать не следовало, и это логично и даже естественно, что он отреагировал на мое поддразнивание. Я поднимаю голову, чтобы встретиться с ним взглядом, но он разыгрывает труса и делает вид, что спит. (Я ему не верю, и он это знает, но все равно не открывает глаз, хоть его дыхание и меняется, когда я глажу его в районе таза).       Я вынужден продолжать и наблюдать за его медленно пробуждающимся членом. Мне любопытно, и в какой-то извращенной манере я увлечен видом того, как его крупный член встает, растет, становится все больше и больше, и я не верю своим глазам, насколько он огромный. Я понимаю, что это абсолютно ненормально, запретно и недопустимо, но я тянусь к его твердеющему члену и касаюсь пальцами — только кончика, его форма отличается от моей, о чем я, конечно, никогда бы и не подумал. Он все еще растет в размерах, и уже сейчас я не смог бы обернуть ладонь вокруг и соединить пальцы, а еще он шире и длиннее, чем мой локоть. Я рассматриваю его, близко наклонившись, и легонько касаюсь, определяя текстуру. Он влажный, готовый к размножению или самостоятельной службе, — я тут же вспыхиваю при мысли, что ему не составило бы никакого труда заставить меня подчиниться. Мы одни, я все еще слаб, но даже если бы я был абсолютно здоров и готов к защите, у меня не было и шанса против него. Я обнажен и уязвим, и если бы он решил взять меня здесь и сейчас, я бы не смог его остановить.       Лицо заливает краска, потому что я никогда даже мужчину не рассматривал как вариант для себя, а теперь я не могу проигнорировать тот факт, что извращенская мысль о том, что Чудище может взять меня здесь, заставить лечь животом на шкуру, раздвинуть мне ноги, вылизать задний проход, чтобы шло мягче, и вставить свой гигантский член, в какой-то степени меня возбуждает. Я чувствую, как дергается пару раз мой собственный член, пока я пытаюсь взять ствол Чудища в руку и вздрочнуть ему.       Я не сразу замечаю, что Чудище мурчит и наблюдает за мной, смотрит на мое лицо, а потом на то, что я делаю внизу. Он, похоже, совершенно не против, лежит спокойно, и только дыхание иногда сбивается. Я же смотрю, как его член краснеет и крепнет в моей ладони, — он уже такой большой и тяжелый, что мне приходится взять его обеими руками, хотя мне непреодолимо хочется положить руку и на свой. Это зрелище почему-то настолько эротично, что я не знаю, что делать, я будто загипнотизирован, хочу трогать его, хочу ощутить что-нибудь внутри себя, узнать, каково это, хотя я понимаю, что его член, его гигантский твердый и толстый орган ни за что не поместится во мне, не разорвав.       Когда я сажусь на колени, чтобы было удобней, я понимаю, что я очень хочу узнать, поместится ли он мне в рот, хотя бы кончик, и я пробую это сделать. Я сначала просто касаюсь его языком, чтобы узнать, какие ощущения и какой он на вкус, но я… мне нужно больше. Одной рукой я крепко держу его за основание, другой продолжаю двигать по всей длине, и беру его чувствительную головку в рот — даже кончик не помещается целиком, из-за чего я не к месту смеюсь. Он такой большой, такой твердый, и я вдруг понимаю, что вся хижина трясется из-за моего друга. Я слышу, как тяжело он дышит, его мурчание изменилось, а основание члена утолщается. Если мне казалось, что его член большой, то формирующийся узел просто огромный. Я не могу удержаться и касаюсь его, слегка сжимаю и чувствую, как он пульсирует и увеличивается, а затем Чудище громко рычит. Я отстраняюсь от его члена, и он кончает так обильно, что я не могу сдержать смех.       — Спасибо за предупреждение, — я продолжаю трогать его, пока он дергается, рычит и изливается.       Когда его член опадает и уменьшается, я отпускаю его и смотрю, как он скрывается за кожицей. Я глажу его живот и бок, и Чудище поворачивается, чтобы лизнуть мою руку. Я тянусь и чешу у него за ухом — это нравится всем кошкам, — и он зарывается носом в мои волосы и громко мурчит.       Спустя какое-то время он слизывает собственное семя. Теперь мы в расчете, мой друг.