Любовь – удел слабых

      Уэнсдей зашла в свою комнату после утомительного урока фехтования. Бьянка снова бросила ей вызов. Условия остались такими же, как и в их первое сражение. В этот раз бой по времени значительно затянулся. Хоть они до последнего держались на равных, Уэнсдей удалось нанести решающий и сокрушительный удар. Она полоснула рапирой по шее Бьянки, вызывая с ее губ приглушенный вскрик.       Лицо Уэнсдей светилось самодовольством. На самом деле это практически единственное событие, которое ее взбодрило в нынешнем месяце.       Школьные дни тянулись мучительно долго. В этом семестре никто не желал ей смерти, что очень печально, а маньяки не гуляли по двору школы.       Скукота, одним словом.       Стабильность убивала. Не хватало чего-то важного, какой-то значительной детали. Без нее механизм жизни как будто вышел из строя, пришел в негодность. Уэнсдей чувствовала себя очень разбитой.       Она машинально сняла с тела мокрую спортивную форму, пропитавшуюся по́том, и положила в корзину с грязным бельем.       Ей необходим душ.       Она взяла с собой черное, как ночь, полотенце, пару тюбиков с шампунем и мылом, а также сменное нижнее белье. Прошагав за дверь комнаты лишь в одном спортивном топе и в трусах, Уэнсдей вспомнила ошарашенное лицо Энид. Она считала недопустимым появляться в таком виде в коридоре. Всякий раз, когда Уэнсдей собиралась в душ Энид включала свою нравоучительную лекцию о жизни в общежитии. Безусловно, Уэнсдей было глубоко плевать на мнение окружающих. Ее даже не убедил довод Энид о том, что она может случайно наткнуться в таком провоцирующем виде на парней.       — «Офелия-холл» — женское общежитие. Даже если какой-то парень случайно окажется в коридоре, то вряд ли он расстроится, увидев девушку в нижнем белье, — ответила Уэнсдей своей неугомонной соседке, закатывая глаза.       Она тогда поспорила с Энид, что если этим счастливчиком окажется Ксавье, то он, скорее всего, упадет в обморок от радости, а потом милые сюжеты его картин превратятся в жесточайший ню.       Послышался скрип половиц.       Возможно, что в коридоре за какой-то из широких колонн притаился человек. Девушка, живущая в «Офелия-холл», вряд ли станет прятаться, завидев одну из соседок в коридоре. Это был кто-то посторонний и, скорее всего, парень. В голову пришла мысль, а вдруг это Торп? Уэнсдей насмешливо фыркнула.       Весьма забавно.       Конечно, можно поискать этого неуловимого призрака, а потом напугать его до чертиков, чтобы не подглядывал за девушками, но уж больно зябко в коридоре. Уэнсдей поежилась. Поэтому она поспешно направилась в душевую комнату.       Спустя примерно минут пятнадцать Уэнсдей, благоухая кедровым ароматом и свежестью, вернулась к себе. Под входной дверью в ее комнату лежал небольшой белый конверт.       Значит не показалось. Кто-то бродил по корпусу в то время, как она дефилировала полуобнаженная по коридору.       Может этот некто маньяк и извращенец, раз подглядывает за девушками в женском общежитии?       Любопытно.       А может быть этот кто-то и вовсе желает ей смерти?       Еще любопытнее.       Уголки ее губ поднялись в подобие лёгкой ухмылки.       Пребывая в нетерпении, Уэнсдей поспешно натянула на себя свободного кроя джинсы и футболку с тонкими черно-белыми полосками.       Она аккуратно вскрыла конверт и достала исписанный темными чернилами лист бумаги. Буквально через секунду Уэнсдей выпустила его из рук.       Это еще что такое?       Неужели показалось?       Уэнсдей стремительно подхватила письмо с пола. Нет, ошибки быть не может. Она помнила, как его рука выводила еженедельные отчеты для босса в специальной тетради. Он каждый раз ругался, что их заведение застряло в девятнадцатом веке, раз до сих пор использует такие отсталые методы ведения бизнеса.       Так размашисто мог писать только один человек.       Это почерк Тайлера.       На всякий случай Уэнсдей проверила подпись в конце листа. Сомнения испарились.       Она жадно прочитала весь текст, запоминая каждое слово, пропечатывая в памяти каждую букву. Уэнсдей не верила своим глазам. В голове никак не укладывалась мысль, что это не один из ее многочисленных снов.       Уэнсдей сползла по стене и села на пол, вчитываясь в строки ещё несколько раз. Шестерёнкам в голове потребовалось время, чтобы сообразить, что происходит.       Тайлер.       Ей.       Написал.       И вот только сейчас к ней пришло осознание. Она еще раз внимательно изучила содержание письма. Перед глазами появился образ высокого кучерявого юноши с необычайно красивыми глазами и самой обезоруживающей улыбкой. В этот момент его лицо не светилось от радости, как обычно, а уголки губ почти незаметно дрожали. В глазах же стояла невероятная грусть с нотками сожаления и внезапной нежности.       Он извинялся перед ней.       Искренне.       Трепетно.       Так, как умеет только он.       Тайлер дал понять, что до сих пор испытывает к ней глубокие чувства, но понимает, что вряд ли у него есть шанс на взаимность. Он даже запрещает себе думать об этом, ведь считает, что совершил ужасную низость по отношению к Уэнсдей, что чуть не потерял ее навсегда. Его слова насквозь пропитаны беспросветным отчаянием и мучительной болью.       Уэнсдей закрыла глаза и бережно прижала к груди письмо. Сердце стучало чаще, чем обычно.       Тайлер ни о чем ее не просил, ни на что не надеялся. Просто извинился за всю боль, что причинил. От этого внутри было одновременно волнующе сладко и горько.       За этими рассуждениями ее застала Энид, которая, как всегда, находилась в приподнятом настроении. Первым делом она зажгла все настольные лампы и разноцветные гирлянды на своей стороне комнаты. По мнению Энид, это привносило небольшую капельку света в их мрачное и убогое жилище. Хотя, Уэнсдей бы поспорила по поводу значения словосочетания «небольшую капельку», ведь если быть точным, Энид всегда включала и зажигала все, что только можно было вставить в розетку.       Обычно Уэнсдей раздражало это светопреставление, но сегодня ее мысли были так далеки от реальности, что она ничего не заметила. К слову, если бы в их комнате началась аквадискотека или на крышу общежития упала ядерная бомба, то она тоже не повела бы бровью.       — Хей, Уэнсдей. Ты почему сидишь на полу? — Уэнсдей проигнорировала вопрос Энид. — Предлагаю тебе пересесть на мой ковер. Так будет теплее и мягче, чем на холодных твердых досках.       Уэнсдей так и не ответила. Энид уже привыкла, что бывают дни, когда ее подруга ведет себя как отшельник. Поэтому она не придала огромного значения этому гробовому молчанию.       Энид вприпрыжку добралась до своего шкафа и, напевая под нос одну из своих кошмарно-сопливых песен, стала вытряхивать миллион розовых кофточек на кровать. Сегодня после уроков у нее было назначено свидание с Аяксом.       Только после того, как необходимая кофточка была обнаружена и выловлена из кучи одежды, Энид обратила свое внимание на Уэнсдей. Ее темные глаза подозрительно странно блестели.       — Что у тебя с глазами? — спросила Энид обеспокоенно, усердно всматриваясь в лицо Уэнсдей. — Ты что, плачешь?       — Не говори ерунды, Энид. Ты снова поражаешь сетчатку моих глаз ярким освещением, — с укором в голосе произнесла Уэнсдей, пряча лицо в сгибе локтя. — Видимо ты желаешь моей слепоты? Но знаешь, это вполне неплохая идея, учитывая, что я каждое утро просыпаюсь в гламурных гостях у Барби.       — Оу, прости, Уэнсдей. Я сейчас все выключу и оставлю одну настольную лампу.       Энид поспешно погасила свет. Уэнсдей продолжала сидеть на полу, прижимая колени к груди и опустив вниз бледное лицо.       — Не хочешь немного поговорить? Я вижу, что ты сегодня какая-то странная.       Уэнсдей насмешливо фыркнула. Можно подумать, что ее когда-то можно было отнести к категории «обычная» или «нормальная».       Посчитав такое поведение за отказ, Энид начала собирать небольшую косметичку с гигиенической косметикой. Уэнсдей всегда про себя удивлялась зачем ей столько баночек, скляночек и кремов. Не хватит и жизни, чтобы все это на себя нанести, намазать, втереть. Энид тем временем накинула на себя ядовито-розовый банный халат, перекинула через плечо пару свежих полотенец и, пританцовывая, направилась принимать душ.       Когда дверь комнаты захлопнулась, Уэнсдей немного расслабилась. Теперь хотя бы не нужно прикрываться руками, ведь никто не норовит разглядеть эмоции на твоем лице, которых от рождения там и не было.       Внезапно Уэнсдей накрыла необъяснимая злость. Она плачет? Энид — фантазерка. Просто заслезились глаза от долгого чтения письма. Такое бывает. Ведь так? Они проходили по анатомии, что если слизистая оболочка глаза сильно пересыхает, то организм увлажняет ее с помощью выделения слезной жидкости. Других причин появлению воды в своих глазах Уэнсдей не видела.       Она вновь принялась читать послание на бумаге. Уэнсдей уже сбилась со счета какой раз всматривалась в слова, написанные размашистым почерком. Она не верила в происходящее.       Тайлер ей написал.       Попросил прощения.       Но вдруг это снова жестокая игра?       Ее размышления прервала впархивающая в комнату Энид, с раскрасневшейся от пара кожей.        — Ты все так и сидишь в своем темном уголке? — спросила она, замечая, как Уэнсдей невольно сжала в руках какую-то бумагу. — А что это там у тебя? Любовное послание? — лицо Энид засверкало, как новогодняя елка в канун Рождества. Уэнсдей вздрогнула, чем, собственно, добровольно подтвердила предположение. — Ах, это, наверное, любовная записка от Ксавье! — восхищено пропищала Энид, взмахивая руками, словно птица крыльями. — Спорю на два доллара, что он еще и твой маленький портрет туда вложил. Тебе повезло, Уэнсдей, Ксавье такой романтик!       — С тебя два доллара, — ровным голосом произнесла Уэнсдей.       — Торп — подлец! Подставил меня, — пробубнила Энид и потянулась за кошельком. Широкие брови Уэнсдей взлетели в недоумении. Энид же этого не заметила. Она увлеченно копалась в кошельке, разыскивая нужную купюру, но тут ее взгляд случайно зацепился за вопрошающее выражение лица Уэнсдей. Энид скривила лицо и всплеснула руками. — Э-э-э, снова твой сарказм? Черт, постоянно попадаюсь на твои уловки.       — Можешь не винить Торпа, — холодно отозвалась Уэнсдей. — Портрета в конверте не было, потому что письмо не от него.       — Э-э-э, Юджин?       Глаза Уэнсдей широко распахнулись от удивления.       — Насколько я помню, это твой поклонник, — произнесла она с ноткой сарказма. Энид недовольно скривилась, но решила оставить эту фразу без комментариев.       — Прости, но уточнить нужно было, — Энид неловко переминалась с ноги на ногу. — Тогда кто? Опять какой-нибудь псих хочет развесить твои кишки по округе вместо новогодней гирлянды?       Уэнсдей внезапно засмеялась в голос. Она не ожидала такого черного юмора от Энид. Видимо их соседство положительно сказывалось на ней.       Энид же замерла, окаменела, как мраморная статуя времен античности, раскрыв рот от изумления. Уэнсдей Аддамс смеется. Расскажешь кому-нибудь — не поверят.       Пока Энид приходила в себя, Уэнсдей размышляла стоит ли говорить о настоящем адресанте письма или же просто закрыть тему. Она была растеряна впервые в жизни, возможно поэтому с такой легкостью проговорила:       — Это письмо прислал мне Тайлер.       Голубые глаза Энид округлились, а рот, который до сих пор не закрылся, раскрылся еще сильнее. Она видимо хотела что-то сказать, но была не в силах выдавить из себя ни звука. Энид активно затрясла руками.       — Галпин? — громко вопросила она на всю комнату, наконец-то собравшись с мыслями.       — Нет, Стивен, — едко ответила Уэнсдей, закатывая глаза к потолку. Энид на секунду потерялась, видимо не понимая шутка ли это была. — Конечно, Галпин, — пришла ей на помощь Уэнсдей. — У меня разве есть еще один знакомый с таким именем?       — Как он посмел тебе писать? После всего, что он сделал!       Уэнсдей предполагала, что реакция Энид вряд ли будет адекватной, но чтобы настолько. Хотя, все верно: то, что она считала веселым аттракционом, для ее подруги становилось убийственной трагедией.       Предположим, что в ту роковую ночь Тайлер разорвал бы Уэнсдей на кусочки. Такой неожиданный поворот событий ее бы нисколько не расстроил.       Весьма необычная смерть.       Если бы прабабушка Мэдлин Аддамс, помешанная на японской культуре, узнала о том, как феерично умерла ее правнучка, то, клянусь, она бы точно лопнула от зависти, восстала из мертвых и совершила харакири. Конечно, с целью хоть как-то восстановить свою подмоченную репутацию перед родственниками.       С Энид ситуация обстояла иначе. Скорее всего, она мечтает умереть старой женщиной в своей постели, то есть тихо и спокойно. Тайлер же чуть не скорректировал ее планы на этот счет.       Об этом Уэнсдей не подумала.       — И что ты молчишь? — нарушила тишину Энид. — Он снова тебе угрожает?       — Его угрозы равносильны проколу безымянного пальца в кабинете врача: неприятно, но не смертельно.       — Скажи же ты уже, что в этом проклятом письме! — не выдержала Энид.       — Он извинился передо мной. Сказал, что никогда не желал мне зла и, тем более, не хотел его совершать в мой адрес. Это все проделки Гейтс.       — Только не говори, что ты поверила его словам и уже растаяла как пломбир в жаркий летний день, — она окинула взглядом задумчивое лицо Уэнсдей. — Черт, походу растаяла.       — Камень на солнце не тает, Энид, — Уэнсдей одарила ее тяжелым взглядом. — Но не могу не согласиться с тем, что меня заинтриговали его слова.       — Нет, Уэнсдей. Ты будешь последней тупицей, если по своей воле поедешь в его логово для отшибленных на всю голову. У него неплохой удар, между прочим. Если Тайлер смог справиться с оборотнем, то тебя он раздавит всего лишь одной когтистой лапищей.       — Раздавит? — заинтриговано уточнила Уэнсдей.       — В принципе может, но мне кажется, что он больший эстет, чем мы думаем. Вспомни его жертв. Тут скорее подойдут выражения а-ля «разорванные напополам» или «мелконашинкованные». Ему, как шеф-повару с весьма специфическими способами приготовления блюд, виднее.       — Кто бы мог подумать, что ты умеешь так заинтриговывать, — глаза Уэнсдей восторженно загорелись. — Мне жизненно необходимо узнать какой же из двух вариантов Тайлер предпочтет в этот раз.       — Это плохая идея! — запротестовала Энид, замечая, как вишневые губы Уэнсдей складываются в лукавую полуулыбку.       «Нет, это не плохая идея», — подумала про себя Уэнсдей. — «Это чертовски отвратительная идея. До абсурда кошмарная. От этого она становится еще слаще и притягательнее».