Theory of Tragedy

Ван Яо не считал травмой тот факт, что ему нужно было взрослеть раньше времени. Ведь в его деревне было нормально видеть детей, которые вынуждены работать с восьми лет. Только счастливчики с богатыми родителями ходили в школу, а те, которым не повезло, были проданы подозрительным людям. Сам Яо находился где-то в середине: в школу он не ходил, но его и не продали и даже не заставляли работать в рисовых полях, где нужно было пахать под жарким солнцем. Ему повезло, что его взяли на работу в ресторан, где он, несмотря на то, что был еще маленьким, неплохо справлялся с более чем восьми рабочими часами в день, за которые ему платили мизерную зарплату. Он, разумеется, ничего не понимал в этом, а только знал, что надо было работать и приносить домой монеты, которых получал в конце дня от хозяина ресторана. Несмотря на все, Яо являлся здоровым ребенком и бегал туда-сюда по кухне с бесконечными кучами грязных тарелок и стаканов, которых быстро мыл, стоя на табуретке. Он проходил между столами и стульями, стараясь не ронять ничего, и довольствовался одним приемом пищи в день, получая свою еду после того, как поели взрослые. Так выглядела его жизнь. Он не знал, что такое играть в полях или баловаться с другими детьми, а только как получать деньги, которые звенели в его карманах, и ходить по ресторану, выполняя приказы старших. Яо не любил находиться в кухне, хотя и не имел другого выбора. Не любил, поскольку от приятного запаха еды у него урчало в желудке, и он вспоминал, что получал всего лишь одну порцию риса в день. Идти к повару являлось маленьким мучением со всеми этими аппетитными ароматами из кастрюль и свежими морепродуктами в ведрах, иногда такими свежими, что даже еще двигались. От стольких искушений у Яо образовалась стальная сила воли, ведь даже если он только попробует утащить что-нибудь из кухни, ему так побьют руки, что те распухнут, как сардельки. А еще уволят, и этого он допустить не мог, ведь тогда не сможет больше приносить денег домой. Был обычный рабочий день. Яо умело бегал между столами ресторана, оставляя горячие тарелки, которые обжигали ему ладони, и забирая пустые, чтобы отнести их в кухню, стараясь не разбить их. Когда-то один раз у него упала миска из рук, и в качестве наказания ему два дня не платили денег, а еще ударили бамбуковой палкой по рукам, что было даже хуже, чем первое. Мальчик остановился на немного, чтобы вытереть пот со лба и отдышаться, но вдруг нахмурился, когда начал воспринимать странный запах. Чем пахло, он точно сказать не мог, но было похоже на газ... Он пытался рассказать об этом хозяину, но тот даже не слушал, а вместо этого велел вернуться к работе. Яо воспитали уважать взрослых и никогда им не противоречить, прикусывать себе язык, если нужно было. Поэтому он послушался, замолчал и пошел работать дальше, несмотря на то, что запах становился все сильнее. Другие работники тоже заметили и открыли все окна и двери, но у мальчика, который продолжал работать, все равно немного началась кружиться голова. Для взрослых пришло время обедать, и они оставили Яо одним. Он начал мыть полы в кухне. На включенной плите стояла кастрюля, в которой варился мясной суп, и малыш слегка задел ее шваброй, немного сдвигая ее с места. Из пламени под ней поднялась одна искра... И вдруг раздался взрыв, от которого у него зазвенело в ушах. Но эта боль была абсолютно ничего в сравнении с его кожей. Яо кричал не своим голосом, ведь этот небольшой взрыв сжег ему руку и половину лица. Он упал на пол, корчась от невыносимой боли и слыша звук пламени в кухне. Боже, как же было больно! Так больно, что он даже не заметил, как пожар начал поглощать и уничтожать все. И прежде чем он мог оглянуться, поднялся густой черный дым до потолка и заходил ему в нос, заставляя его кашлять. Яо страдал от страха и боли, не знал, что делать, но заставил себя встать и попытаться как-нибудь сбежать, но везде вокруг него горел огонь. Он нашел окно, но то находилось слишком высоко, и дым продолжал проникать ему в нос. Царила неописуемая жара. Мальчик рыдал, кашлял, задыхался, его тело невыносимо горело, и он бегал по кухне, преследован огнем. Он не мог никуда сбежать, даже не мог больше дышать и положил обе руки себе на горло, будто желая заставить ту открыться и пропустить кислород, но не получалось. Плача все отчаяннее, он терял сознание и видел только желтый и красный цвет, чувствуя, как сгорал в буквальном смысле слова. Он задыхался, и никто его не спасал... так боялся, но никто не появлялся ему на помощь. Яо начал всеми силами звать папу, мужчину с широкой спиной, который всегда присматривал за ним, но тот не приходил. Потом пытался звать маму, ласковую женщину, дававшую ему часть своей порции риса, чтобы он рос крепким и здоровым... но и она его не слышала. А затем бабушку и дедушку, которых он всегда считал такими мудрыми, что думал, что они знали все на свете. Они наверняка и знали, как потушить этот огонь. Но даже они не приходили. Пламена достигли уже его ног, но никто не слышал его крики. В свои последние минуты Яо узнал, что такое быть преданным и покинутым... взрослые же вообще-то должны были за ним присматривать и его защищать, но оставили его одним в этом пожаре. В конце концов Яо задохнулся от дыма и сгоревшим лежал на полу той одинокой кухни. * * * Древняя нация взмахнула воком очередной раз, заставляя жареный рис подпрыгнуть, и перемешала его вместе со специями, который издавали аппетитный аромат. Китай готовил еду для своих младших братьев и сестры, которые безобразничали в одной из соседних комнатах, несмотря на то, что он велел им вести себя, пока был на кухне. Все прекрасно знали, что для самой старой из стран еда являлась почти как религия и была важнее всего. Даже его культура говорила, что еда могла быть лекарством, в чем никто не сомневался. Но, возможно, все-таки существовало что-то что он считал еще важнее еды. Китай пошел в столовую и твердым голосом приказал всем сесть на свое место, подавая им порции жареного риса с овощами, при этом обнимая и целуя каждого из них. Ведь они были еще детьми, которых взрослые должны защищать... хотя забота Китая иногда была чересчур преувеличенной.