Theory of Tragedy

Находиться там означало быть защищенным практически от всего. Это было место, где царили спокойствие и любовь. Любовь матери, которая с радостью и нетерпением ждала рождения ребенка. В этом случае близнецов. Один из малышей чувствовал эти эмоции по всему своему почти сформированному тельцу. Его будущие папа и мама уже дали ему имя и второму тоже, который, судя по их словам, являлся его братом. Они его назвали Ловино и было так приятно слушать эхо ласкового и мелодичного голоса мамы, когда она произносила его имя... Ловино, а потом имя брата, Феличиано, напоминая им, как она с папой их ждали и как им не терпелось их, наконец, увидеть. Последние дни беременности проходили совершенно спокойно. Мама все время рассказывала им разное об внешнем мире, и папа тоже разговаривал с ними, приближаясь к маминому животу. Ловино еще не понимал все их слова, но ему нравилось. Плавая в этом темном пространстве, соединенным со своей матерью, и зная, что там, внутри нее, находился еще и брат, ему тоже захотелось вылезти оттуда и увидеть лицо женщины, которая так нежно с ним разговаривала, и потрогать ее. Ведь пока Ловино чувствовал только собственное тело. Что Феличиано рядом с ним ощущал и думал, он не знал, но предполагал, что тот тоже хотел увидеть все это, что описывали им родители. Будет так здорово! Ловино решил, что когда выберется, будет тоже защищать маму и брата так, как она защищала их сейчас... да, обязательно. Несколько недель перед родами Ловино понял, что маме было плохо... она им, конечно, ничего не говорила, а он просто знал. Она меньше разговаривала и больше спала, а папа постоянно повторял, что все будет хорошо, будто успокаивая их от чего-то что они даже не соображали. В последнее время папа начал говорить им эти слова еще чаще, будто теперь пытался сам убедить себя в этом. Ловино, который до сих пор плавал в том пространстве с закрытыми глазами, чувствовал, как сам заражался беспокойством, и ему тоже стало плохо. Он надеялся, что хотя бы Феличиано был спокоен... как всегда, в отличие от самого Ловино, который все время двигал ногами от радости, а теперь от тревоги. За последние пару часов происходило что-нибудь странное, мамино тело реагировало как-то непонятно: почему-то оно вдруг начало относиться к обоим малышам, будто они вирус, которого нужно было уничтожить. Феличиано сохранял спокойствие, но Ловино начал чувствовать боль, и не только физическую, ведь слышал, как мама плакала, а папа умолял ее терпеть. Им было еще рано появиться на свет, но мамино тело было другого мнения... Ловино ощутил давление и начал дергаться ногами, как всегда, когда ему что-то не нравилось, а теперь, чтобы попытаться облегчить боль. Он еще не знал, как дышать, но стал чувствовать себя, будто задыхался. Открывая свой ротик, он постарался протянуть ручки, но даже не мог достать Феличиано, до сих пор находившегося рядом. Нет... Ему было страшно! На него напало чувство, которое он не воспринимал ни разу с того времени, как у него образовалось сознание. Он ужасно боялся, а давление еще и усилилось. Мамино сердце стало стучать сильнее, она тоже страдала, а он чувствовал, что умирал от удушья. Нет... Мама его не защищала. Почему? Разве ей тоже было так плохо? Он больше не мог, ему было так страшно, и он хотел, чтобы хоть кто-нибудь из родителей начал разговаривать с ним, но они этого не делали... какой ужас... как больно! Боль превратила это пространство, наполненное теплом и любовью, в холодное темное место... покинутое место. Он больше ничего не слышал, а потом все стало неописуемым отчаянием, которое постепенно превращалось в пустоту... в одну лишь пустоту. Неужели мама его покинула... неужели она предпочитала только Феличиано? Но... но он же тоже хотел познакомиться с ней, защищать ее... Почему ему не позволяли выйти оттуда живым? Госпожу Варгас увезли в операционный зал, чтобы провести срочное кесарево сечение. Ее артериальное давление зашкаливало, и ей грозила опасная преэклампсия, поэтому нужно было вытащить детей, прежде чем они или она сама могли погибнуть. Бедная женщина была покрыта потом, а ее сердце стучало настолько, что у нее болела грудь, и она видела точки перед глазами. Казалось, что она вот-вот потеряет сознание. Ее муж, господин Варгас, крепко держал ее за руку и умолял не покидать его, ведь их сыновьям нужна была мать. Доктор начал резать, пока медсестры сообщали ему о давлении пациентки. Хирург работал так быстро, как мог, и раскрыл живот матери, которая слабо сжимала руку мужа. Тот начал ей обещать, что все будет хорошо, так, как обещал детям. Тут раздался первый плач, и господин Варгас вздохнул от облегчения. Несколько слез выкатились из его глаз, когда он увидел ребенка, которого вытащили из живота матери. Он был таким крошечным, как кукла... но... одним. Один Феличиано плакал, пользуясь своими новыми легкими, но его плач был таким громким и жалобным, что казалось, что это было вовсе не из-за всех новых впечатлений, когда он появился на свет...а будто он звал кого-нибудь. Кого-то кто не сможет больше ответить. * * * — Венечиано, Венечиано, Венечиано! Все любят Венечиано! Ну и пусть идут к черту, мне пофиг, — ругался маленький Южная Италия, пока ходил по садам Испании и пинал камни по дороге. Его так злило, сколько внимания получал младший брат. Даже этот испанский придурок обожал его. Романо подошел к берегу маленькой речки и сел на корточки. Пару слез хотели вытечь из его глаз, и он начал тереть их с такой яростью, что они покраснели. — Мне пофиг. Вене даже не такой хороший, как все говорят, он тупой и не умеет спать одним, — продолжал он. У него опять начали слезиться глаза, он снова с силой потерь их, но слезы все равно текли. — Почему они забывают, что я тоже Италия? Я тоже существую, — сказал он, глядя на свое отражение в воде, удостоверяясь в том, что он на самом деле был жив... но всегда в тени брата.