Сорок ударов в минуту

Приходилось ли вам бывать за гранью? Той пресловутой гранью сокровенности, что мы зовём реальностью. Ощущали ли вы пропасть под собой, например, спросонья? Не задумывались ли никогда, не способны ли были уловить то затяжное чувство меж двумя реалиями? Ручонки господина Неизведанности не соизволили принять - а оно и забывается. Блокируется, как болезненное воспоминание, ошибка кода. Как как по неверно зáсланному приглашению вы коснулись чужих угодий. А таких манящих, признайтесь? Прочий раз продлить это можно, допустим, особенным состоянием, какое уже далеко не каждому хоть дразнящую строчку угловатым почерком выводит. Заставляет прямо в пучину, без всякой подготовки. С головой ли - решение уже ваше. Оно из вежливости и почтения что ли особого, без выбора. А признаться ведь, всякий раз хочется вжать педаль газа, выпустить всю дурь, словно по нажатию спускового крючка. Оно ведь всё только там, в вашей шаловливой черепушке засело, в мельтешащих тараканах, своими тончайшими ноготками задевающих ваши драгоценные нервишки. К чему ж этот бред? Бред, пронизывающий явь, уходящий корнями к той самой пропасти, к тем родным рукам, подхватывающим у самого подножия сознания. Холодный пот окатывает, хлынувшая кровь ударяет в виски. С размаху так, прямо по тому мини-гонгу где-то в незатейливой черепушке Наруто, на котором с особым усердием выведено чёрным по белому «не тревожить». А непонятливый инструмент только эхом отдаётся по инерции, заставляя вспомнить Узумаки не только собственную прабабку (которую он, правда, и не слыхивал, и в лицо не видывал), но и... – Твою мать,– он порывисто вскакивает. Ругательный скулеж его звучит слишком твёрдо для того, кто буквально скручивается на белой простыне и хватается за голову, зарываясь в собственные волосы изламывающимися пальцами. – От тебя слишком много шума,– мелькает без лишних эмоций вполне себе реально, где-то под ухом,– Всегда,– уже с большей тоской уточняет голос. Впрочем, Наруто та сочувствующая интонация могла ведь просто показаться, пронестись дурной надумкой, как с плохого сна. Но вот заходящего в медицинский кабинет Учиху на одно только воображение списать было не так просто. Ну не то всё, не то. Точно! Как давно успел он - юная звёздочка волейбольного клуба оказаться здесь, в этой до омерзения стерильной комнатке, пропахшей каким-то спиртом и будто ещё душком отошедшей куда-то медсестры? Да, даже в подобные моменты о её фантомном присутствии навевал аромат, а лучше сказать смрад прелестных сладострастных духов этой дамочки, которые красноречиво и без прикрас можно было назвать самым изощрённым кошмаром диабетиков. – Саске?– Узумаки всё непонимающе сводит брови,– У нас ведь игра, что я... Нет, что ты?– в наивности своей он немо хлопает губами, изучая опасную и уже досягаемую территорию Учиховского лица, силясь рассмотреть, зацепиться хотя бы за одну такую мелкую морщинку,– Что ты здесь делаешь? Резко в глазах блондина выразился будто вселенский ужас. И вызван он был отнюдь не жёсткой, впивающейся куда не надо кроватью, несмотря на добротное постельное бельё, коим так старательно сдобрили это дешевое отродье для примитивного медицинского кабинета. Тем не менее всё ощутилось уже более ясно: не только твёрдые дощечки к телу Наруто, но и эта ситуация. – Какаши велел мне отвести тебя в медпункт. «Отнести» – то уже мысленная поправка. – После того, как ты завалился без сознания,– даже Саске, озадачивававшийся с каждой секундой всё больше, нервно скрещивает руки на груди, постукивая пальцем по своему локтю. Нару язвить Учихе отчего-то совершенно не хотелось. Нет-нет, он в принципе был человеком вполне сдержанным... раз на раз не приходится. И даже сейчас, засевшее где-то в груди зловонное чувство просто смахивается им. – Это меня так снесло из-за мяча? В голову прилетело? Да, а я так и знал, что этот Хьюго... Узумаки на секунду замялся, глянул на Саске, не договаривая, что он там про Хьюго и в каких красках думает. Брюнет вопросительно вскидывал брови. Он бы мог сказать, что даёт Наруто время "на подумать", какое обычно и требовалось всегда ему, чтобы поубавить пыл, но и сам наследник Учих пребывал в немом вопросе. – Ха-ха, я ещё не пришёл в себя похоже,– попадая впросак, мальчонка хватается за другую соломинку, рвёт белёсые пряди и мечет в пыльных уголках сознания. Вытягивает снова длинную. Мысли его были заняты чем-то не от мира сего точно - жуткая картина. Замыленный взгляд, как в замедленной съёмке, стекал с Саске. А ведь как обыденно оно делалось? Наруто не понимал и части чего-то уж очень срочно ему надобного, приходился весь таким сварливым, насупливал нос и оставался, в конце концов, в борьбе с ведомым только его горячей голове один на один. Сейчас же только в бледном, болезненном, ещё не отошедшем после обморока цвете лица читались хоть какие-то изменения. Словно Узумаки не просто поставили на паузу, а прервали в самый интересный момент, оставляя на экране с нудной загрузкой, статичный рисунок которой, предназначенный для скрашивания ожидания, вводил скорее в уныние. – Наруто,– методичные покачивания из сторону в сторону и пустое молчание Узумаки раздражали Учиху явно больше его назойливой болтовни. Он в принципе здесь всё ещё потому, что должен убедиться, в порядке ли этот горемыка. Правда, так уж вышло, что не только осмотревшая блондина медсестра подобных наказаний не давала, но и Хатаке не больно-то настаивал, чтоб до медицинского пункта Нару донесли никакие иные руки, как Учиховские. – Как бы то на пользу тебе, возможно, не пошло, если б не выбило остатки мозга, но мячом в тебя никто не целил. Ты упал сам. Без чьей-либо помощи,– вызывающе, под стать заводящемуся Учихе,– Неужели пасс дался настолько трудно? Не лезь, куда не надо. То омерзительное, скребущее чувство шло выше, подступало к глотке. И так отчего-то каждый раз. Каждый раз рядом с этим идиотом всё сводилось к одному, если уж к чему и было. И они оба знали, что тянущиеся за ними недопонимания сами собой разрешатся. Как-то без равнения на мелкие и незначимые, как казалось, издержки, оседающие гнилым осадком. Но горечь уже давила на корень языка. – Да что ты несёшь...– Узумаки опускает голову, непослушные волосы так невпопад закрывают всякий обзор на его лицо, искажённые губы,– Я не понимаю тебя, Саске, никогда толком, по правде говоря, не понимал. Смоляные глаза демонстративно закатываются: – Есть претензии? Не позорься, Наруто. А он игнорирует: – Ты ведь признанный гений, внатуре, лучший среди лучших! Красавчик, спортсмен... Пока перечислишь, язык сломается. Учиха мог бы испугаться. Нет, вернее, грамотно рассчитать своё время, отдать предпочтение куда более важным делам. Мог бы уйти, оставить этот неприятно-непонятный диалог. Он делал так уже много раз. Но отчего-то рука, протянутая к дверной ручке, резко одёргивается под судорожное тараторенье: – А мне и плевать, плевать, Саске, я знаться не хочу и считаться с этой деловой нудятиной не желаю. Я просто знаю тебя, Саске. Ты так отыграл бы, даже с неожиданной заменой какого-то единственного идиота! Такую трепку бы задал и этому Хьюго, и жирнобровику, и... как его там, тьфу! Бьющим ключом захлёбываются слова. – А я уж как-нибудь бы сам нагнал тебя потом, ты не подумай, наверняка ещё и реванш взял бы! Не позволю тебе так облапошить себя, понял!– на повышенных тонах он повторяет с придыхом,– Пока не...– откашливается, сглатывает скользкую, вяжущую смрадом слюну. Воспалённые глаза его болезненным оттенком впиваются в застывший у двери силуэт. – И куда ты? Когда бы я ещё тебя поймал, чтобы просто сказать это? У тебя же ведь всегда своё что на уме, я это вижу прекрасно, понял за месяцы, блять, игнорирования,– не с досады, с неотёсанной обиды рявкнул скрутившийся на кровати мальчишка,– Я единственное о чем прошу, нет, о чем тебе заявляю... Так несподручно сжимается белоснежное одеяло в кулаках Узумаки - неприятная к телу ткань, которую при желании, кажется, можно и до скрипа довести. Или, может, то всего лишь отголосок этого блевотного душка, ногтей, только пуще врезающихся в податливую простынь. – Не дам тебе и бредням, что ты там надумал за прошедшее лето, остаться один на один,– напирая на борт кровати,– Не имею понятия о твоих важных дела-ах, ты прав. Да какое дело такому идиоту, как мне?– с одышкой в дуэте,–Я орать буду, слышишь? Как ты обычно на меня, когда не доходит! А до меня и не дойдет, Саске, понимаешь, не дойдёт! Это - хуже медленно убивающего яда. Сжирает. Закрадываясь по самые ребра, где сдавливает, косолапо изламывает, облизывая по косточке. О нет, она быстро отпускает, едва ли не с садистским рвение - так же, как и находит. И то не просто есть тишина, а имя ей - госпожа одиночество. Особенно давняя знакомая отдельных индивидов. Чересчур назойливая. – Ты плевать плевал на меня? Пусть! Не могу, как бы ты не хотел, вот так просто оставить всё это. Я тебе не уступлю, правду говорю. Ты только послушай сейчас... И Учиха улавливал каждое слово на грани своей точки кипения. Стекло глаз бездушной пропастью захватывало незатейливого глупца: пожирающая каждый вздох бездна переплеталась сотней нитей, стягивалась и спутывалась шерстяным комом, изрезая дёсна. – И не смей недооценивать меня, этакий ты напыщенный ублюдок!– не унимался Нару, будто больше никогда он этого высказать и не сможет, будто последний вздох утопающего– Не смей... Узумаки грубо затыкают. Один рывок в маленьком, играющим невнятными красками помещении, как смазанное пятно в чужом зрачке, и несколько замедленных шагов для помутневшего в ярости рассудка оказываются "смертоносными" - рука Учихи накрыла губы блондина, сдавив. Наруто рычит, хрипит, вырваться и не старается. Его яркие глаза скрывали неведомый издали Саске букет: Узумаки был серьёзен, вполне в здравом рассудке, насколько то было возможно для такого, как он, в чем и хотелось изначально убедиться брюнету. – Знаешь, Какаши просил не учинять беспорядки в клубе... Ровная речь Учихи хлестала водопадом, тонкой бахромой отскакивала у подножия утёса - громкого и блондинистого. До брызг слюной - наорать в попытке донести что-то такое своё. Он и не ведал того, как распирающая злоба полилась чрез край остатками самообладания. Пока с другой стороны переполненный кувшин давно дал брешь. Саске повернёт его другим краем, лицевым - теперь этим, он будет любоваться им, позабудет и о дыре в стене позади чудесной декорации. Неужели тень прошлого, дурно маячащая перед глазами счастливыми днями? Нет. Вероятно, мошкá за спиной, которую он сносит одним взмахом. Ничтожные создания вызывают одну жалость - самое лицемерное чувство, каким ещё услужливо с упоением кормят с ложечки, приговаривая «не испачкайся». То пуще всякой жестокости - ох, да, Саске никогда не скрывал собственной, сказывалось в нём что-то, иронически возвышающее над всеми. Но жалость - то слово для Учихи, единственно неприменимое к Наруто. Узумаки нечего жалеть: ни то пугающе взбалмошное дурачьë, вечно несущееся впопыхах, ни этого, разъярённого и болезненно задыхающегося. Этот самый «чёрт его дери Узумаки» дышал ему в спину. Шёл пятка в пятку, совался во все овраги впереди, куда Учиха сам брезгливо морщился. Впрочем, волей случая, невольницы судьбы иль самого Узумаки - он всегда останавливался. Не подавал руки, знал ведь, что Саске такое и не устроит, и не нужно это ему. Он становился чем-то недосягаемым, словно красная тряпка для быка, но без неё... а куда без неё? А куда угодно - но такой расклад не устраивал ни одного из них. Это никогда не выскажется, останется аксиомой. На подсознательном иль нет уровне их пути всё равно пересекутся. Знали ли вы, что параллельные прямые в перспективе, где-то за гранью понимания человеческого, а пересекаются? Вызывает много споров, если так задуматься. Только вот кому-кому, а Прямым до споров дела нет. – И как хорошо, что сейчас...– брюнет спускается на рык, комкая шиворот чужой футболки,– мне Какаши не помешает. Ничего не помешает, Наруто, понимаешь?– глаза его мерцали высеченными искрами,– Пораскинь ты хоть одной своей извилиной. И учиховские руки судорожно оттягивают ткань выше. Нару приходится приподняться на кровати в угоду жалобно трещащим ниткам одежды. – Думаешь, что не решусь тебя, Узумаки, сейчас ударить? Ты никогда особой догадливостью не отличался. Его пронзительный смех был подобен скрипу петель, норовящих слететь в любой момент. Бледный кулак угрожающе застывает в сантиметрах от загорелого лица. – Если на то пошло, вот мой дружеский совет тебе,– Учиха плевался словами,– стоит прислушаться хоть раз к тому, что там одноклассники говорят. Хочешь новость на повестке дня? «А Учиха с катушек слетел» - можно добавить других вариаций, выбирай на любой вкус. Они шепчутся. Снова шепчутся за его спиной. Саске должно быть плевать, Саске умный мальчик, он прекрасно знает, что выше этого. Но он поёживается, как речь заходит о его брате после уже в сотню раз перетертого обсуждения печально известной семьи. Его плечи еле заметно напрягаются, он сглатывает всю злобу на этих... – Жалкие, жалкие тупоголовые твари Но в одном они правы точно. – Саске Учиха бессердечный отморозок!– Девчонка, его одноклассница, плачет навзрыд,– Он... разорвал моё письмо сразу же, как только,– всхлип, её взгляд толчком отскакивает от пола,– Как только взял его. Он сказал, что это мусор! Мусор... а меня-я дурой...– еë несвязный лепет спотыкается, когда она наконец замечает, дыхание перехватывает ни от чего иного, как страха. Он стоял за углом и внимательно вслушивался в каждое слово. Он замахивается в ударе. Он уже не тот слабый мальчик и знает, что будет лучше, как будет лучше поступить. Но Учиха никогда и задумываться не задумывался, отчего сейчас в его руках податливое тело расслабляется, а блондин напротив подставляется под кулак, заглядывает не просто в глаза, а глубоко под рёбра. Кажется, это место зовут душой. Или сердцем, беспечно качающим кровь. Заведённый кулак даёт осечку, и только это, к удивлению, мигом выводит Узумаки из транса. – Нет, нет, нет, так не пойдёт,– жадный вдох, Узумаки говорит без умолку, сбиваясь, пламенно глядит на и не посмевшего более двинуться Учиху,– Знаешь, Саске, ты правильно говоришь,– болезненная улыбка всплывает сама собой,– люди и правда безобразно тупы! Ну, точнее, такое случается с ними, бывает. Да вот, например, я в особенности,– со всеми остатками воздуха да и своего задора он посмеивается,– Но к чёрту, Саске, к чёрту! Хочешь ударить меня? Узумаки решительно перехватывает руку брюнета, что, наконец, выдергивает Саске из транса. Слишком поздно. Во всех смыслах он теперь сам подхватил горячку Наруто, и сосуды в какой-то предсмертной конвульсии ещё немного - безвольно спадутся, пока бледное Учиховское лицо не свалится замертво. – Я не буду терпеть,– его всё в изнеможении сжатый кулак Наруто подносит к своему лбу, даже стукается слегка сам же для большей убедительности,– Но и не буду против. Узумаки обладал, несмотря на свойственный ему тупизм, если так задуматься, просто удивительной способностью: он был тем, кто мог и вывести Учиху в мгновение ока, разгорающегося буквально от одного присутствия оного, и также послужить одним из немногих начал затухания гнева. Он заставлял последнего сомневаться, впадать в исступление - Саске терпеть это не мог. Впрочем, разве ж способен ветер противостоять буйному огню? Разве что самому миниатюрному, сравнимому с колыхающимся пламенем свечи. То ли ветерок слишком настырен, то ли и огонёк сам-то не против... Решительный блеск освещает голубые глаза Нару: – Ты можешь выбить из меня всю, бляха муха, дурь!– он слепо бодает руку Саске, точь-в-точь упрямый баран,– Ну! Саске, как ошпаренный, отталкивает Наруто. Отрешёный взгляд темных глаз скользит по не унимающемуся блондину. – Ну же, ну! Чëрт, ты просто невыносим. Я надеру твою жопу, как только... – Да ну? Учиха наблюдал, как жалкие попытки буйного мальчишки, чуть ли не слетевшего на пол, пресекаются на корню простым головокружением. Наруто готов был поклясться, что видел, как он пытался сдержать злобную усмешку, с ней же и выдавая какое-то слишком обиженное: – Да ты просто спятил. Ёбнутый. Окончание этого диалога ознаменовал хлопок дверью. Чересчур громкий. Следом в кабинет наконец влетела испуганная медсестра, её вопросы были типичны, помимо немного растерянного: «Повздорили, мальчики?». Нару отшутился. Как обычно. С невиданным послушанием он перетерпел весь осмотр, чтобы хрупкая леди могла убедиться в его удовлетворительном состоянии. – Живее всех живых! – отвечает Узумаки на финальные вопросы обеспокоенной медсестры и демонстративно подскакивает с кровати. Он без лишних вопросов выпил предоставленные ему таблетки, пустую же пачку от своих отправляя в мусорку. – Спасибо за помощь, до свидания!– слышится уже где-то с лестницы. – Да... не за что,– немного ошарашенно застывает девушка в проходе, провожая взглядом светлую макушку. Слишком часто бывал у неё этот мальчишка. Хотя он в принципе много где бывал! Вечно спешил, сам не пойми куда, хотя сейчас цель была всё же более чёткая. Он забежал за сумкой, оставленной в спортивном зале. Там он даже выслушал небольшую лекцию Какаши, уже собиравшегося уходить. Кажется, сенсей говорил что-то о том, что Узумаки должен тщательнее следить за своим состоянием и здоровьем, особенно если хочет заниматься спортом. Нару не особо расслышал. Его мысли уже всецело были заняты другим. Он добрался домой, как в бреду, сразу же свалился в кровать. Помимо невыполненной домашки его мучило этой ночью кое-что похуже: залежавшиеся медикаменты, до тошноты стерильный запах, лязг стали и раздающееся эхом «посмешище». Каждый раз Узумаки подскакивал с постели, испуганно хватаясь за щёки, больно щипал себя. Но кошмар так просто не прекратить.