ЛИР

Лео              Я стоял под теплым душем, подставив воде лицо, и думал. Думал о том, что я хренов трус. Потому что возвращаться было страшно. Так страшно, что ноги подкашиваются.       Ненужные воспоминания лезли в голову, выбивая землю из-под ног. Я пытался себя убедить, что теперь все иначе, что прошлое не повторится, но доводы разума блекнут под напором воспоминаний. Ведь Рома тоже явно был гетеро до встречи со мной. Так же, как и Кир. И впервые за все годы я почувствовал к кому-то столь же много.              ***       

Два года назад.

Мы сидим на кухне, потягивая виски. Дождь барабанит по окнам, старая лампочка немного мерцает, создавая иллюзию прелюдии к фильму ужасов. Кир вальяжно раскинулся на старом деревянном стуле, закинув ноги на табуретку. Пока он не видит, любуюсь его профилем — россыпь веснушек, вздернутый нос, связанные в хвост ярко-рыжие волосы. Он как солнце освещает мир вокруг, с ним никогда не бывает темно.              Свет моей жизни.              И ее смысл.              Я б никогда не осмелился ему признаться в своих чувствах. Мы дружим еще со школы, именно он стал причиной принятия мной моей ориентации.              Только вот, Киру нравились исключительно девочки, и он не уставал о них говорить. Рассказывал про подружек, про то, какие отличные сиськи выросли у Дашки из 10 "А", про то, как зажал после уроков Ирку у подсобки уборщицы. Я поддерживал его во всём, довольствуясь тем, что он рядом. Просто любуясь им издалека, просто наслаждаясь его светом. Мне этого хватало.              Сегодня все пошло не так.              Кир расстался с очередной пассией, которую, по его словам, даже любил, и находился в унылом раздражении. Половину вечера он ныл о том, какая она сука, потом, постепенно напиваясь, начал строить планы великой мести. Я видел, что он уже сильно не в себе, и решил приоткрыть окно на кухне за его спиной, чтобы немного проветрить, но когда я потянулся к ручке, он вдруг схватил меня за пояс и потянул к себе. Я бы никогда не поцеловал его первым.              Это и не потребовалось.              Его губы накрыли мои, в злом, резком поцелуе. Это нельзя было назвать ни нежным, ни эротичным — он терзал мои губы, прикусывая, да так, что вскоре я почувствовал привкус крови. Но мне было все равно. Я не мог поверить в свое счастье, в то, что он сам, сам сделал этот шаг.              Когда он швырнул меня на стол, снося полупустые бутылки, я не сопротивлялся. Когда стягивал с меня джинсы, я лишь смотрел в его ставшие такими злыми глаза и молчал.       Было больно. Адски больно! Но ощущать его, хоть и такие грубые руки на своем теле, понимать, что это не кто-то, это Кир, мой Кирилл, о котором я мечтал столько лет, было настолько феерично, что мне было наплевать и на боль, и на грубость.              Увидев, как я болезненно кончаю, выгнувшись и вцепившись побелевшими пальцами в край стола, он увеличил скорость вдалбливая меня в жёсткую поверхность, и через минуту излился следом.              Я почувствовал тяжесть его тела на себе, а затем услышал храп.              Ещё более странную ситуацию и представить было сложно.              Кое как выбравшись из-под него, я скатился со стола и рухнул на пол. Боль не проходила, наоборот, только усиливалась, будто меня порвали на тысячи кусочков, пережевали и выплюнули.              На трясущихся ногах я кое как поднялся и поплелся в душ.       То, что вода, стекающая по моим ногам, окрасилась в алый - не удивило.       Немного придя в себя, я, всё так же шатаясь и придерживаясь за стены, вернулся на кухню. Кир со спущенными штанами всё так же спал на столе, не обращая никакого внимания на мои движения.              Собрав последние силы в кучу, я дотащил его до кровати и рухнул рядом, обессиленно вырубаясь.              А утром, проснувшись, меня обвинили во всём. Кир кричал, грозно тряся кулаками. Он заявил, что давно заметил как я пялюсь на него, что он хренова благотворительность, пожертвовавшая собой ради меня, кричал, что я извращенец, пидорас и вообще самая большая проблема в его жизни. Когда он спросил, доволен ли я, удовлетворил ли он мои желания, я не выдержал и врезал ему, разбивая нос.              Мы встретились через неделю. Он поймал меня во дворе около подъезда и, затащив к мусорным бакам, накинулся, требуя пообещать никому ничего не рассказывать. Я смотрел на человека, которого любил всем сердцем, и обещал себе больше никогда, никогда не вестись на провокации долбаных гетеросексуалов.              ***              Я не заметил, как сделал воду такой горячей, что она начала обжигать кожу. Задыхаясь, я вывалился из душа, садясь прямо на пол, пытаясь прийти в себя. Зачем я это вспоминаю? Зачем я порчу то, что происходит между мной и Ромой этой грязью?              Теперь всё не так.              Паук не такой.              Даже если он тоже одумается, даже если поймёт что я ошибка, временное помешательство, он не поступит со мной так.              Не причинит столько душевной боли.              Встряхивая волосы, я представил, что отряхиваю от себя эти ненужные воспоминания. Кирилл козёл, и я не обязан из-за него отказываться от своего счастья.              ***              Вернувшись, я увидел Рому, который расслабленно лежал на диване в одних джинсах, пил пиво и слегка улыбался.              Кажется, только что с меня рухнул груз, который я как осёл пёр за собой всё это время. Он не собирается меня выгонять. И обвинять не собирается. Я все ещё нужен.       Завалившись рядом, я взял вторую бутылку и с явным наслаждением отпил. Пиво было холодным, но мне было так жарко, что охлаждающий напиток показался настоящим наслаждением.              — Кайф, — мурлыкнул я, прикрывая глаза.              — Ага, да, — послышалось задумчивое сбоку.              ***              Паук              Эйфория начала отпускать и в голове сразу появилось множество мыслей. Мне хочется действовать после пережитого оргазма. Но с другой стороны, двигаться не хочется вовсе. Этакая ленивая движуха. Значит что? А значит это, что нам нужно прям очень срочно перетереть о проблемах. А проблема была большой. Это не ориентацию свою скрывать от района. И не другу признаваться, что увы и ах, но я, блять, пидорас. Проблема заключалась в безвыходности положения. Лео не рассказал, но я понимаю, что всё очень хуево. Бля, пацан не будет плакать, если у него просто небольшие осложнения. И поцелуй тот был таким… Должно быть, именно так целуют, когда узнают, что через пять минут их поведут на казнь в главной роли.              — А теперь, расскажи мне всё, — попросил я. — Нормально, а не с недосказанностями и прочей ебалой.              — Честно говоря, я понятия не имею, с чего начать.              — С начала, чел. Начни с начала. Можно без красочных подробностей, переживу.              — Вспомнить бы ещё с чего всё началось, — Лео задумался.       Зависнув секунд на тридцать, что-то решая, он сделал ещё глоток пива и начал рассказ:              — Мне тогда было лет тринадцать вроде. В седьмой класс же в тринадцать переходят?              Я кивнул и отпил пива. Заинтересованное молчание. Не будем тратить время на лишнее. Поведай мне эту историю.              — У меня очень своеобразная мать. Безграничная любовь смешивается с панической боязнью проблем и строгостью. Как-то так выходит, что чем больше ребёнка контролируют, тем в больший капец он попадёт в переходном возрасте. Она была директором в моей школе, представляешь, какой тотальный контроль бил из всех щелей? В какой-то момент я решил, что взрослый, возможно, сыграл роль подростковый бунт, возможно, природный тупизм, я не знаю. В общем, влез я в не самую лучшую компанию. Ребята были старше меня, и это придавало им ещё больше крутости в моих глазах. Пиво и девочки меня тогда не интересовали, сигареты тоже, а вот то, как они предпочитали развлекаться, меня аж завораживало.       Не знаю, почему мне тогда рискнули рассказать, может, поржать надо мной хотели. Это теперь я понимаю, что был тупой малолеткой, тогда то я себе взрослым казался, поэтому ничего странного не заметил.       А парни подрабатывали тем, что вскрывали старые тачки, чаще российского производства, и обворовывали. Тащили всё подряд: магнитолы, оставленные кошельки, аккумуляторы. Деньги мне были не нужны, а вот авторитета в их глазах заработать хотелось. Мне показали, как с помощью нитки можно открыть простой замок без сигнализации, и у меня, к моему удивлению, получилось. Так и вышло, что я стал по вечерам после школы вскрывать чужие машины, чтобы другие набили себе карманы. Вседозволенность приводит к повышенному эго. Я стал изучать разные способы вскрытия машин, научился заводить их без ключа, чувствовал себя самым крутым на районе. Днём прилежный ученик и любимый сын, вечером я превращался в обычную шпану.              Лео замолчал, делая очередной глоток пива. Я отзеркалил. Пока он вещал, я так погрузился в момент, что даже забыл, что мне нужно принимать внутрь кислород.              — Единственное, что меня тогда удручало, это то, что приходилось возвращаться домой не позже десяти. О, как меня это бесило! Все самое интересное начиналось именно ночью, а мне, как маленькому, приходилось бежать домой к мамочке. Именно это меня и спасло. В общем, если не вдаваться в подробности, пересажали тогда всю мою компанию где-то через год-полтора. Менты нагрянули буквально через двадцать минут после моего ухода. К счастью, никто меня так и не сдал. Тех, кому уже исполнилось восемнадцать, отправили в тюрьму с немалым сроком, остальных поставили на учёт, кого-то на отработки. Я конечно и переживал за них, и грустил, но, в конце концов, пришёл к выводу, что скучаю не по ним, а по тому адреналину, что испытывал вскрывая очередную машину. Это ахрененное чувство победы, независимости и вседозволенности стало моим наркотиком.              — Ага, — случайно вырвалось у меня. И я добавил, — Драйв, все дела. Адреналиновый наркоман.              — Да, — кивнул Лео, — есть такое, чё спорить. Воровать я не хотел, да и не нужно оно мне было, но жить без этого я уже не мог. Тогда в мою тупую головёшку пришла идея, — а что мешает мне и дальше вскрывать тачки? Или вообще, угонять? Так и началась моя новая жизнь, единственной целью которой стала борьба с самим собой. Я только и думал о том, как вскрыть тачку подороже, тратил на изучение и придумывание новых способов все свободное время, а потом и карманные деньги.              — Тебя могли спасти только пиздюли и психолог.              — Наверное, — пожал он плечами. — Но никто ничего не знал. Я сбегал, когда родители ложились спать, вскрывал очередную машину, катался всю ночь, потом, чтобы не спалиться, заливал бензин и возвращал под утро на место. То, что случилось дальше, стало просто обычным выводом, по другому и быть не могло. Один раз я угнал не ту машину.       Это случилось зимой, я тогда заканчивал девятый класс. Позже я узнал, что следили за мной давно. Просто проверяли, присматривались, ждали, пока оступлюсь. Как выяснилось, у меня аж талант, прикинь?              Я кивнул. Талантливый ты мой. Стоп. Мой? Ох, твою жизнь то мать. Рома, бля, возьми себя в руки. Ты думаешь не о том. Какая разница твой или нет?! Если у него серьёзные проблемы. Надо придумать выход из ситуации и только потом задумываться о будущем.              Я хотел дотронуться до него. Просто передать, что я рядом, что я жалею, что не знал его тогда, что не смог вовремя остановить.              Но я не стал этого делать. Я всё равно не смог бы катнуться в прошлое и всё исправить. Ни в его, ни в своё. А вообще, если бы у меня была машина времени и только один бросок в прошлое... Я бы потратил этот шанс на него. Потому что я точно знаю, что свою хуйню вывезу. И то, что было у меня и не проблема вовсе, а лишь не радостное стечение обстоятельств.              — Машина была дорогая, и мне подстроили аварию. Даже тогда, своим тупым мозгом, я понял, что это подстава, но сделать ничего не мог. Либо выплачивай, либо мы сдадим тебя ментам. А я дебил, больше мамы тогда испугался, чем тюрьмы. Когда мне предложили долг отработать, я согласился не раздумывая. Всё было просто. Мне говорили, какую машину я должен угнать, где и во сколько. В принципе то же самое, чем я занимался до этого, только теперь я не возвращал её хозяину, а отдавал её своему новому начальству.       Со временем машины становились всё дороже, расширялся и район. После восемнадцати мне пришлось ездить за тачками в Рязань, потом в Москву. Но мне помогали, один бы я не справился. Там, — кивнул Лео на рюкзак, что недавно оставлял мне, — одни из самых современных инструментов. Если этот рюкзак попадет не в те руки, меня посадят в тот же день. Мне заранее давали информацию, не только по машине, но и по её хозяину, по возможным трудностям, охране. В общем всё, что нужно. Только вот долг не уменьшался. Счетчик работал быстрее, чем я.              Лео опять замолчал, допивая бутылку пенного.              — Ещё? — предложил я, на что он покачал головой.              — Приходилось брать тачки всё дороже и дороже. Когда мне показали ценник за бугатти, я понял, что это единственный мой шанс вылезти из долга. Одна машина, всего одна чертова машина и я свободен. Как можно было отказаться?              — Никак. Это как последний рывок в соревнованиях. Ты думаешь, что уже всё. Но видишь финиш и у тебя открывается второе дыхание. Но, как я понимаю, это был не конец.              — Естественно, меня опять подставили. К счастью, теперь мне не шестнадцать, да и научился я кое чему. Чуть не сдох правда, зато справился. Почти. За ту царапину мне могли такой долг вписать, что расплачивался б я за него еще лет десять. Но ты меня спас.              Внутри разлилось приятное чувство значимости. Когда хвалят твою работу — это приятно. Но, когда твоя работа спасает чью-то жизнь — это головокружительно. Тем более, что жизнь этого парня стала для меня значить так много.              — Я уже говорил, но я действительно тогда думал всё. Я стану свободным, не буду шарахаться от каждой мигалки, мне не придется жить двойной жизнью. Я подставлял тебя, катаясь к тебе на тех машинах, я знал, что приехать к тебе ещё раз, это, как минимум, навести на тебя подозрение. Вот и хотел, закончить всё, а потом прийти покаяться.              Лео нервно хохотнул и вырвав у меня из рук бутылку, сделал ещё глоток.              — Никто отпускать меня не собирался. Никогда. Мне чётко дали понять, что компромата на меня вагон и тележка. Они знают обо мне всё. Где работают мои родители, где гуляют друзья, куда я хожу тусить по выходным. Про тебя только вот не знают, но боюсь, ненадолго.              Не надо за меня бояться! За себя переживай!              — Также, мне достаточно толсто намекнули, что жизнь моих родных гораздо дешевле, чем деньги, которые я им приношу. Мне, кстати, предложили достаточно лояльные условия — я забираю двадцать процентов от стоимости каждой машины. Выглядит мало, но по факту это большие деньги, учитывая количество угнанных автомобилей. Только вот… Долго ли мне ещё будет везти, если даже ты меня выследил? Сколько мне осталось? Десять лет? Год? День?              — Тут прям с какой стороны не глянь, всё хуёво. Сказать родителям и сбежать — смерть. Послать их на хуй и завязать — смерть. Подставиться и сдаться ментам — тюрьма и не исключено, что смерть. Вывод: любой выбор равен пиздецу. Как из него выйти живыми я хз.              — Если честно, я б уже сам пошел к ментам и сдался, если б не переживал за родных. Да и вряд ли мне дадут самому дожить до суда, слишком много знаю.              Я тяжело вздохнул. Прямо как тогда, когда я кинулся под машину Шмеля, у меня не было идей.              — Ты останешься?              — Ром, ты же понимаешь, что ничего мне не должен? Тебе не нужно во всё это впутываться. Я могу сейчас просто уехать, и всё. Если я не буду к тебе приезжать, на тебя не выйдут.              О, нет, чел. Это не вариант. Даже не будем подобное рассматривать.              — А на хуй тебе случайно не пойти?              — Я серьезно. Нафига тебе это? Ты только начал жить нормально. Я живу одним днём. У меня нет будущего. У нас всё равно ничего не получится, и закончится всё может ахрененной трагедией. Ещё… ещё можно сделать шаг назад.              Нет уж!              — Завались! Не смей, блять! Если ты опять смоешься, я вырежу твое сердце и скормлю собакам.              — Да ты видел меня пять раз в жизни!              И что теперь? Я сам пока не понимаю, почему, но я не могу отказаться.              — Если ты рассчитываешь на моё пение дифирамбов твоей красоте и слезливом признание в любви, то не мечтай.              Ибо я не умею.              — Да ничерта не на это я рассчитываю! — перебил меня Лео, подорвавшись.              — Заткнись, — я протянул руку и с силой надавил на живот парня, возвращая его в лежачее положение. — Я с тобой могу дышать. И это всё, что я скажу. А теперь спать.              Лео взвыл.              — Встретились два шизанутых, называется. Подай мне телефон, там, в кармане пальто.              Я ногой подцепил пальто с подлокотника и зашвырнул в парня. Оно рухнуло прямо ему в лицо. Хах.              — Можешь не благодарить, — серьёзным тоном позволил я.              Ничего не ответив, Лео стянул с себя пальто, достал телефон, и быстро что-то кому-то написал. На мой вопросительный взгляд он пояснил:              — Маме смс скинул, чтобы проснувшись и не застав меня в кровати, не побежала обзванивать морги.              Я молча протянул руку вверх и выключил торшер. Вытянув из-под нас одеяло, укрыл и обнял Лео.              — Спи.              Парень устроился поудобнее в моих руках и, похоже, почти сразу отрубился, так ничего и не ответив. Хера себе скорость!