Ласковая

Его аплодисменты внушили ей столь глубокое отвращение к самой себе, что из глаз едва не брызнули слёзы. Он сидел в одиннадцатом ряду, совсем близко к двери, и во время выступления ей несколько раз удалось уловить, с какой тоской были обращены его глаза к выходу. Желание сбежать читалось на лицах многих. Программа была слегка затянутой, с этим Оля и спорить не стала бы, да и ей самой, наверное, тоже не терпелось отправиться танцевать, но всё же… всё же… А его желание сбежать читалось столь нагло и открыто, почти плевок ей в самое лицо, что внутри всё клокотало от обиды. Аплодировал он громко и усердно. Стоило ей подняться из-за фортепиано, как его ладони хлопнули вместе, и внутри неё взорвалась не просто петарда, а настоящий снаряд, потому что, поймав его насмешливый взгляд, Оля ощутила слабость в ногах. Обняв взглядом весь зал, она так и не смогла отыскать даже близко похожего выражения лица, как у него. Наверное, это было некое высшее мастерство, дарованное лишь ему одному, учитывая, что в очередной раз его взгляд выбил у неё почву из-под ног. Быстро ухватившись за край музыкального инструмента кончиками пальцев, только бы не демонстрировать на всю школу свою слабость, Оля тяжело сглотнула. Вниз по гортани сбежала увлажнённая стеклянная крошка, оцарапав розовые стенки. Будь она чуточку храбрее, то совершенно точно крикнула, а может быть, и попросила, чтобы он прекратил так открыто глумиться над ней на глазах перед всеми. Только сделать этого она не могла, ведь с самого начала он нарёк её трусливым оленёнком, под шкуркой которого сердце трепетать готово и от лёгкого дуновения ветра, и от выскочившего из-за угла первоклассника. С этим Оля ничего не могла поделать, да и ей казалось, что она давно научилась с этим справляться, научилась жить в страхе перед большим миром, и вроде бы даже мир прикипел к ней настолько, что позволял заниматься музыкой, да только… Ей никогда не хватало сил противостоять кому-то до самого конца. Вот и сейчас, придерживаясь за угол фортепиано побелевшими пальцами, она с такой печалью посмотрела на него, что могла поклясться, он заметил. Не то чтобы другим стоило большого труда заметить слёзы в её глазах, но прочувствовать их настоящую причину мог только он. С разбитой вдребезги надеждой и сухими губами Оля закрыла глаза, только бы не видеть его растущее, топкое и ядовитое выражение ликования на лице. Да, да, он в очередной раз оказался прав. Брошенные им как-то слова, будто она хороша только на школьной сцене в актовом зале, превратились в явь. И пусть она простояла там всего лишь пару секунд, и закрыты были глаза, звук аплодисментов въелся в самую кожу, вызывая стойкое желание расцарапать себе руки до крови. Оле даже показалось, что аплодировал он ей с характерным ритмом, будто в каждом хлопке было зашифровано слово, и, если бы только ведущий не поднялся на сцену объявить об окончании концерта, она бы точно разгадала его посыл. Спускалась она оттуда как в потёмках, едва заставляя себя переступать через провода. Оказавшись за плотной чёрной шторой, Оля опустилась на стул, прижала ладони к щекам и поняла, что они у неё влажные. Наспех утирая слёзы, пока никто не заметил, она намеренно громко шаркала ногами по полу, чтобы заглушить свои предательские всхлипы. — Ну зачем вы смотрели на меня так… так?.. — задавалась она обессиленно вопросом, проводя пальцами по закрытым векам. Дай ей чуточку больше времени, она бы непременно нашла определение тому, как именно Глеб смотрел на неё. Ведь это было не просто гадко, а подло и… и ведущий, вернувшись со сцены, так некстати помешал её мыслям, что Оля чуть не взвыла. — Ольга Николаевна, с вами всё хорошо? Вам плохо? Может, воды принести? — искреннее интересовался Петя, пытаясь заглянуть ей в лицо. — Переволновалась просто… давно не играла на сцене, — и, кажется, она пробормотала что-то ещё, всё так же упрямо не поднимая глаза, а после подорвалась и спешным шагом вышла в коридор. «У вас талант, Глеб, делать из меня грязь. Мне это не нравится, совершенно не нравится, не нравится». До учительского туалета она дошла тонущим в грязной луже жёлтым, подгнивающим по краям, листом, что палкой сбила детвора во дворе. Пришлось умыть лицо, потому что тушь оказалась далеко не водостойкой, и под глазами залегли серые кляксы. Она прекрасно знала всю программу новогоднего вечера и точно могла сказать, что сейчас все отправились в спортивный зал, где должны были пройти танцы. Официальная часть закончилась, и совсем как в свои школьные годы Оля не чувствовала никакого предвкушения. Всё вновь было испорчено. В детстве мальчишки как-то выбросили её нотную тетрадь в мусорное ведро, а она полезла доставать. Руки провоняли у неё изрядно, и пришлось отмывать их хозяйственным мылом чуть ли не всю перемену, но даже тогда ей было не так больно, как теперь. Подойдя к окну, Оля устало прислонила лоб к холодному стеклу. Зимний холод казался щекоткой по сравнению с тем холодом, с каким она столкнулась в его глазах. Вот уже как несколько месяцев она боролась, пытаясь выстоять против его масок, но всё в очередной раз оканчивалось её громким поражением. Своё выступление Оля представляла себе иначе. Не сказать, что готовилась она к нему весь день, но перед зеркалом у себя дома провела явно больше часа. Ей бы хотелось, чтобы её внешний вид он тоже оценил, но теперь, почему-то угадывая в отражении стекла цветочный узор кремового платья, Оля показалась себе нелепой. Хорошо хоть от идеи заплести волосы в косы она отказалась, решив их распустить. — Просто он так смотрел на меня!.. так смотрел!.. — повторяла она своему отражению шёпотом, едва сдерживая новую порцию слёз. Своим выступлением ей не удалось тронуть в нём даже толику человечности. Пробегая пальцами по бело-чёрным клавишам, она ясно ощущала с каким дотошным и избирательным леденением Глеб всматривался в неё. Само выступление его не интересовало, Оля знала, что в плане музыки у него не было к ней никаких претензий. Он, скорее, оценивал её как человека, как личность. Следил за движениями кистей её рук, проводил прямую вдоль спины и едва ли не с упоением ловил каждую дрожь её губ. Она старалась скрыть своё волнение, отчего частенько покусывала нижнюю губу. Ну ладно, ладно! С точки зрения эстетики за фортепиано Оля выглядела бесподобно. Глеб признавал её победу только в этом, да и как тут не признать, когда и музыка, и движения её рук, вьющиеся, тяжёлые каштановые волосы, струящиеся до самой поясницы, и сладостное выражение её нежного лица — всё это опьяняло и лишало дара речи, не говоря о том, что на тонкие лодыжки она повязала ленты шоколадного цвета, которые… Глубже погружаться в прекрасное Глеб не стал, боясь захлебнуться, отчего яростно грёб к берегу, чтобы, выжав свою влажную одежду от её красоты, напомнить себе, насколько она жалкая. Признаться, то, с какой надеждой она взглянула на него позже, прося прекратить спектакль, едва не возымело нужный эффект. Глеб давно приметил в ней силу воздействовать на его сердце, но пока оно оставалось в его груди, то и подчинялось только ему. Оле потребовалось ещё несколько минут, чтобы вконец домучить себя мыслями о выступлении в актовом зале. Зачем только согласилась на предложение учеников окончить программу игрой на фортепиано? Хуже от этого ведь стало только ей, потому что все остальные, отыграв свои роли, отправились веселиться, а она… А она всего-то и хотела, что стать к нему чуть ближе, накинув на плечи музыку. Ещё раз умывшись и поправив волосы, Оля глубоко вдохнула и покинула туалет. На особые радости этим вечером она больше не рассчитывала, но после провала с выступлением, когда один только его взгляд вызвал в ней гниение, полагала, что всё самое худшее уже позади. Проходя по пустым коридорам школы, она украдкой бросала взгляды на окна, по ту сторону которых с самого неба просеивал кто-то муку. Во дворе горели фонари и голые деревья отбрасывали на блестящее полотно зловещие тени. Там холод и опасность, голод и мороз, и у неё на душе такая тоска… Из спортзала доносилась громкая музыка, предвещавшая бурное веселье. Будь её настроение хоть немного выше нуля, Оля бы по достоинству оценила убранство и музыку. Но стоило ей переступить порог, как в глазах вспыхнули огни гирлянды, вызывая раздражение, потому что в их свете она увидела его, танцующим рядом с эффектной блондинкой. Казалось, он уже и позабыл о том, до чего довёл Олю каких-то жалких тридцать минут назад. И проведи она в дверях ещё хотя бы секунду, глядя на танцующую непристойно близко пару, как вновь бы заплакала от бесконечной обиды на вселенную. Благо, заметивший её учитель математики, которому было поручено проконтролировать, чтобы небольшая вечеринка старшеклассников прошла без происшествий, увёл Олю к столикам на другом конце зала. — Ольга Николаевна, играли вы сегодня просто замечательно, — стал нахваливать её Игорь Семёнович. — Не подскажите, что именно вы играли? Он держал её за запястье и вёл за собой с такой спешностью, что Оля едва успевала разглядеть лица, что попадались им по пути. Несмотря на то, что многие уехали с родителями на каникулы заграницу, на школьную вечеринку по случаю Нового года пришла добрая половина старшеклассников. В помещении было душно, и вряд ли это столь исправно работало отопление. — Я играла… — Вот и я говорю, что играли вы потрясающе, — вставил Игорь Семёнович, уверенный, что в беседе с женщиной ведущую роль должен занимать мужчина. — Всё же мой десятый «Б» прекрасно справился со своей задачей. Так хорошо устроили всё, что даже и не скажешь, будто это спортивный зал. Нет, вы только посмотрите! Они даже баскетбольные кольца украсили, — горделиво чирикал он. — Да, очень красиво, — согласилась Оля. Воспитание не позволяло Оле оставить своего собеседника столь быстро, несмотря на его докучливость и очередное хвастовство десятым «Б», которые сдали семестровую контрольную на «ура». Своего класса у Оли не было, но что-то подсказывало ей, что будь она чьим-нибудь классным руководителем, то точно так же хвалила бы своих учеников. Она взяла себе парочку бутербродов, чтобы скрасить вечер, но еда казалась пресной. Вынужденно проглатывая кусочек за кусочком, дабы не оставлять хлеб надкушенным, она одним ухом слушала математика. Человеком он был неплохим, но просто не совсем её интереса. В жизни Игоря Семеновича было лишь две страсти: преподавание и его жена. К несчастью, она заболела и не смогла прийти, хотя Оля слышала, что все предыдущие разы она посещала подобные мероприятия, будучи ко всему ещё и выпускницей этой школы. Лет сорока, он выглядел почти что мультяшным: на занятия приходил в коричневых костюмах, но непременно с яркими галстуками и подтяжками. Оля отвечала ему что-то, кажется, не всегда впопад, но это было не так уж и важно. Она внимательно всматривалась в толпу танцующих юношей и девчонок в попытке отыскать того, кого сердце по одной лишь ведомой ему причине страшилось увидеть. Вечер тянулся медленно, а стрелки часиков на её левом запястье тикали с особой грустью. Через музыку пару раз до неё доносилось снаружи завывание ветра, но мурашки по коже выступали далеко не из-за мысли, что придётся возвращаться домой в дрянную погоду. Просто… Просто… а она просто поймала его пару раз в обжимку с девчонкой. В такие моменты она смотрела на него не дольше пары секунд, после чего спешно отворачивалась. «Совсем дура! Чего я вообще ждала, выискивая его тут глазами? В любви ведь друг другу мы не клялись, чтобы…» Оля и сама прекрасно понимала, что у него было полное право развлекаться, как и у всех остальных, но почему-то картинка того, как к нему прижимались чьи-то руки, больно колола в груди. Она считала это жестоким и бесчеловечным, ругала судьбу за то, что та подкинула ей такой вот сюрприз в виде чувств к собственному ученику, которому было плевать на неё. Тут и к гадалке не ходи, Оля и сама прекрасно понимала, что для Глеба была всего лишь учителем и поводом самоутвердиться. И каждый божий день она твердила себе перед зеркалом, что это последний раз, когда её мысли будут заняты его зелёными глазами, и каждый раз перед сном признавалась, что соврала. Глеб весь вечер ловил на себе её взгляды. Она как будто облизывала его со всех сторон, присматривала и оберегала, пока внутри него всё распадалось. Ему хотелось выжечь себе глаза, только бы не видеть её. Она стояла то под стенкой, то в углу, но непременно одинокая и адски красивая. Он танцевал с одной из своих одноклассниц, но расслабиться так и не мог. Стоило ему стать на шаг ближе к удовольствию от танца, как в сознание заползала мысль об оленёнке, который грустил и чуть ли не плакал вновь. Не то чтобы ему было совсем уж плевать на её состояние, но Глеб делал всё возможное, чтобы её любовная хрень прошла мимо него. Ему не пятьдесят лет, нет, он ещё молод и полон бредовых идей, но ума, чтобы понять, что в него влюблены, ему хватало. Да и как здесь не понять, когда она смотрела на него столь пламенно и ярко? Он часто следил за ней, пытался понять, если она на других смотрит с таким же теплом и лаской, и каждый раз утирался положением, что он в полном дерьме. Это же, блять, была оленёнок! Такую, как она, нельзя любить такому, как он. Поэтому будет лучше, если она прекратит вжираться этим своим таким чертовски горячим и охуительным взглядом в каждое его движение. От ощущения её взгляда, ласкающего позвоночник, Глебу хотелось орать. Это может показаться безумием, но он частенько думал о том, что было бы хорошо, вырви ей кто-нибудь язык. Тогда она бы ни за что не смогла найти себе место в этом мире, скрылась бы где-нибудь в своей избушке на болотах, да так бы и сгнила там среди поганок, никем не любимая и… Да блять, эти её глаза! У оленёнка были большие, чистые и бездонные глаза, испепеляющие в нём последние капли выдержки. Глеб часто протирал глаза кулаками, притворяясь, что свет гирлянд действовал ему на нервы, но всё было куда проще, а оттого и неизлечимым. В тех пятнах, что появлялись перед глазами от сильного трения, он на пару секунд растворялся в пространстве и, наконец, терял её из виду. Стоило ему увидеть её в платье, которое шло ей до детской нелепости, как весь его мир содрогнулся и медленно расплавился. Оля выглядела юной и свежей, такой прекрасной и чистой в кремовом платье в цветочек, что Глеб впервые приметил за собой одну маленькую странность: он залюбовался ею. Он наплевал на то, что внутри что-то оборвалось, вот так вот в мгновение ока рухнуло, распалось, и все его мысли сосредоточились на Оле в красивом, вызывающем желание платье. Декольте было совсем неглубоким, но чёртова полоска кружева манила к себе, так манила, манила, манила и манила. Он пялился на неё всё её выступление, мучая себя мыслями о её теле. Дорисовать бы вон там линию, где юбка платья очерчивала тонкое колено, опуститься вниз, пасть к самым ногам и… Глеб ёрзал в кресле, поправляя джинсы. Ещё не хватало, чтобы кто-то заметил его стояк. Перед этим, конечно, он целовался в туалете с симпатичной брюнеткой, но те влажные поцелуи камнем упали на самое дно его памяти. Ему уже это было неинтересно, потому что оленёнок затмила собой саму природу. Страшно было осознавать, что у него стоял на каштановую нелепость с широкими шоколадными лентами на щиколотках, которая стучала пальцами по клавишам на сцене. Это было унизительно и мерзко, унизительно и охуеть как мерзко, как будто под кожу ему впивались обрезки холодного металла. Впервые с таким большим нетерпением он ждал окончания школьной программы. Куда сильнее, чем пойти и передёрнуть в туалете перед танцами, Глебу хотелось закурить. Нужно было выжать из головы все посторонние и ненужные мысли о том, как она играла и как чудесно выглядели при этом её руки. Выйдя на улице в рубашке, желая остудиться от того лихого жара, что она распалила в нём, он быстрым шагом направился туда, где курила добрая половина школы. Они, можно сказать, обнаглели совсем уж вкрай, но лучшего места, чем «точка» на углу восточного крыла, было не найти. Глеб курил под окнами учительского туалета на третьем этаже, чувствуя, что внутри по-прежнему продолжало что-то рваться. Сперва натягивалось до предела, дразнило его, а позже с треском обрывалось, и он как рыба хватал ртом воздух, посылая нахуй её слёзы. Он не хотел, чтобы она плакала там на сцене, и ведь он даже не сделал для этого ничего херового. Да, не сделал, но и ничего волшебного, чтобы порадовать её, он тоже не сделал. — Оленёнок, ты, блять… — он сделал затяжку слишком резко и глубоко. Трескучий мороз пробирался по клеткам кожи, жаля сурово, но не смертельно. — Мне никогда не испытать того, что и ты… вот же сука! А потом были танцы и её надеюсь-никто-не-видит-мой-этот-взгляд, никто, кроме… Ей было приятно сорваться в его взгляде, когда он смотрел на неё без неприязни и грубости. Такое редко случалось, но всё же пару раз было, отчего ей ещё слаще было хранить эти моменты в своей памяти. Стоя в углу зала, опёршись плечом о выкрашенную краской стену, Оля находила в себе силы отругать себя по полной за дурные мысли ревности. Ей, возможно, удалось бы даже довести эту ругань до совершенства, если бы она не заметила приближающегося к ней Глеба. Моментально выпрямившись, она глупо огляделась, не веря, что он направлялся именно к ней. Ей бы сейчас вцепиться в руку Игоря Семёновича, чтобы не свалиться на пол, но, судорожно сжав пальцами пару раз воздух, Оля завела руки от греха подальше себе за спину. «Боже, сейчас же медленный танец! Если он пригласит меня… пожалуйста, Глеб, пригласите меня на танец. Я так хочу танцевать с вами, если бы вы только знали!..» — Оленёнок, что-то случилось? — и голос его мелодичным током ударил по её нервам. — Ты весь вечер вжираешься в меня своими глазами. — Простите, Глеб, — промямлила она, едва шевеля губами. Она смотрела на него, как ненормальная. В её взгляде на тот момент нежность переливалась через веки, затопляя собой пол. Она вновь смотрела на него с той детской, непоколебимой верой в чудо, молча прося не разрушать её. Губы были чуть приоткрыты, едва заметно виднелся ряд зубов, и это выражение на её покорном лице, будто ей ведома тайна жизни, придавало блеск и… когда она глядела на него так, Глеб ощущал себя нищим, потому что она отнимала у него столько сил, ох боже, сколько же сил она отнимала у него. Выстоять перед надеждой в её глазах, не откликнуться на просьбу её глаз, а продолжить и дальше лепить из себя что-то стойкое и бесстрастное — это ли не верх муки? А Оля всё стояла, молчала и чуть ли не дрожала от переизбытка чувств. Ей так хотелось услышать от него те самые слова, сказать в ответ «да» и отправиться танцевать. Ведь в этом нет ничего предосудительного, другие ученики приглашали её на танец, но только с ними всё было не то: всё было дико и неправильно. Ей хотелось станцевать с Глебом, вслушаться в его дыхание, ощутить, как он будет сжимать её ладонь в своей и вести по кругу. Мысли её были где-то далеко в танце, отвечала она на автомате. Ей виделось, что он, красиво пригласив на танец, поведёт её в самый центр, закружит, а после крепко обнимет. Ей так хотелось стать к нему чуть ближе, хотя бы на полшага, который она и сделала к нему навстречу, глядя своими большими добрыми глазами чуть ли не в самую душу. — Я серьёзно. Резкость его тона и непонятно откуда взявшаяся злость заставили Олю вздрогнуть. Марево мечты тут же растворилось, и она поняла, что находится в суровой реальности, где каждый, кому не лень, готов вытереть ноги. Она стыдливо опустила глаза и уже готова была что-то пробормотать, как Глеб опередил её: — Хватит пялиться столь откровенно, а то я ещё подумаю, что ты втрескалась, блять, в меня. «А если и так, что вы тогда мне сделаете?» — Вы говорите глупости, Глеб. Надеюсь, вы не пронесли сюда алкоголь, иначе я не знаю, как ещё объяснить ваши слова, — она проговорила это столь быстро, что он едва разобрал окончания слов. — Мы с этим аккуратно, тебе и Семёнычу не влетит, — насмешливо пообещал Глеб. Правой рукой он вытащил из кармана джинсов край пачки сигарет. — Могу угостить, а то ты пиздец какая напряжённая. Правда, — он сделал паузу, оглядывая её сверху вниз, и Оля была уверена, что его взгляд за что-то зацепился настолько, что аж споткнулся, потому что далее он добавил совсем уж безрадостно и вымученно, — сомневаюсь, что ты знаешь как пользоваться зажигалкой. Оле и самой стало интересно, что такого Глеб мог увидеть в ней, что у него даже изменилось выражение лица. Она спешно опустила голову вниз в попытке лучше разглядеть себя, но ничего предосудительного не выявила, а когда подняла взгляд, застала уже его удаляющуюся спину. Сбитая с толку, она ощутила себя афишей на столбе, которая вроде бы и красивая, но всё равно никому не нужная. Вот и Глеб подошёл к ней явно не для того, чтобы купить билет в её жизнь. Вручив ей добавочную порцию унижения, он скрылся в толпе, а Оля продолжила дальше стоять в углу, где её до этого оставил ещё и Игорь Семёнович. Ему позвонила жена, и он вынужден был отлучиться, и теперь Оле хотелось, чтобы он не приходил ещё как минимум час, потому что так быстро прийти в себя ей не удастся. «И если я афиша, то было бы здорово, замажь меня кто-нибудь чёрной краской, только бы перестать быть частью этого мира». До конца вечера Оля дожила без происшествий. На Глеба она больше не пялилась, потому как он ушёл. Когда она это поняла, сердце её тоже ушло куда-то вглубь, и внешний мир казался не более чем шумом. Кое-кто из девчонок помог ей убрать оставшуюся еду в столовую, но вот проверить классы на этаже было поручено лишь ей одной. К подобному Оля уже привыкла, учитывая, что по большей части её занятия проходили вечером и перед уходом она всегда проверяла классы на своём этаже. — Ольга Николаевна, вы берёте два верхних этажа, а я два нижних. Встретимся внизу и домой, — прикрывая широкой ладонью зевок, Игорь Семёнович посмотрел на часы. — На акцию в магазине всё же никак не успеть, а жаль. — Акцию? — Ну да, с восьми до десяти вечера в магазинчике у моего дома действует акция на торты. Но вы не берите в голову, это не так уж и важно. Помните: я жду вас внизу и домой, — напомнил он ей и для пущего эффекта постучал пальцами по стеклу наручных часов, явно призывая поторопиться. — Вы не ждите меня, Игорь Семёнович. Мне же ещё надо будет к себе забежать переобуться. — А, точно-точно. Тогда прощаюсь с вами здесь. После Оля ещё долго думала, почему не могла просто притвориться, что обошла свои этажи, ведь проверять всё равно никто не стал бы. Гадала, помогло бы ей это избежать того, что она сделала тем вечером. Она не жалела о своём признании в любви, но всё же ей хотелось, чтобы выглядела она при этом достойно, а не со слезами на глазах и разбитой головой. Напевая себе под нос мелодию детской песни, Оля заглядывала в пустые классы, выключала по необходимости свет и торопилась дальше. И вот в очередной раз распахнув настежь дверь, её глазам предстала обычная обстановка учебного класса, и всё было бы хорошо, если бы до её слуха не донеслось приглушённое всасывающее движение и последующее за ним чавканье. У учительского стола она обнаружила тех, кого меньше всего ожидала увидеть. Да, ей не хотелось видеть, как кто-то будет отсасывать Глебу, и да, она не ожидала, что это будет делать идущая на золотую медаль, лучшая ученица школы. Звук открывающейся двери не сразу привёл «парочку» в чувства. Полина, сидя на корточках с вывалившейся наружу пышной грудью, сделала пару движений головой вверх-вниз. Пальцы Глеба были зарыты в её густые рыжие локоны на самой макушке, явно направляя и заставляя заглотить глубже. Несколько верхних пуговиц на его рубашке были расстёгнуты, а джинсы приспущены вместе с нижним бельём. Он первым заметил Олю, так как сама Полина стояла к двери в пол-оборота. Оля вся побледнела, её губы задрожали, и, прежде чем Глеб успел выругаться, она сбежала. Остановившись лишь на втором этаже у своего кабинета, ей удалось немного перевести дух. Примчавшись сюда на всех парах, лёгкие её готовы были разорваться, а сердце стучало слишком быстро и явно не от бега. Её губы что-то шептали, видимо, о том, что вечер оказался до безумия ужасным, а на душе прибавилось ран. Всё же она и представить себе не могла, что душевная боль может обжигать огнём настолько безжалостно. На кончике языка вертелись вопросы обвинения, но почему-то все они были в собственный адрес. Ну, конечно, только полная идиотка могла надеяться, что её любят в ответ. Она всего лишь его грёбаная училка, которую едва половина учеников ставит во что-то. Всего лишь училка, которая, по его словам, настоящая прилипала и зануда. Да, Оленька, ты всего лишь училка, которая сбежала подобно маленькому ребёнку, стоило в комнате раздасться шороху. Она, может, и не испугалась того, что увидела там, но обида снесла в её голове все здравые мысли, вынуждая бежать как можно дальше. С новыми силами ворвавшись в свой музыкальный класс, она рухнула трупом на стул за учительским столом и принялась непослушными пальцами развязывать ленты на щиколотках. На них впору сейчас повеситься, найти бы только подходящий крюк и мешок храбрости, чтобы решиться на подобное. Нет, Оля подобного никогда не сделает, у неё для этого слишком тонка кишка. Она, скорее, выберет удел страданий на всю жизнь, чем прекратит всё одним махом, оборвав свою жизнь столь уродливо. Переобувшись, наконец, в ботинки и сложив балетки с лентами в пакет, она запихала туда и сумочку и спешным шагом направилась к двери. Закрыла класс на ключ, мысленно прокляла себя, развернулась и уже собиралась уйти, как её окликнули. — Оленёнок, погоди. Никогда в жизни ещё её руки не дрожали так сильно, как в тот момент, когда пальцы, судорожно сжимая ключ, пытались вставить его в замок. Вновь хотелось сбежать, скрыться, да боже мой, как минимум ей хотелось провалиться под землю, только бы не слышать его приближающиеся шаги. Это было выше её сил, и Глеб, наверное, понимал это, потому что смотрел на неё с каплей жалости, но не принимал: им необходимо было поговорить. — Ну вот куда ты опять пытаешься сбежать? — он подошёл к ней со спины совсем близко, и Оля могла поклясться, что почувствовала запах мятной жвачки из его рта. — Надо поговорить. — Позже, — бросила она резко, пытаясь вырвать запястья из его рук. — Я сейчас не в состоянии говорить. Пустите меня, Глеб. Я сейчас не могу. Пустите! Пустите же! — чуть ли не навзрыд тараторила она. Признаться, она мечтала, как он бы стал обнимать её, и она ощущала тепло его тела, наслаждаясь чувством защищённости. Так где же это чувство? Куда оно запропастилось? И да, она прекрасно ощущала всю твёрдость его худощавого тела, чувствовала его пальцы у себя на запястьях, вдыхала запах, но… Оля понимала, что он загнал её в ловушку, и эта мысль так сильно хлестала по сознанию, что её пальцы разжались, и на пол с глухим звуком упали пакет и ключ. Она рывком дёрнула руки вперёд, ухватилась за ручку двери и принялась с остервенением дёргать её, будто она в какой-то момент могла поддаться напору и открыться. — Я никому ничего не скажу. Довольны? Не скажу! — в какой-то момент она уже перешла на крик. Слова пачкали горло, но она продолжала выплёвывать их наружу, лишь бы её услышали и оставили сейчас одну. — Никто не узнает, я обещаю. Только оставьте меня. Уйдите, Глеб, уйдите. — Как же ты меня заебала, — глухо прорычал он ей на ухо. В следующий момент она толком и не поняла, что именно случилось. Просто в одну секунду перед глазами у неё всё завертелось, а после голову прошибло острой болью, а на своих плечах она ощутила его руки, что вдавливали её в стену. Господи! Она даже и представить себе не могла, что за всю жизнь кто-нибудь будет смотреть на неё с такой яростью, как в тот момент смотрел Глеб. Оля ощутила себя не просто пустым местом, но самой настоящей помойкой, которая существует, но при этом никому не нужна, которую никто не полюбит из-за смрадного запаха. — Отпустите меня, пожалуйста. Мне страшно, — призналась она несчастным блеянием. Сердце едва не заходилось в истерике, готовое разорваться на мелкие кусочки. От напряжения в голове шумело, а может, то была боль физическая, ведь Оля ясно различила, как вниз по затылку на шею потекло что-то неприятное и, наверное, красное. Рядом с дверью в её класс висела огромная картина в тяжёлой раме, к которой её и приложили с силой. Оля выглядела мёртвой и нереальной. На её лице отразился неподдельный ужас: как будто ещё минута, и она перестанет существовать, уйдёт из этого мира, не оставив после себя и крошки воспоминания. Мраком казалось вот так вот исчезнуть из жизни, после себя оставив пустоту. И вновь эти её гребаные глаза, всасывающие в себя глубоко-глубоко, словно там воронка, и эти её расширившиеся зрачки-дыры, ну точно дыры, или колодцы, в которых падать вечность, — Глеб смотрел на неё и сходил с ума. От её дрожащих рук мутнело в голове. Он впервые сталкивался с истерикой подобного рода и чувствовал себя гадко. Собственное бессилие перед стихией её чувств пугало. На душе скребло что-то, и кости трещали от мысли, что он довёл её до такого состояния. Её распахнутые глаза, полные слёз, засели слишком глубоко внутри, чтобы картинку её, распластанной по стене, можно было выкопать из своего нутра. Беззащитная, до чёртиков напуганная, Оля была полностью в его власти, но взорваться салютом Глеб не торопился. Ему тоже было страшно, как и ей. Это чувство, липкое и студёное, облепляло его со всех сторон. В глотке шелестел перегной усталых осенних листьев, по спине мурашки. Если бы можно было разбирать человека, как конструктор, все детальки Глеба давно пошли бы в мусорное ведро, — он был совсем безнадёжным, бесчеловечным. — Мне плевать, что ты можешь рассказать, а о чём, блять, молчишь. Можешь пойти и растрепать всей школе и дойти даже до директора, сочинив красивую историю о том, как я трахал чей-то рот. Мне на это насрать, — ненависть внутри него клокотала подобно горной реке. Наверное, именно поэтому он не удержался и встряхнул её за плечи, как куклу. В детстве Оля любила играть в куклы, вышивала им из старых кусков ткани платьица и мечтала о большом кукольном домике. Теперь она выросла и сама стала куклой в руках того, кто не ценил человеческую жизнь, но к которому у неё были… чувства. — Что же вы тогда от меня хотите? — с опаской спросила она, не смея посмотреть ему в глаза. — Я видел, как ты пялилась на меня. Весь хуев вечер не сводила с меня своих огромных глаз, и там в классе ты стояла и смотрела на меня так, будто… — то ли Глеб не находил слов, чтобы описать её взгляд, то ли, наоборот, боялся произнести вслух. Может, скажи он это сам, то это могло бы стать реальностью и тогда ему точно ни за что не избавиться от омерзительного чувства, что расползалось в груди. — Оленёнок, послушай меня сейчас очень внимательно. Ты меня никак не возбуждаешь. Как женщина ты для меня не существуешь, у меня даже не было мысли подрочить на тебя. — Поняла, я поняла вас, Глеб, — смиренно согласилась она. — Теперь отпустите меня. Я больше не побеспокою вас. Что-то в её голосе насторожило его. Глеб попытался заглянуть ей в лицо, но она так старательно прятала его, что в конечном итоге ему пришлось схватить её пальцами за подбородок. — Оленёнок, ты что, влюблена в меня? — его вопрос прозвучал пришибленно и неловко, как неумелое проклятие. — Т-та, — едва размыкая дрожащие губы, ответила она. Глеб на миг опешил, не зная, что сказать. Пальцами он продолжил сжимать ей подбородок и делал это через силу, потому что подушечки вдруг стало жечь холодом. Она смотрела на него с таким отчаянием, как будто по его вине рухнул целый мир. Её мир, наверное, и рухнул в тот момент. — Оленька, я… — Уходите, Глеб. Я прошу вас, уходите. Возможно, это был первый раз, когда он послушался её с первого раза. Ему всего-то лишь и хотелось, чтобы она и думать забыла о чувствах к нему, а тут оказалось, что… оказалось, что он в полном дерьме, потому что Оля медленно сползла вниз по стенке, обняла колени руками и принялась плакать. Он не оборачивался, чтобы не умереть на месте от её разбитого вида, но точно был уверен, что она раскачивалась на месте, уткнувшись лбом в изгиб локтя. Такая себе маленькая точка, заброшенная временем и покрытая пылью, одинокая и изрешеченная.